Диптих

      Девочка казалась хрупкой и бестелесной, как призрак. Ужас боролся с любопытством — в конце второе пересилило, и Хана осторожно спустилась по шаткой лестнице вниз, готовая броситься наутек при малейшем шорохе.       Запах сырости и чего-то скисшего раздражал обоняние, темнота давила на глаза, заставляя напряженно щуриться — почти на грани паники Тиба приблизилась к пленнице, закованной в кандалы.       — Как ты здесь оказалась? — вырвался глупый вопрос.       Девочка вскинула голову. Ее кожа выглядела серой и тусклой, глаза — безжизненные и темные, точно дно колодца.             — Котору похитил меня, — проговорила она слабым, неуверенным голосом. — Он издевается надо мной и морит голодом.       Взгляд Ханы упал на миску, с которой Кума вчера спускался в погреб — в ней виднелись остатки чего-то неаппетитного.       — Меня зовут Момо. Пожалуйста, освободи меня, — пленница всхлипнула и затряслась. — Я больше так не могу, не могу...       Хана бросилась к ней и попыталась отпереть замок, надежно удерживающий Момо — прочное железо, разумеется, не поддалось.       — Ключ, — пробормотала Момо. — Котору носит ключ на шее. Укради его... Пожалуйста, я не выдержу больше — лучше умереть!       — За что он так с тобой? — шокированная Хана смотрела на пленницу с сочувствием и страхом. В ее голове никак не укладывалось, что в мире существует подобное — что кто-то может творить такие страшные вещи, мучая ребенка и держа его на цепи, как зверя. — Почему?       — Я не знаю, — прорыдала Момо. — Он болен... Он хочет меня убить. Ты не представляешь, на что он способен... Нам надо бежать.       Тиба встрепенулась.       — Мой отец, он наверху, но он спит уже второй день. Мы пошли в поход и заблудились, — принялась объяснять она, — промокли и папа заболел. А теперь он не встает, только спит и все! Кума дает ему какие-то отвары...       — Он и его хочет убить, — убежденно зашептала Момо. — Он его убьет, а тебя будет мучить вместо меня! Вот почему он так смотрит — ждет, когда я умру, и тогда мое место сможешь занять ты.       От ужаса Хану затошнило. Волны паники накатывали, не давая дышать — она попыталась еще раз освободить Момо, испытывая только одно желание — как можно быстрее покинуть эту хижину и оказаться дома, но цепи были прочнее любых надежд.       — Ключ, — Момо подняла на нее лихорадочный взгляд. — Я немного понимаю в травах. Освободи меня и я смогу помочь твоему отцу. Лица своих родителей я уже забыла... Укради ключ. Котору крепко спит — подкрадись к нему ночью и забери ключ.

