Диптих

      Любопытство — не порок, — любила приговаривать мать Ханы, гладя девочку по голове и радуясь ее многочисленным расспросам. Маленькая Тиба росла любознательной и смышленой — многие вещи она схватывала на лету, — ее интересовало буквально все: начиная с того, где спят бабочки и заканчивая вопросами о затерянных во времени цивилизациях.       Но иногда незнание — счастье. Как бы сложилась ее судьба, не открой она тогда люк? Может, через пару дней им с отцом удалось бы вернуться домой, и самым страшным в памяти остались бы только дождь и вынужденная остановка в хижине — и, как о плохом сне, Хана забыла бы об этом приключении через пару лет.       Но плохой сон преобразился в настоящий кошмар наяву, стоило детской руке приподнять тяжелое кольцо и потянуть крышку вверх. Из мрачного и непроглядного нутра пахнуло плесенью — к стойкому запаху сырости примешивалось еще что-то кислое и неприятное. Зажав второй рукой нос, Хана прищурилась — внизу слабо тлел огонек от свечи, которого едва хватало на то, чтобы осветить один угол.       И в этом углу что-то было. Живое. Бесформенная серая груда, которая зашевелилась, услышав звяканье металлического кольца.       Ужас поглотил Хану с головой, как огромная пасть гигантского чудовища. Парализованная страхом, она всматривалась в сгустки теней и шевелящийся комок, не понимая, что это, пока до ее ушей не донесся слабый, осипший голос:       — Помоги мне.       Детский голос.       Страх, цепко сжавший Хану в своих объятиях, стал понемногу отступать, благодаря чему она смогла внимательнее разглядеть дальний угол. Груда тряпья вновь зашевелилась — глаза Ханы округлились, когда она поняла, что под ворохом одеял и тканей находится обычный человек.       Девочка.       Такая же, как сама Хана — лет десяти-двенадцати на вид: бледное, изможденное лицо, спутанные черные волосы, заплетенные в две неряшливые косы.       — Помоги мне, — снова позвала она и попыталась приподнять руку.       Сглотнув, Хана осознала, почему девочка просит помощи — тоненькие, как веточки, запястья обхватывали массивные кандалы, цепь от которых была привинчена к стене.       В темном, пропахшем безнадежностью и загнивающей жизнью подвале Кума держал ребенка на цепи, как дикое животное.

