Диптих

      Она воспользовалась первой же возможностью проскользнуть вниз, в прохладную темноту земли — как только Кума покинул хижину, отправившись на охоту, Хана бросилась к люку. Ее мучили совесть и страх — вид изможденной девочки, прикованной к стене, сопровождал ее ежесекундно.       — Прости, я не смогла, — пролепетала Хана сбивчиво, сгорая от стыда. — Не смогла украсть ключи.       В темных глазах Момо блеснула злость.       — Я так и знала, — отозвалась она с неприятным смехом, — что ты трусиха. Он убивает твоего отца и меня, а ты боишься стащить ключи.       Хана сжалась в комочек. Это правда. Она трусиха.       — Наши смерти будут на твоей совести, — безжалостно добавила Момо. — Из-за тебя мы умрем.       — Я попробую еще раз, — она расплакалась. — Я что-нибудь сделаю, обещаю.       Момо была ее единственным союзником здесь — ни отца, ни матери рядом. Только лес, хижина и пугающий немой мужчина. Хана чувствовала, что начинает сходить с ума от отчаяния.       — Не плачь, — Момо внимательно посмотрела на нее. — Я знаю, как тебе помочь. Как сделать так, чтобы Котору заснул, а ты смогла взять ключи. Отвар, что он дает твоему отцу... Ты должна подлить немного в чай, пусть Котору выпьет его. Только совсем немного...Чтобы он не почувствовал вкуса трав.       Хана воспряла духом. Идея показалась ей хорошей и безопасной. Если Кума будет спать, она сможет стащить ключи, освободить Момо и...       И что она сделает дальше? Хана растерянно посмотрела на пленницу. Отец не вставал — спал сутками напролет. Как они смогут разбудить его? Момо сказала, что способна ему помочь...       — Тебе надо уходить, — почувствовав ее сомнения, сказала Момо. — Котору может вернуться. Быстрее!       Страх снова взял верх — последнее слово Момо прокричала уже в спину Хане. Проворно выбравшись наверх, она захлопнула крышку и выглянула в окно: к хижине медленно направлялся Кума, держа в правой руке тушку.       Она едва не попалась. Успела убежать вовремя... Страшно подумать, что он сделал бы с ней, если бы узнал, что она обнаружила его главный секрет.       Хана бросила взгляд на кувшин с настоем, которым Кума потчевал ее отца.       Сегодня.       Она сделает это сегодня.