***

      Настроение у Санзу было подозрительно хорошим. Закинув длинные ноги на стол, он часто-часто моргал — отчего взгляд так и притягивался к его чересчур длинным ресницам, — и подкидывал в правой руке спелое красное яблоко, выглядевшее как тот самый отравленный фрукт из сказки — настолько неестественно красивым оно было.       — Хайтани, — спустя пять минут упорного игнорирования Харучиё не выдержал. — Как там поживает твоя совесть?       Ран поднял глаза — слегка покрасневшие от длительного чтения, — и молча уставился на Санзу.       — Скончалась в муках? — продолжал разглагольствовать тот, подбрасывая яблоко. Пара огрызков и острый нож, предназначенный вовсе не для чистки фруктов, лежали возле его локтя. — Иначе я не вижу другой причины, по которой ты продолжаешь использовать моих людей для слежки за Ханой Тиба.       — Мне напомнить, как на прошлой неделе ты украл моего водителя, потому что твой отвозил Тошико на какую-то встречу? — бровь Рана плавно изогнулась, подчеркивая возмущение, звенящее в голосе.       В ответ Санзу расплылся в нахальной улыбке и подбросил яблоко чуть выше, ловко поймав его другой рукой.       — Мне можно.       Хайтани только закатил глаза, не реагируя на ребяческие выходки Харучиё. Он прекрасно понимал, что тому плевать, кого и как использует Ран — просто потребность Санзу защищать Майки и «Бонтен» вылилась в один большой недостаток: он хотел знать все и вся. Буквально.       — Вот скажи, — яблоко взлетело в воздух, — чего ты прицепился к этой художнице? Ты же ее даже не трахаешь. Что в ней особенного?       — Это я и пытаюсь выяснить, — произнес Ран себе под нос — шелест бумаг все заглушил. И чуть громче ответил: — Ничего. Она забавная.       — Забавная, значит, — Санзу поймал яблоко и крепко сжал. — Понимаю. Художниц у тебя еще не было, да? Все эти творческие муки, терзания, бонусом твой собственный портрет — понятно, что тебя привлекло. Но Хана — подруга Тошико.       — И? — буркнул Ран. Разговор начал его утомлять, не успев даже начаться. — Хочешь прочитать мне лекцию о морали и дружбе?       Санзу содрогнулся всем телом от притворного ужаса.       — Я? Хайтани, с тобой все в порядке? Видишь ли, — яблоко снова отправилось в полет, — Тошико точно расстроится, если ты поломаешь ее подружку. Все эти сопли, слюни, патетические вопросы «как ты мог, он же твой друг»...       Харучиё поймал фрукт и скривился так, словно разглядел в нем червяка.       — Очень хлопотно, — пожаловался он. — Не хочу, чтобы мое безоблачное счастье осложняло что-то кроме моих выходок.       — Не понимаю, о чем ты. Хана работает на меня. Временно, — подчеркнул Ран.       — Все ты понимаешь, — в глазах Санзу появился нездоровый блеск. — Сегодня она работает на тебя, а завтра плачет на обломках своего уютного маленького мирка, который ты, как варвар, разрушил и поджег обломки. Вроде бы так твои игры заканчиваются, нет?       — Тут другое, — возразил Ран и поморщился. Проклятый Санзу, когда хотел, здорово умел разговорить даже без своей любимой катаны.       — Возможно, — тонкие губы растянулись в змеиной ухмылке, подчеркивая узкие полоски шрамов — ему шло. — Вы не укладываетесь в привычную мне систему «хищник-жертва».       — О чем ты? — насторожился Ран, откладывая бумаги в сторону. Санзу ответил ему гадким взглядом, так и кричащим о том, что просто так Харучиё со своими секретами не расстанется. — Выкладывай.       — Просто Хана... Как бы это выразить? — Санзу приложил указательный палец к уголку губ, будто и вправду пытался подобрать нужное слово. — Необычная. Нестандартная, я бы сказал.       Хайтани напрягся. Харучиё мог узнать все, что выведал сам Ран, но тогда бы он вряд ли сидел с таким довольным лицом.       Нет, было что-то еще. Что-то, благодаря чему рожа Санзу сияла ярче граней алмаза, на который попал луч света.       — Что ты знаешь? — потребовал он. — Говори.       — Женщины очень болтливы, — Санзу хитро прищурился. — И любят, когда их слушают, пусть даже они и рассказывают какие-то глупости: например, историю знакомства с подружкой.       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чем болтает Санзу — Ран резко откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло от такого обращения; его лицо стало равнодушным — исчез даже намек на любые эмоции. Если бы в кабинете находился Риндо, знающий брата лучше всех, он бы без колебаний заявил, что Ран чертовски напряжен и готовится услышать что-то, что ему не понравится.       — Ты в курсе, что Хана подверглась нападению какого-то чокнутого мужика, который попытался то ли изнасиловать ее, то ли похитить — я особо не вдавался в детали, — поинтересовался Санзу. — А Тошико услышала крик и спасла ее?       Ран уже собрался скупо кивнуть, как Харучиё добавил, последний раз подкидывая яблоко в воздух:       — Такую версию событий они всем рассказывают.       — А какая подлинная? — тут же спросил Хайтани.       — Тошико действительно спасла человека в тот день, — с умилением проговорил Санзу, с быстротой молнии хватая нож, лежащий на столе. — Но не Хану, а несостоявшегося насильника.       Яблоко накололось на острие с влажным хрустом — лезвие вошло ровно в сердцевину. Улыбнувшись, Харучиё безжалостно вонзил зубы в красный спелый бок.

