Диптих

      Утро следующего дня принесло Хане еще больший испуг и погрузило в пучину отчаяния, потому что отец так и не открыл глаза. Проснувшись, первым делом маленькая Тиба чихнула из-за пыли, забившейся в нос, и помчалась в угол, где на узкой кровати всю ночь ворочался отец.       За прошедшие часы цвет его лица выровнялся — исчезла мертвенная бледность, однако под глазами появились тени, а губы стали сухими и бескровными. Судя по мерной вздымающейся грудной клетке, отец спал — Хана робко потрясла его за плечо, протянув жалостливое:       — Папа...       Но Масуо не отреагировал. Тонкий детский всхлип пронзил тишину хижины и осел на пол, испачканный грязью, которую семья Тиба принесла с собой из леса. Кумы нигде не было видно — на столе Хана различила миску, в которой был вчерашний ужин: при виде жирного и холодного мяса к горлу подступила тошнота.       Из-за пелены слез Хана не заметила, как скривились губы отца, когда она решительнее затормошила его, умоляя проснуться. Ей не нравился ни лес, ни эта хижина, ни тем более ее владелец, однако Масуо продолжил оставаться пугающе равнодушным к попыткам дочери прервать его сон.       За спиной Ханы гулко скрипнула дверь. Девочка в страхе оглянулась и тут же инстинктивно сжала руку отца ладошкой — Кума, возникший на пороге, недобро уставился на нее и жестом велел отойти.       Хана нехотя подчинилась. Она с нарастающим волнением наблюдала, как мужчина бросил в чашку со сколотой ручкой травы и залил их горячей водой, которую он принес с собой — через приоткрытую дверь в хижину проник запах дыма и жженого дерева, — а после, аккуратно приподняв голову Масуо, заставил его выпить содержимое чашки.       — Что это? — не выдержала Хана. — Что вы ему даете?       Кума только мотнул головой и жестом показал, что трогать отца не стоит, тяжело поднялся и направился к ветхому комоду, стоявшему у противоположной стены. Хана опасливо отступила в сторону стола и нервно схватилась за бумагу, чем заслужила одобрительный взгляд.       Скрипнула дверца ящика, и в руках Кумы оказалось массивное ружье. Хана, сглотнув, во все глаза уставилась на него — черное и громоздкое, оно все равно выглядело как игрушечное в огромных ладонях Кумы.       Он ткнул пальцем в миску с едой, а потом указал на лес и ружье.       — Вы идете на охоту? — догадалась Хана. Кума кивнул и показал на рисунки. — Мне нужно рисовать?       Еще один кивок и кривая улыбка, — слабая и неуверенная, будто он забыл, как правильно улыбаться. Хана послушно потянулась за упаковкой с фломастерами и положила перед собой чистый лист — ее взгляд не отрывался от центра бумаги до тех пор, пока дверь снова не скрипнула.       Она подняла глаза. Кума ушел — в окно виднелась его широкая спина в ярко-желтой куртке. Отец по-прежнему тихо посапывал, пребывая в глубоком сне — тенью соскользнув со стула, Хана решительно зашагала в угол комнаты, откинула в сторону пыльный старый ковер и подняла крышку люка.