***

      — Я ничего не понимаю, — Тошико забралась с ногами на диван и, захватив со столика бокал с вином, покрутила его в руках. — Кто-то пытался вломиться к тебе в квартиру, так?       Хана молча кивнула — ее рот был занят огромным куском сыра, который она активно пережевывала.       — Ты не подходила к дверному глазку, не смотрела, кто этот смельчак?       Хана замотала головой.       — Может, хотя бы в окно выглянула? — с надеждой уточнила Тошико и, получив отрицательный ответ, тяжело выдохнула. — Ясно.       — Я была в ужасе, — Тиба наконец справилась с сыром и запила его вином. — Мне казалось, что он вот-вот ворвется в квартиру, и я думала только о том, что мне некуда бежать.       — Ран молодец, — расщедрилась на похвалу Мирай, которая почти всю беседу что-то энергично печатала в телефоне. — Быстро приехал.       — Я все же не понимаю твоей логики: как приятно поужинать с Раном Хайтани — так нет, а как звонить ему, когда тебе выламывают дверь — так с радостью, — пробубнила Тошико, сделала глоток и скривилась. — Что за кислая мерзость? Есть что-нибудь покрепче?       — А ты чего такая нервная? — Мирай заблокировала телефон и с подозрением уставилась на подругу. — Хана вон сидит спокойная, как удав, а ты с момента, как мы встретились, постоянно чем-то недовольна.       — Со мной все в порядке, — оправдалась Муракава, вскакивая с дивана и направляясь к холодильнику с вопросом: — Почему мы так скромно сидим? Вы меня извините, но один сыр я есть не могу.       Хана прищурилась, глядя на нервничающую подругу. Вид у нее был такой, словно она вот-вот лопнет от тайны, теснившейся внутри — зная Тошико, Тиба была уверена, что долго хранить молчание она не сможет.       Оставалось лишь надеяться, что тайной окажется что-то хорошее, а не новость о том, что они с Санзу взорвали заправочную станцию или разгромили какой-то бар.       — Ты уходишь от темы, — Мирай нахмурилась.       — Вообще нет. Хана, это французские пирожные, которые ты прячешь от нас? — бодро воскликнула Тошико. — Тебе не стыдно?       — Их Ран привез, — оживилась Хана, которая и забыла про утренний завтрак. — Тащи сюда.       — Благослови его Господь, — с умилением пробормотала Тошико, вцепившись в коробку. — Может же, когда хочет.       — Да, пирожные точно лучше, чем его оценка картин Ханы, — заявила злопамятная Мирай. — Только одними пирожными он не отмажется.       Она повернулась к Хане и с мстительным огоньком в глазах сказала:       — Не вздумай прощать его за вкусный десерт. Хайтани вообще нельзя давать спуску!       — Ты поэтому старательно выбираешь дизайн для ресторана Риндо? — с невинным выражением спросила Тошико. — Хочешь показать ему, кто здесь хозяин с помощью нового цвета стен?       Хана хрюкнула в коробку с пирожными, пытаясь не засмеяться в голос. Возмущенная Мирай сдвинула брови и, скрестив руки на груди, показательно надула губы.       — Ну, знаешь, теперь я точно снесу тот фонтан!       — Это предательство, — ахнула Тошико.       — Все вопросы к Риндо, — задрала нос Хино. — Хочешь, я пришлю тебе по почте кусочек плитки.       — Бессердечная!       — Постройте себе свой! Это, на секундочку, общественное место!       — Так и скажи, что вы просто завидуете нашей фантазии!       — Чего? — завопила Мирай. — Да я ваши шутки про ремень до сих пор выслушиваю!       Хана сползла по спинке дивана вниз, пряча лицо за бокалом красного и умирая от смеха — Хино и Муракава, будучи упрямыми, продолжили спорить до появления молний в глазах, пока Тиба пыталась совладать с хохотом. Гостиная, наполненная возмущенными криками, сладковатым запахом новых духов Тошико и постоянным писком телефона Мирай, которой кто-то безостановочно писал сообщения, внезапно показалась Хане самым уютным и счастливым местом на всей Земле.       Подруги все еще спорили, притворно сердясь и сдерживая смех, а Хана смотрела на них: беззаботных, расслабленных, прячущих улыбки за бокалами. Время замедлилось; потом это мгновение станет всего лишь короткой секундой или вовсе сотрется из памяти, но сейчас, глядя на них, Хана остро чувствовала, насколько важен этот простой, обыденный миг. Как бы ей хотелось еще сильнее растянуть его или поймать в бутылку, чтобы в любой момент можно было вернуться сюда — снова услышать громкий хохот Тошико и шутливые угрозы Мирай.       — Чего зависла? — повернулась к ней Муракава. — Замечталась о Ране?       Хана в ответ фыркнула и потянулась за мобильным — кто-то прислал сообщение.       — Это Хайтани? — Тошико устроилась поудобнее в предвкушении новостей, а Мирай положила голову к ней на колени, тоже глядя на Хану глазами, полными любопытства.       — Может, — Тиба разблокировала экран и улыбка сползла с ее лица, как краска, на которую плеснули растворителя.

«Зря ты пустила его к себе в дом»

