Диптих

      В подъезде не горели лампы. Сделав глубокий вдох, Хана достала телефон, включила фонарик и направилась к лестнице — в пустом и темном помещении звук ее шагов эхом отскакивал от стен и множился, поднимаясь вверх. На четвертом этаже она остановилась — липкое чувство чужого взгляда между лопаток вынудило замереть и тщательно прислушаться.       Ничего. Где-то этажом выше хлопнула дверь. Хана медленно, точно любое движение выдавало в ней мишень, поставила правую ногу на ступеньку. Затем другую.       По-прежнему тишина.       Открыв дверь, Хана юркнула внутрь, тут же захлопывая массивную створку — и с облегчением опустилась прямо на пол, осознав, в каком напряжении пребывала со встречи с Санзу. Прислушалась — в подъезде раздались чьи-то тихие шаги. Вкрадчивые, еле слышимые — идущий точно не хотел быть обнаруженным.       На тебя объявлена охота, — голос подобрал идеальный момент, чтобы уколоть Хану, прозвучав в тишине особенно четко. — И ты знаешь, что если не защищаться — умрешь. Таков закон выживания.       Умирать Хана не планировала — ни тогда, ни сейчас. Странные сообщения, призванные напугать ее, вызывали только досаду и раздражение — некто кружил вокруг нее, как стервятник, изводя посланиями и прочими выходками вместо того, чтобы напасть в открытую. Словно знал, что в честном бою проиграет.       Облизнув пересохшие губы, Тиба поднялась. Ей следует сначала разобраться с картиной, а после — с преследователем.

***

      — Рассказывай, — Ран стряхнул пепел в изящную чашку с затейливым рисунком; тон его был радушным и даже довольным.       Дозу, сидящий перед ним, нервно сглотнул. Он Хайтани еще ни разу не огорчил, но все бывает впервые — хотя, честно говоря, Дозу надеялся, что этот день никогда не наступит. Приятная улыбка на лице Рана внушала нелепые надежды на то, что пронесет — потому, откашлявшись, Дозу сразу выдал главное:       — Его зовут Ичиро Анагава. Год назад он предпринял попытку изнасилования в отношении Ханы Тиба. Освободился месяц назад, снял квартиру в соседнем доме с Ханой.       — Сообщения — его рук дело?       — Да. Он продолжает следить за ней, но не всегда. Окна его квартиры выходят прямо на подъезд Тибы, в том числе и на ее окна тоже.       Ран вспомнил тщательно задернутые шторы в квартире Ханы.       — Почему такой маленький срок? Что там в уголовном деле?       Дозу замялся, осторожно подбирая слова.       — Видите ли, в материалах почти ничего нет. Известно, что Ичиро сначала доставили в больницу. О пострадавшей упоминается мельком.       — А Тошико Муракава?       — Не упоминается вообще. Дело как будто подтерли, — бледнея, признался Дозу. — Я не смог... У меня недостаточно власти, чтобы узнать больше, но кому-то очень не хотелось, чтобы подлинная история стала известна всем.       Улыбку с лица Рана как ветром сдуло. С силой затушив окурок в чашке и уродуя белые бока, Хайтани нервно дернул уголком рта.       — Подтерли, говоришь, — он выдохнул. — Кому-то не хотелось...       И он даже знал, кому.       — Что делать с Ичиро? — осмелился спросить Дозу. — Он вроде как представляет опасность.       Ран задумчиво побарабанил пальцами по столу. Убивать его рано — еще может пригодиться, но и оставлять в покое — тоже не вариант.       — Придержите его пока в квартире, — наконец решил Хайтани, поднимаясь из-за стола. Дозу вскочил следом. — Без особых увечий.       Оставив за спиной кланяющегося помощника, Ран направился в офис, мысленно злясь из-за того, что Харучиё все же обошел его на поворотах. В кабинет Санзу Хайтани вошел без предварительного стука, сел в кресло, скрестив руки на груди, и молча уставился на коллегу.       — Что? — насмешливо вздернул бровь Харучиё.       — Ты засранец, — отчетливо проговорил Ран. — Нельзя было сразу сказать, что дело у тебя?       Санзу пожал плечами, не переставая довольно улыбаться.       — Так ты и не спрашивал.       — Где дело? — мрачно осведомился Ран.       Улыбка Санзу не давала ему покоя. Причина, по которой он вообще влез в ту историю, ясна — Тошико. Но почему он так доволен?..       