***

      Утром на недавнее присутствие Хайтани намекал лишь слабый отголосок парфюма и стойкое ощущение тепла где-то в грудной клетке, — что-то внутри Ханы разгоралось, стоило ей вспомнить, как уютно и безопасно в его объятиях. Это ощущение — концентрированное, тягучее, как патока или мед, — разливалось по всем венам, будоража нервы.       Хана догадывалась, что оно означает — неминуемый конец. Одна ее часть — осколок прежде нежной души, — замирала, украдкой перебирая в памяти вчерашние моменты, смакуя их снова и снова, но вторая... Вторая — животная, звериная часть, целью которой было выживание любой ценой, — кричала об угрозе.       Процесс уже начался, и единственное правильное сейчас — сбежать, обрубив все то, что зарождалось между ними. Исчезнуть, испариться, оборвать все связи — только так можно было уберечь себя от страшной боли в дальнейшем.       Диван рядом с ней был пуст.       Оглядевшись, Тиба заметила плед, заботливо наброшенный на нее, и чужой пиджак, висящий на спинке стула. Подавив желание прикоснуться к ткани, Хана мгновение помедлила, борясь с искушением залезть в карманы, — победил голос разума, твердивший о том, что она не найдет там ничего интересного.       Вместо разгадывания чужих тайн Хана подошла к окну и задумчиво уставилась на улицу: шел мелкий противный дождик, вынуждая прохожих ежиться и втягивать голову в плечи. Она любила такую погоду: когда небо скорбело о ком-то, безостановочно проливая слезы. Ей была знакома эта скорбь — Хана скорбела по прошлой и будущей себе: той, кем не стала и той, кем никогда уже не будет.       Иногда она позволяла себя небольшую вольность: думала о том, кем могла бы вырасти, если бы не та хижина в лесу. В ее мечтах неизменно возникал женственный силуэт, развевающиеся на ветру волосы и легкая, летящая походка — у той, другой Ханы непременно была бы улыбка на лице и беззаботный смех.       Но в оконном стекле отразилось совершенно другое лицо. Почти чужое — иной раз Хана подолгу смотрела на себя в зеркало, разглядывая тусклую зелень глаз и силясь рассмотреть крошечный огонек внутри зрачка. Хотя бы слабую искорку — напоминание о том, что она еще жива, — но внутри таилась только беспросветная тьма.       Выживать — сложно, жить — еще сложнее, — философски изрек голос. — С последним ты точно не справляешься.       Хана поморщилась и взмахнула рукой, будто отгоняла назойливую муху. Где-то в мастерской зазвонил телефон, вырывая Тибу из несбыточных фантазий о счастливом будущем.       — Черт возьми, все утро тебе звоню, — прорычала Тошико, едва Хана ответила на звонок. — Какого хрена? Я уже собиралась ехать к тебе, подумала, что что-то случилось!       — Кое-что действительно случилось, — отозвалась Хана с легкой улыбкой.       Мобильный она отыскала на полу — он валялся рядом с незавершенной картиной, на которую Тиба старательно не смотрела, прекрасно понимая, что после вчерашнего она не выдержит еще одного эмоционального всплеска.       — Что?       — Кто-то пытался проникнуть в мою квартиру.       — Чего, блять? — выдохнула Тоши.       Из сотового понесся водопад нецензурной брани — Муракава перестала сдерживать себя, выражая эмоции ярко и красочно, совсем не стесняясь в выражениях. Немного успокоившись, подруга перешла к расспросам — Хана старательно отвечала, а после выслушала вердикт: оставаться одной ей ни в коем случае нельзя.       — Я приеду к тебе после обеда, — деловито заявила Тоши. — Посмотрю замок, а еще следует установить щеколду и заняться поисками того урода, который напугал тебя.       — У меня нет столько денег, чтобы нанять тебя в качестве детектива, — вяло отшутилась Хана.       — Тебе как подруге скидка, — рыкнула Тошико. — Убийство вообще бесплатно организую. Ран что-нибудь пообещал тебе? Охрану или что-то в этом роде?       "Я не позволю никому навредить тебе", — пронеслось в голове его обещание.       — Он сказал, что займется этим, но про охрану ничего не говорил, — послушно ответила Хана и почти воочию увидела, как Тоши, сидя у себя на кухне, презрительно скривила лицо. — Но он и не обязан.       — О, прекрати, меня сейчас стошнит, — выпалила подруга. — От Хайтани не убудет, если он выделит пару человек! Ты хотя бы представляешь масштабы его власти?       — Но он не выделил. Знаешь, что это означает?       — Что он полное дерьмо? — живо подсказала Тошико.       — Прекрати, — одернула ее Хана. — Нет, я не про это.              — Только попробуй опять завести свою речь о том, что никто никому ничего не должен, а ты всего лишь пишешь для Рана картину, — угрожающе зашипела Муракава и добавила еще несколько непечатных выражений.       Где-то в отдалении послышался хрипловатый смех Санзу, оценившего красочность "комплиментов". Хана тоже тихо хихикнула, прикрыв рот рукой — в ругательствах Тоши проявляла особую изобретательность: уж чего-чего, а терпения ей всегда не хватало, зато вспыльчивости было в избытке.       Слушая подругу, Тиба бродила по квартире, прижав телефон к уху и натыкаясь рассеянным взглядом на стены. Он мгновенно изменился, став потрясенным, когда Хана заметила, что ткань, прячущая картину в углу мастерской, лежит неровными складками.       Волна жара прошлась по всему телу при догадке о том, что Ран видел полотно.       Изучал.       Чувство стыда и паники захлестнуло с головой: уши заложило, сознание отрезало от реальности — голос Тошико стал тихим, почти неслышимым.       На цыпочках Хана подошла к картине и всмотрелась.       Да, тебе не показалось, — начал ёрничать внутренний голосок. — Он видел, все видел.       Но что он понял?       Ничего, — тут же ответил невидимый собеседник. — Ты хорошо постаралась. Лес, мужчина в желтой куртке с мешком... Что там можно понять? Очередные бредни творческой личности.       Но ощущение, будто бы Хана оказалась совершенно голой посередине многолюдной площади, никуда не исчезло.       Тиба прикусила губу до отрезвляющей боли — дело было очень плохо. Таким, как Ран — чрезмерно любопытным, упрямым, не знающим отказа, — всегда удается вычленить самые неприглядные детали; они идут по следу, точно гончие, учуявшие запах добычи.       — Хана, ты там умерла? Что молчишь? — недовольно засопела Тошико, у которой иссяк запал.       — Я здесь.       — Приеду после обеда, захвачу Мирай с собой.       — Отлично, буду ждать, — Хана попрощалась, пообещав вести себя хорошо, запихнула мобильный в карман брюк, и дотронулась до ткани, поправляя складки, будто это могло что-то исправить.       Пальцы ощутили прохладу и гладкость шелка; в голове само по себе вспыхнуло воспоминание, точно ярко загоревшаяся лампочка — вот Хана стоит перед небольшим прудом, чьи берега заросли густой травой по пояс, а поверхность укрыла ряска, и рассматривает свое отражение в неподвижной стоячей воде. Течения нет, но черты лица дрожат и расплываются, как некачественное видео — через мгновение со дна пруда на Хану смотрят чужие глаза.       — Хана.       Ей чудом удалось удержаться от вопля, когда кто-то дотронулся до ее локтя. Резкий поворот, шаг назад в испуге — и целых две секунды на то, чтобы понять: это Ран.       Ран, который каким-то чудесным образом оказался в ее мастерской.       — Ты что здесь делаешь? — страх выплеснулся наружу в гневном крике.       Хайтани лишь невозмутимо приподнял правую бровь, больше впечатлившись не криком Ханы, а ее поведением — с ним было что-то не так.       — Я взял ключи и съездил за завтраком. В твоем холодильнике ничего съестного не нашлось.       В знак доказательства он потряс в воздухе бумажным пакетом, от которого — Хана машинально втянула носом воздух, и Ран резко изменился в лице, — исходил стойкий аромат выпечки. Очевидно, Тиба настолько погрузилась в собственные мысли, что не услышала, как Хайтани открыл входную дверь и прошел в мастерскую — настолько, что потеряла бдительность, став беспечной.       