***

      В крошечной забегаловке на пересечении двух улиц было тесно, жарко и невыносимо воняло прогорклым маслом, что вызывало желание быстрее покинуть это место. Несмотря на отвратительное амбре, народу здесь было столько, словно на двери висела табличка «бесплатно» — Рану, честно говоря, не верилось, что кто-то действительно мог платить за здешнюю еду.       Брезгливо отдернув руку от столешницы, на которой виднелись остатки соуса после предыдущего клиента, Хайтани медленно закипал от ярости — тот, с кем у него была назначена встреча, опаздывал на добрых пять минут.       Ран, вообще не привыкший ждать, изводил самого себя заманчивыми картинами мести, не обращая внимания на недовольные и подозрительные взгляды других посетителей. Обычно он старался одеться поскромнее, однако сегодня времени катастрофически не хватало — уехав от Ханы, он успел заскочить к себе домой, чтобы принять душ, и тут же направился в офис, где его закрутило в круговороте дел.       Терпение истончалось подобно дымке тумана с каждым новым порывом ветра — к счастью, когда Ран мысленно уже приговорил чрезмерно любопытного парня, то и дело глазеющего на него из-под жутковатой на вид бейсболки, в кафе бочком протиснулся Тодо Ёшида.       Неуверенно осматриваясь, он неуклюже добрался до стойки, сделал заказ и присел к Рану за столик — так, словно они были незнакомы.       Губы Хайтани сжались в тонкую полоску.       — Ты собираешься есть это при мне? — свистящим шепотом спросил он, кивнув на нечто, обильно политое соусом, чтобы скрыть неприятный запах.       — Я не успел пообедать, — огрызнулся Тодо, заметно нервничая.       Исполнительный и ответственный работник почти всегда — за исключением тех редких случаев, когда Хайтани требовалась информация из полицейской базы данных; сегодня Тодо нервничал сильнее обычного.       Он был невысок, худ и бледен лицом — глаза его постоянно бегали по сторонам, выискивая любую подозрительную деталь. Как и многие из тех, кто скрывал какой-то секрет, Тодо был маниакально подозрителен — вот и сейчас он тревожно огляделся перед тем, как достать из портфеля тонкую папку.       — Надеюсь, ты не умрешь от отравления, — скривился Ран. — Искать тебе замену у меня нет ни времени, ни желания.       — Я, — вскинулся было Тодо, отняв взгляд от портфеля и тут же замолчал — на лице Хайтани расцвело красноречивое выражение, свидетельствующее о том, что еще одно слово — и Тодо умрет вовсе не от отравления. — Я нашел то, что ты просил. Откуда у тебя вообще эта картина? Кто ее нарисовал?       — Не твое дело.       Ран демонстративно протянул руку вперед, требуя, чтобы папку вложили ему в ладонь, хотя мог был взять ее и сам. Тодо уныло подчинился, пробормотав:       — Просто любопытно... Это дело отличается от других. Мужчину на фотографии, которую ты прислал, зовут Котору Оябуса, и шестнадцать лет назад он был главным подозреваемым в деле по похищению ребенка.       — Ребенка? — Ран прищурился.       — Девочка. Момо, — пояснил Тодо, быстро заглатывая лапшу. — Котору скрылся сразу после ее исчезновения, тем самым вызвав еще большие подозрения.       — Он жив?       — Его так и не нашли. Ни его, ни девочку, — Тодо потянулся за салфеткой и промокнул жирные от соуса губы. — В папке есть вся информация по этому делу, но там негусто.       Тоненькая папка жгла ладонь — Хайтани не терпелось быстрее ознакомиться с ее содержимым, что только усиливало желание покинуть забегаловку; бросив на стол пару купюр, Ран поднялся и направился к выходу, не удостоив Тодо словами прощания.       В машине он закурил сигарету, мельком отметив, что ткань костюма впитала в себя отвратительный запах дешевой еды, и жадно впился глазами в первый лист. Фотоснимок был неудачным, но сомнений не оставалось: именно Котору Хана изобразила на картине, которую спрятала в углу мастерской.       Но что он значил для нее?.. При каких обстоятельствах они вообще могли встретиться?       Следующей была фотография похищенной Момо Ито — худенькая девочка угрюмо смотрела в камеру, чем-то напомнив Рана самого себя в детстве. Он тоже смотрел на мир волчонком — пока еще слабым, но точно знающим, что имеет право на него.       Тодо не соврал — информации действительно было мало. Шестнадцать лет назад Момо была похищена прямо из дома, пока родители были в гостях — и до сих пор ее судьба оставалась неизвестной для всех, кроме Рана. У него не было ни малейших сомнений — девочка с фотографии давно мертва.       Котору Оябуса за месяц до похищения Момо пережил страшную трагедию — у него погибла дочь, которая ходила в один класс вместе с Момо. Несчастный случай, после которого Котору изменился — это отмечали и соседи, и друзья. А затем убитый горем отец исчез — в тот же день, что и Момо.       Хайтани отшвырнул папку на соседнее сиденье — хотя легче было бы ее сжечь, потому что ничего полезного он не узнал. В полиции считали, что Котору потерял рассудок после гибели единственного ребенка — и похитил Момо, очевидно, желая то ли заполнить пустоту в сердце, то ли отомстить миру, забравшему у него дочь. Но как, черт его раздери, со всем этим связана Хана?       Ран еще раз пролистал бумаги — бесполезно. Они жили в разных городах, у них не было ничего общего — воображение отказывалось представлять обстоятельства, при которых Хана могла встретиться с Котору. Разве что... Тот лес.       Перед глазами встало искаженное страхом лицо старухи, безостановочно повторяющей: «Вернулась не она, зло, зло вернулось...».       Зло.       Ран усмехнулся, встретившись взглядом с собственным отражением в зеркале заднего вида — вот как выглядело настоящее зло.       Хана на злодейку не тянула — только на жертву. В их с Раном истории — так точно. Ему вспомнился сладковатый вкус ее губ, отдающий прохладной водой и ядовитым запахом краски, неестественно расширенные зрачки в обрамлении травянисто-золотой радужки, хрупкость тела — она была такой тонкой и уязвимой в его руках, что Рану казалось — вот-вот переломится пополам, хрустнет, как стебелек, зажатый в пальцах.       Хайтани прикрыл глаза, не в силах больше смотреть — даже для него самого собственный взгляд казался слишком тяжелым и неприятным.       Очевидно, из оставшихся в живых только Хана могла пролить свет на эту туманную историю. Любопытство Рана достигло своего предела — он сжал руку, беспощадно комкая листы, на месте которых скоро окажется Тиба. Если не заговорит.