Ран знал вещи, которые заставляли Харучие маниакально тянуть в широкой улыбке губы, но не понимал, как одна из них могла быть связана с Ханой.       — Вот, — как фокусник, Санзу извлек из стола папку, чем заслужил еще один гневный взгляд.       Знал, что я приду, — Ран прикусил щеку со внутренней стороны, борясь с приступом смеха. Иногда Харучиё напоминал ему ребенка — сейчас он с детской непосредственностью наблюдал, как Хайтани пробегается глазами по строчкам, ожидая реакции на прочитанное.       Уже через минуту Ран вопросительно поднял глаза на Санзу, пребывая в легком недоумении.       — Если есть вопросы, задавай, — предложил Харучиё. — Быстрее будет. Я это дело хорошо изучил.       — Она разодрала ему горло? — с неверием уточнил Хайтани.       — Вцепилась зубами, да, — довольно кивнул Санзу. — Не перекусила, естественно, она же не зверь, но потрепала знатно. По словам Тошико, кровищи было немерено. Ичиро отправили в больницу, в ходе лечения начались осложнения и он потерял голос.       — Вот почему сообщения, — пробормотал Ран, закрывая папку.       Фраза Харучиё о нестандартной схеме хищник-жертва тоже стала ясна.       Санзу откинулся в кресле, забросил руки за голову и весело подметил:       — Если ты собираешься мчаться спасать Хану, то я бы лучше остановился и посмотрел.       — Тебе своих развлечений мало? — оскалился Ран. — Могу подкинуть парочку дел.       — Не надо, у меня завтра торжественное событие, — отказался Санзу, подняв глаза к потолку, — и, раз уж я о нем вспомнил... Надеюсь, все обойдется без эксцессов.       Ран рассеянно кивнул, думая о своем. Кажется, он почти нашел разгадку к головоломке под названием «Хана». В детстве она пережила насилие — оставалось неясным, какого рода, потому что кроме шрама на ее ноге Хайтани не заметил других следов. Сексуальное?..       Ран скривился. Педофилов он относил к категории настолько больных людей, что искренне полагал, что им даже место в специализированных учреждениях не положено — лучшим вариантом будет выстрел в голову.       Контакт Ханы с преступником, похитившим ребенка, частично объяснял ее эмпатичность. Но целиком картина не открывалась — оставались крохотные кусочки пазлов, которые могла рассказать только она.       — Хайтани, — Санзу окликнул его, когда Ран уже практически вышел из кабинета. — Не лучше ли тебе оставить ее в покое? Даже безобидные существа могут причинить вред, если ткнуть их в больное место.       — Не волнуйся, я найду к ней подход, — сухо процедил Ран.       Санзу покачал головой.       — Это ты о любви и заботе говоришь? Глупости, Хайтани. Все, на что было способно твое сердце, уже досталось Риндо, а больше у тебя ни черта нет.       Ран не стал возражать, просто молча выйдя из кабинета.

***

       Ужасающе-прекрасная, точно Медуза Горгона, она стояла на подставке в самом центре мастерской, затмевая остальные полотна, небрежно разбросанные по углам. Хана отступила назад, разминая уставшие мышцы шеи, внимательно всмотрелась в изображение придирчивым взглядом, ища огрехи — и не находила.       Она превзошла саму себя, но была этому не рада. Инстинктивно Хана чувствовала, что написанное ею послужит во благо злу — созданная по прихоти Рана картина способна лишь причинять боль. Не о таком она мечтала, становясь художницей. Возможно, будь она наполнена светом, ее произведения могли бы приносить людям другое — радость, счастье, восторг. Но как дать то, чего в ней нет?       Она не чувствовала себя пустой. Скорее, заполненной липким черным мазутом — тягучим, черным, как грех, который невозможно отмыть. Даже если бы ее вывернули наизнанку, выскребли бы жесткой щеткой — в трещины давно уже просочилась тьма. Уродливая серая паутинка на теле, видимая лишь самой Хане.       И голосу в ее голове.       На первый взгляд картина казалась безобидной. На первый.       Задержавшись на секунду, любой зритель испытал бы легкое беспокойство, которое вскоре переросло бы в навязчивый страх, а после — в животный, панический ужас, вытесняющий любые другие чувства. Хана могла бы гордиться собой, но вместо этого она жалела того, кому предназначено полотно.       