Это злило сильнее, чем то, что Ран разгуливал по ее квартире как у себя дома.       — Замок поменяют, — тем временем продолжил Хайтани, недобро улыбаясь. Он наконец понял, что было не так с ее поведением — в момент, когда Хана принюхалась, она повела себя в точности как дикий зверь. И ее прыжок, когда он коснулся ее локтя — мгновенная попытка уйти в сторону и развернуться лицом к опасности, будто она каждый день ей подвергалась, — натолкнул его на очень нехорошие мысли.       — Замок меняли недавно. Тошико сказала, надо установить щеколду, — ответила Хана, не подозревая, как близко Ран подобрался к разгадке ее тайны.       На кухне Тиба демонстративно уселась за стол, сложила руки перед собой и бросила на Хайтани выразительный взгляд: хочешь завтракать — займись этим сам. К ее удивлению, Ран спокойно достал содержимое пакета, разложил по тарелкам и направился к кофемашине, которая послушно загудела после нажатия кнопки.       Хана уткнулась лицом в ладони, пряча лицо.       — Взял всего понемногу.       Перед ней с тихим звяканьем опустилась тарелка.       — Тебе нужно поесть, — настойчиво сказал Ран.       Машинально Хана прислушалась к себе, но не обнаружила внутри ничего, что протестовало бы против просьбы Хайтани. Никакой фальши — он продолжал заботиться о ней и делал это искренне, будучи действительно заинтересованным в том, чтобы она поела.       — И, между прочим, я не жду «спасибо», — ехидно приметил Ран, усаживаясь напротив и ставя на стол две крохотные чашки.       В воздухе разлился горьковатый аромат кофе. Есть и пить не хотелось, но Хана, сдавшись под внимательным взглядом Хайтани, сделала глоток и поморщилась — слишком крепкий.       — Умница, — одобрительно кивнул Ран. Следующая его фраза вынудила ее поперхнуться и едва не выплюнуть содержимое рта на стол: — Ты уверена, что тебе не нужно к врачу?       — Нет, — она возмущенно уставилась на него. — Не нужно.       — Твое поведение вчера было странным, — примирительно произнес Хайтани, в последний момент заменив то слово, которое хотел сказать изначально.       Сумасшедшая, он хотел сказать — сумасшедшая, — залился тонким смехом голос.       — Ты безотрывно смотрела на картину, будто впала в транс, — продолжил Ран, — и никак не реагировала на мое присутствие. А потом упала в обморок.       — Это из-за стресса, — вяло отмахнулась Хана. — Чья-то попытка вломиться в мой дом ведь считается за травмирующее событие?       Желания спорить не было — та часть, что осталась от прежней Ханы, настойчиво просила принять помощь и сдаться — лучше всего прямо в руки Хайтани.       — Тогда тебе тем более стоит показаться врачу. У меня есть хороший специалист, — вкрадчиво сообщил Ран.       Хана негромко рассмеялась. Специалист, который — она была уверена, — через секунду после ее ухода позвонит Хайтани и в подробностях перескажет детали встречи?       — Спасибо за беспокойство, — в ее голосе хрустнул лед, — но мне правда не нужна помощь. Я в порядке.       Какая же ты лгунья, Господи, — завопил голос внутри ее черепной коробки. — А врать — нехорошо!       Хана заскрежетала зубами, еле сдерживаясь от того, чтобы не осадить невидимого собеседника вслух. Да, она не в порядке, но она будет — как только закончит с картиной.       — Упрямая, — Ран недовольно дернул подбородком, — будь по-твоему. Но если ты передумаешь...       Повисла многозначительная пауза. Хана кивнула.       — Я обязательно обращусь к тебе.       Никогда в жизни.       Лгунья, лгунья, лгунья, — запел голосок.       — Рад, что мы договорились, — судя по волнам недоверия, исходящим от него, Ран не поверил ей. Хана вымученно усмехнулась — тяжело, когда знаешь правду. — Я бы задержался еще немного, но мне пора. Увидимся вечером.       