***

      — На дворе двадцать первый век, женщины уже могут здороваться первыми и не стесняться проявлять инициативу, Хана, — ехидничала Тошико. — Позвони ему сама! И потом, ты же пишешь для него картину — разве сложно придумать повод?       Хана задумчиво надкусила яблоко, закидывая ноги на журнальный столик.       — А вот заедать стресс я тебе не советую, — нравоучительно продолжила Муракава. — Не хочешь звонить — тогда напиши.       — Обычно это моя реплика, — заметила Хана. — Что написать?       — Да хоть поэму, — великодушно разрешила Тошико.       — Я двух слов связать не могу, — закатила глаза Тиба. — Только берусь за ручку — мысли сразу путаются.       — Бумага все стерпит, — глубокомысленно изрекла Тоши. — Вспомни тот роман, что мы читали недавно...       — Я только о нем забыла, — возмутилась Хана и яростно откусила сразу половину фрукта. — Не буду я писать. Закончу картину — тогда сообщу.       — Струсила? — победно воскликнула Муракава. — Я так и знала!       — Ты что, пытаешься меня на слабо взять? — с кислым лицом пробубнила Тиба. — Со мной такое не пройдет, знаешь ли.       — Попробовать стоило, — хмыкнула Тошико. — Ладно, может, мне приехать? Тебе не страшно одной?       Это так мило, — шепнул внутренний голос, — она ведь догадывается, но все равно пытается позаботиться о тебе. Как будто ты стоишь этой заботы.       Голос гаденько захихикал. Хана прижала ледяную руку ко лбу, чувствуя, что голова сейчас лопнет, как перезрелый арбуз от легкого нажатия ножа.       — Не надо. Ты и так провозилась со мной весь вчерашний вечер, к тому же, — Хана бросила быстрый взгляд в сторону коридора, где в темноте серебром сверкнула массивная щеколда толщиной с ее запястье, — никто точно не сможет взломать замок.       — Можно выбить дверь или пробраться через окно.       — У меня пятый этаж.       Муракава громко фыркнула, выражая свое презрение — ее и десятый бы не остановил, реши она добиться желаемого.       — Звони, если что, — на прощание пустилась в напутствия Тошико. — Можешь сразу Рану. Глядишь, он еще чего привезет — пирожные были потрясающими.       Хана рассмеялась.       — Хорошо. Тоши... Ничего не хочешь мне сказать?       — Эм, нет. А что я должна сказать? — совершенно фальшивым, деревянным голосом уточнила Муракава.       — Да нет, ничего, — окончательно развеселилась Хана, удостоверившись, что подруга точно что-то скрывает. — Мне показалось, наверное.       Сбросив звонок, она еще минутку постояла у окна, улыбаясь собственным смешным мыслям — воображение рисовало загадочные варианты того, что пряталось за новой тайной Тошико, — а потом направилась в мастерскую.       Картина черной дырой красовалась в центре, неизбежно притягивая взор — даже отвернувшись, Тиба ощущала, как неприятно покалывает кожу на затылке, словно бы кто-то пристально смотрел на нее.       Почему «словно», — издеваясь, протянул голос в ее голове. — Ты знаешь, что кто-то действительно смотрит на тебя. Ты создала эту картину. Там, в глубине шкафа, в чернильной темноте...       — Хватит! — выкрикнула Хана, вскидывая ладони к вискам.       Ее тонкий, непривычно визгливый вопль нелепо повис в тишине пустой мастерской, залитой искусственным светом.       Никаких чудовищ. Только она, Хана.       Сделав глубокий вздох, Тиба процедила:       — К черту это все, — и решительно схватилась за кисть.       Краски расползались по холсту, ведомые ее рукой — как послушная глина в пальцах, они покорно принимали разную форму и меняли оттенок, повинуясь нажатиям и взмахам. Лоб Ханы покрыла испарина — сконцентрировавшись на стыках паркета, кропотливо прорисовывая каждую черточку, она старательно отводила взгляд от главного предмета — шкафа.       Массивный, с распахнутыми дверцами, чуть наклоненный вперед, из-за чего он смотрелся пузатым — шкаф гостеприимно показывал свое черное нутро, приглашая заглянуть внутрь. Тиба прикусила нижнюю губу, чувствуя страх — он принадлежал не ей, а Рану.       Юному Рану, который прятался в глубинах деревянного монстра, среди скрипа старых дверок и вороха женской одежды, пропахшей сладкими духами. Вчера, проводив подруг по домам, Хана долго смотрела на свой телефон — тот молчал невыносимо громко, а день уже давно закончился: ночь вступила в свои права, оставив на небе отпечатки в виде россыпи мелких звезд.       Хайтани так и не дал о себе знать — ни вчера, ни сегодня. Он покинул ее квартиру утром, сгорая от гнева — и теперь молчал, будто наказывая Хану за лишние вопросы. Раньше ее бы это не тронуло — напротив, Тиба бы вздохнула с облегчением, с благодарностью принимая неожиданную передышку, — но после их поцелуя что-то изменилось.       Что-то в самой Хане. Словно ее защитный панцирь треснул, и сквозь щель теперь проникал холодный ветер — нужен был кто-то, кто бы смог заслонить ее от ледяных порывов.       Не кто-то.       Ран.       И ей было страшно это осознавать. Из утреннего разговора Хана вычленила главное — Хайтани чрезмерно амбициозен. Он не будет довольствоваться малым — все или ничего. И если «все» ему не достанется, то он уничтожит то, что имеет.       Она опустила руку с кистью и отошла на шаг, придирчиво выискивая взглядом несовершенства.       Но картина была ужасающе прекрасна. И почти завершена — Хана украдкой посмотрела в угол, где под тканью пряталась ее личная трагедия, и достала телефон, чтобы узнать время — почти шесть вечера.       Пальцы торопливо забегали по экрану — сообщив Хайтани, что его заказ практически готов, Тиба отправилась на кухню, собираясь дождаться ответа вместе с чашкой кофе.       Она допивала четвертую, но телефон по-прежнему молчал.