Встряхнувшись, словно это могло помочь развеять разрушительное ощущение чужого взгляда, Тиба покинула мастерскую с намерением не заходить в нее следующие дней пять — маслу нужно высохнуть.       Утренние лучи пробивались сквозь шторы, ровными узкими полосами ложились на пол — встав на одну из них и чувствуя, как кожу ласкает теплое солнце, Хана бросила взгляд в окно. Вовремя — возле подъезда остановилась знакомая машина.       Внезапно захотелось закурить. Распахнув створки, она щелкнула зажигалкой, наблюдая, как из автомобиля вышел Хайтани, сделал пару шагов к двери и резко остановился, будто почуяв что-то — он невольно напомнил ей сторожевого пса, — поднял голову и посмотрел прямо на нее.       Поразительная интуиция, — усмехнулась Хана, выпуская облачко серого дыма. Оно заволокло чужое лицо внизу призрачной дымкой — и на мгновение сквозь пелену проступило другое, искаженное в гримасе боли: распахнутый в яростном крике рот, кромка белых зубов, перепачканных в крови.       Хана отшатнулась, замахала рукой, разгоняя дым. Затушила сигарету и направилась в прихожую, шлепая босыми ногами по полу. Стоило ей щелкнуть замком, как дверь раскрылась, впуская Рана — тесное пространство мгновенно наполнилось запахом нагретой солнцем тканью и лайма.       — Доброе утро? — Хана с претензией выгнула брови, принюхиваясь.       — Я был занят, — выдохнул Ран. — Приехал сразу к тебе.       Язвить мгновенно расхотелось. Хана вгляделась в его лицо с оттенком усталости, цокнула языком и пошлепала на кухню, нарочито громко топая.       — Проходи. На картину решил посмотреть? — бросила она, не оборачиваясь. Ткнула в кнопку кофемашины, оперлась о столешницу, выдыхая скопившуюся внутри злость.       — Я же сказал, что приехал к тебе, — с раздражением повысил голос Хайтани.       Хана обернулась и скрестила руки на груди.       — Зачем? — подчеркнуто равнодушно уточнила она. — Просто интересно: ты пропадаешь на несколько дней, не отвечаешь на мои сообщения, а потом объявляешься, как ни в чем не бывало. Я должна прыгать от радости?       — Это что, наша первая ссора? — с ухмылкой спросил Ран. — Тебе бы еще скалку в руки.       Хана нащупала кухонное полотенце и швырнула в него:       — Ненавижу тебя!       Ей тут же стало стыдно за этот выпад. Умение контролировать себя — то, чем Хана всегда гордилась; но рядом с Хайтани все катилось к черту — выдержка, контроль, спокойствие.       К Рану, очевидно, вернулось хорошее настроение: без труда отмахнувшись от полотенца, он шагнул к Хане, наклонился и поддразнивающим голосом, касаясь ее губ своим дыханием, произнес:       — А я тебе не верю.       И все в очередной раз покатилось в чертову бездну. Подавшись вперед, Хана обвила руками его шею, приникая к губам в голодном поцелуе — слишком велика была потребность в нем.       Потребность, не желание.       Это не было проявлением тоски, скопившейся за время разлуки, или нежной, щемящей в груди любви, которую она испытала, когда смотрела на звезды вместе с Раном — это было похоже на одержимость. На текущий по венам голод, жажду ощутить весь спектр эмоций — как адреналиновый наркоман, Хана хотела вновь пройтись по самому краю — а по-другому с Хайтани не получалось.       Запах лайма и солнца стал ярче, сгустился — тяжело дыша, она оторвалась от Рана, глядя в потемневшие глаза напротив и видя — он чувствует то же самое.       Неутолимое желание, потребность заглушить грызущее чувство внутри. Разорвать ее на части, вымазаться в ее крови, пропитаться ее запахом. Поглотить без остатка.       Ран с силой провел нижним пальцем по губе Ханы, сминая ее.       — Я привез тебе подарок. Хочу, чтобы ты надела его на вечеринку.       Завтра планировалось торжественно отметить помолвку Санзу и Тошико, о которой последняя еще не знала. Хана отступила назад — край столешницы больно впился ей в поясницу, отрезвляя.       — Он в прихожей, — добавил Ран. — Открой его завтра.       — Спасибо, — с сомнением протянула Хана, потому что не знала, что могло прийти в голову Хайтани. — Может, все же посмотришь на картину?       Она отступила, указывая на дверь небрежным взмахом трясущейся ладони; взять себя в руки все никак не получалось. Ран сделал шаг в указанном направлении, пока Хана рефлекторным движением облизала губы и чуть отодвинулась, давая ему пройти.       