Хайтани уже поднялся, собираясь направиться к выходу, как у Тибы вырвался совершенно дикий вопрос — один из тех, что задавать нельзя.       — А ты? Ты... Ходишь к специалисту?       Он остановился. Его спина напряглась так, будто он услышал щелчок затвора.       Хуже этого было бы только прямое: «А души убитых тобой посещают тебя по ночам? Призраки толпятся возле изголовья кровати, жадно рассматривая твое лицо?».       Неуместность и нелепость вопроса Хана осознала сразу же — еще до того, как воздух вокруг сгустился в преддверии грозы. Никогда прежде она не ощущала эмоции Рана столь ярко — целый коктейль из злости, удивления и возмущения.       Но ему хватило самообладания повернуться и ответить:       — Нет.       — Почему? — Хана с идиотским упрямством продолжила цепляться за единственную ниточку.       Знала, что нужно остановиться, но не могла.       — Потому что в этом нет нужды, — предельно вежливо сказал Ран, пряча за спокойным тоном раздражение.       — Нет нужды с такой работой? — из горла вырвался смешок. Кого он пытается обмануть, притворяясь всесильным? — Тогда как ты справляешься?       — Я теряю смысл беседы, Хана, — Ран поджал губы. — С чем я должен справляться?       — Справляешься со стрессом, — растерянно прошептала она.       — О каком стрессе ты говоришь? — любезно уточнил Хайтани. — Иногда приходится нервничать из-за людей, не оправдывающих мои ожидания, но в целом я бы не назвал это стрессом.       Не может быть, — отрешенно подумала Хана.       Может, — злорадно хмыкнул внутренний голос.       — Я говорю про убийства, — Тиба устала ходить вокруг да около. — Ты убиваешь других людей и делаешь это с такой же легкостью, как выпиваешь чашку кофе.       Губы Хайтани тронула слабая улыбка.       — А, вот ты про что, — протянул он.       И Хана поняла: ее опасения оказались верными. Ран не лгал — ему действительно не нужна была помощь. Он был просто... Убийцей. Вот и все.       — Я бы не назвал их людьми, — задумчиво произнес Хайтани, стряхнув несуществующую пылинку с рукава пиджака. — Но раз тебя так интересует этот вопрос... Что, по-твоему мнению, я должен чувствовать?       — Вину? — прохрипела Хана. — Сожаление?       Ран фыркнул.       — То есть я должен стыдиться того, что успел выстрелить первым? Раскаиваться, что оказался быстрее и умнее своего потенциального убийцы? Жалеть, что не дал себя убить?       — Всегда ли ты убивал в случае угрозы? — парировала Хана.       — Конечно, нет. Но все, кто вступают в игры с законом, автоматически становятся врагами друг другу. Я просто не жду, пока кто-то схватится за пистолет — достаю его первым.       — Тот мужчина на встрече...       — Знал, что неуважение не сойдет ему с рук. Хотя обычно я более мягок, — признал Ран. — В тот раз настроение было плохим.       — Ты оправдываешь убийство своим плохим настроением? — изумилась Хана. — А если оно у тебя испортится, когда рядом буду я?       — Мне нравится, как ты все сводишь к себе, — одобрительно ухмыльнулся Ран. — Тебе того парня жалко или ты опасаешься за свою жизнь?       Она прикусила губу.       — Это нормально, — очаровательно улыбнулся Ран. — Тебя не трону. В отличие от других, ты нужна мне. А он был бесполезен — что изменилось после его смерти? Ничего. Даже его коллеги не стали требовать мести.             Хана уставилась на него с ужасом в глазах, который только позабавил Рана. Он качнул головой, будто сетуя на ее глупость, и добавил:       — Я следую одному правилу в жизни — делаю то, что хочется. Попробуй, и станет гораздо проще.       — Разве ты не подчиняешься кому-то еще?       Глаза Рана чуть сузились. Хана довольно дернула уголком рта, — нашла его слабое место, — но в следующее мгновение ее ужас возрос многократно.       — Иногда для того, чтобы править, нужно подчиняться, — со злостью ответил он. — Важно лишь то, кто в конце окажется на троне.