Хайтани скрылся в мастерской; Хана, сделав глубокий вдох, наполнила чашку кофе и сделала чересчур большой глоток. Язык неприятно обожгло, но легкая боль пришлась кстати — стряхнув с себя последние крошки безумства, Тиба уселась за стол, ожидая вердикт Рана.       Она не сомневалась, что ему понравится. Но была не готова к выражению абсолютного самодовольства на его лице — складывалось впечатление, будто Ран написал эту картину сам: настолько он лучился злорадной радостью.       — Очень хорошо, — сообщил он, входя на кухню, и усмехнулся, заметив, что Хана приготовила кофе только для себя. — Ты хотя бы что-нибудь ешь? Или только вливаешь в себя литры кофе?       Тиба покрутила кольцо на указательном пальце, недовольно поджав губы.       — Я не ребенок, но если тебя это волнует — то да. Через пять-семь дней картину можно будет забрать. И...       Она осеклась, сама не зная, что хотела сказать. И — что? Какими будут их отношения после того, как Ран заберет полотно?       — По поводу заказа — я хочу, чтобы ты написала еще одну картину.       Хана подняла на него зеленоватые глаза, в которых плескалось недоумение. А потом рассмеялась.       — Еще одну? — проговорила она, задыхаясь от смеха.       Она была готова спустить весьма паршивый комплимент — очевидно, Ран был из тех, у кого приятные слова застревали в глотке, — но небрежность, с которой он объявил о необходимости еще одной картины... Словно Хана не проводила долгие часы в мастерской, а просто щелкала пальцами — и любовалась на результат.       — Еще одну, — повторил Ран. — Она будет похожа на эту за исключением одной детали.       Смеяться расхотелось. Неосознанно вцепившись в кольцо, Хана уточнила — соглашаться она не собиралась, но ее раздирало любопытство:       — Какой?       — Скажу, если ты согласишься.       — Я не настолько любопытна.       Ран утомленно вздохнул, словно ее ответ ничего не значил, и она окончательно разозлилась. Чеканя каждое слово, Хана с нескрываемой яростью в голосе произнесла:       — Я. Не буду. Ничего. Писать.       Хайтани поднял ладони вверх в примирительном жесте, словно уступая ей.       — Ну ты хотя бы подумай, — миролюбиво посоветовал он и назвал сумму. — Я хочу две парные картины. И они обе должны быть от одного художника — тебя.       — Я отказываюсь.       — Почему нет, Хана? — Ран все еще источал дружелюбие.       Он ее уговаривал.       И она бы, возможно, поверила, если бы не чувствовала его раздражение.       — Расскажи мне, для кого они.       На мгновение во взгляде Хайтани мелькнуло бешенство.       — Нет.       — Тогда и я говорю: нет.       — На твоем месте я бы подумал, — совершенно спокойно посоветовал Хайтани. — Отложим этот разговор. Завтра у Санзу и Тошико праздник.       «Подумал» прозвучало угрожающе. «На твоем месте» — еще хуже. Волна гнева, которая добралась до нее, заставила волосы на голове встать дыбом.       Хайтани был не просто зол. Он был разъярен ее отказом. Очевидно, она портила ему все планы — и, судя по тому, как легко и быстро он отвечал на вопросы, картин с самого начала должно было быть две.       — Я подумаю, — выдавила Хана.       Она уже давно ничего не боялась. После пребывания в лесной хижине страх перестал иметь над ней власть. Она по-прежнему испытывала его, но знала, как с ним справиться.       С Раном Хайтани она справиться не могла.       — Хорошо, — он удовлетворенно кивнул, посчитав вопрос решенным. — Не хочешь поужинать вечером?       — Да, — машинально ответила Хана, не собираясь его злить. — Можно.       Про себя она уже решила, что перезвонит позже и отменит ужин, сославшись на подготовку к празднику.       — Я пришлю за тобой машину, — пообещал Ран. — В семь.       Телефон в его кармане зазвонил, и он, сделав извиняющийся жест, вышел в коридор, приглушенно отвечая собеседнику. Хана снова крутанула кольцо на пальце. Увиденное не понравилось ей, более того — она почувствовала, что в Ране не осталось ничего человеческого, когда она сказала «нет».       Если она откажется и завтра, что он сделает?..