***

      — Послушай, что я тебе расскажу, — Мирай схватила подругу за руку, стоило той войти в зал. — О, какое платье!       — Ран подарил, — Хана поискала глазами алкоголь.       Ей срочно требовалось выпить — бокал, чтобы скрыть нервозность, и еще один, чтобы одурачить Тошико.       — Красивое, — Мирай восхищенно обвела глазами каждый сантиметр ткани. — И тебе очень идет.       Хана согласно кивнула, вынужденная признать — Ран Хайтани мог быть плохим человеком, но вкус у него был отменный. Из струящейся, мерцающей золотистыми и серебряными искорками, ткани оттенка листвы — платье точь-в-точь повторяло цвет ее глаз.       Красивое — как знак его победы.       Ее словно заставили поменять религию насильно. После вечера она планировала сжечь чертово платье.       — Надеюсь, я не буду выделяться сильнее Тошико. Сегодня ее день. Где она, кстати?       — Они с Санзу уже выехали, скоро будут, — Мирай протянула подруге свой коктейль. — Апероль.       Хана поморщилась, но приняла бокал, залпом опустошив его. Брови Мирай поползли вверх.       — Все нормально? — осторожно поинтересовалась она.       — Отлично, — покривила душой Хана.       Все было просто ужасно, но она не собиралась портить праздник.       — А как у вас, — Мирай стрельнула взглядом в высокую фигуру, — с Раном?       — Сложно, — уклончиво ответила Хана. — Сама понимаешь...       Она говорила какой-то бред, ясно видя возрастающее в глазах Мирай недоумение. Не выдержав, подруга схватила ее за руку и оттащила к одному из диванчиков, скромно спрятавшихся в углу.       — В чем дело? — потребовала объяснений Мирай.       От необходимости говорить правду Хану спасла Тошико — взбудораженные голоса окружающих подсказали, что прибыли главные гости вечера.       — Да там ничего такого, — отмахнулась Тиба, наблюдая, как Тоши направилась к ним. Ложь мгновенно перебила вкус апероля, горча на языке. — Не будет омрачать такой момент. Помни, что мы ничего не знаем.       Она заговорщически подмигнула Мирай, получив в ответ лукавую улыбку.       — Веселитесь?       Тоши бесцеремонно устроилась рядом с Ханой, сразу же уставившись на обеих фирменным взглядом. Мирай, замявшись, сунула ей в руки бокал с шампанским.       — А вы чего так задержались? — вопросом на вопрос ответила Хана, игнорируя приподнятую бровь подруги.       Не собираясь смотреть ей в глаза, она задумчиво уставилась на тарелку с пирожными.       — Я его сейчас по лицу Рана размажу — слизнешь, — усмехнулась Тоши.       Несколько дней назад Хана бы согласилась с этим утверждением. Но это было до того, как Ран объявил о своем желании получить вторую картину любой ценой.       Вместо сладкого пирожного она опустошила второй бокал.       — Я бы хотела сказать, что трахались, но...       Многозначительная пауза и раздражительность в голосе Тошико сказали больше, чем окончание фразы.       — А вы разве нет? — у Мирай глаза округлились от удивления.       Хана спрятала смешок в третьем по счету бокале — о страстных приключениях Тоши и Санзу уже впору было слагать легенды. Греческая мифология им бы вполне подошла — представив Харучиё в виде Цербера, Хана окончательно развеселилась.              — К моему великому сожалению, — отчетливо выговорила Тоши, закидывая ногу на ногу.       Ее правая нога опасно оголилась до самого бедра. Алкоголь, который Хана щедро вливала в себя на пустой желудок, только обострил эмпатию — волну ревности, смешанную с вожделением и первобытной яростью, она почувствовала всей кожей. Внутренности скрутило в комок.       Тоши, не прекращая в своей обычной манере высказывать недовольство поведением Санзу, протянула бокал вперед. Стекло звонко ударилось о стекло; Хана сделала добрых три глотка шампанского и поискала глазами Рана.       Она не чувствовала никаких эмоций от него. Хайтани рассматривал зал с ленцой во взгляде — стоящий рядом Санзу же, несмотря на внешнее спокойствие, явно нервничал. Это так умилило Хану — точнее, алкоголь в ней, — что она одними губами шепнула Рану: «быстрее», надеясь, что тот поймет.       Хайтани слегка кивнул.       Испытывая искушение показать ему средний палец, Хана покрепче стиснула пустой бокал. Мирай, следившая за ней с пристальностью няни в детском саду, тут же отобрала емкость.       — Ты расстроена? — поинтересовалась Хана, закусив выбившуюся из прически прядь волос.       Муракава демонстративно фыркнула, впихнула ей в руки пирожное и, не став отпираться, согласилась:       — Да! Он целует меня первым, но каждый раз останавливается, говорит «потерпи». До чего? Пока я обратно девственницей стану?       — Или до первой брачной ночи, — хмыкнула Мирай.       Хана нежно пнула ее под столом.       — Прости, я такая неуклюжая, — Тиба зловеще улыбнулась. — Послушай, может...       Она осеклась на середине фразы, почувствовав, как за спиной воздух стал гуще.       — Дамы, — бросил Санзу ради приличия, даже не взглянув на них. Его взгляд направлен только на Тоши. — Мы отойдем на какое-то время.       — Можно подумать, ему требовалось наше согласие, — хихикнула Хана, примеряясь к напиткам на столе.       Иной раз прямолинейность Санзу вводила ее в ступор, но иногда заставляла восхищаться. Наверное, только Тошико с ее острым языком и врожденным бесстрашием и могла с ним справиться.       — Главное, чтобы Тоши сказала «да». Ты что, собралась напиться? — Мирай неодобрительно прищурилась.       — Сегодня же праздник, — Хана качнула бокалом. — Тоши и Санзу скоро вернутся и объявят радостную новость.       — Сомневаюсь, что скоро, — улыбнулась Мирай. — Думаю, они не только поговорят, но еще и отметят сие событие. В своем фирменном стиле, так что у нас есть время. Рассказывай, что случилось?       — Я просто устала, — выдала полуправду Хана. — Картина готова, но мне... Очень тяжело далось это.       Мирай сочувственно кивнула.       — Ты молодец. Ран остался доволен?       — Да, но, — она поколебалась, а потом решилась сказать: — Я запуталась, Мирай.       — В чем? — осторожно спросила подруга. — В своих чувствах? Ран тебя обидел?       Нет.       В том-то и дело, что нет. Хана стиснула хрупкое стекло. У каждого из них своя роль — Тиба изначально была художницей, выполняющей заказ. Ничего удивительного в том, что Ран потребовал еще одну картину, если убрать тошнотворные детали ее создания.       За исключением деловых договоренностей, они ничего друг другу не обещали. Все, что Хана знала о Хайтани, характеризовало его как свободную личность с нарциссическим поведением и жестоким характером. Глупо заходить в клетку к тигру и ожидать, что вместо него там будет ручной котенок.       — Он не обидел меня, — медленно произнесла Хана, подбирая слова. — Просто...       Просто... Был жесток? Не считался с ее чувствами? Наплевал на ее эмоциональное состояние?       Но разве должен был?       — С Хайтани действительно сложно, — подбодрила ее кивком Мирай. — Они очень закрыты в плане чувств.       — Риндо не такой, — пробормотала Хана.       Спокойствие и уравновешенность младшего Хайтани она могла разглядеть и без своего чудесного дара.       — Ран определенно испытывает к тебе интерес, — Мирай придвинулась поближе, сжала пальцы Ханы в своей ладони.       — Угу, — буркнула та, делая щедрый глоток.       Такой же интерес она испытывала к пирожным — то, что могло удовлетворить потребности.       Но хотелось вовсе не этого. От накатившей усталости и алкоголя Хана окончательно размякла. Если бы не макияж и люди вокруг — она бы свернулась в комочек, положив голову на колени подруги, и расплакалась бы без зазрения совести, но приходилось контролировать собственные эмоции.       Тем не менее, ее голос дрожал, когда она сказала:       — Тоши и Санзу так счастливы вместе. Когда Харучиё смотрит на меня, все, что я чувствую — это желание спастись бегством, но рядом с Тошико он становится другим. Почему у нас с Раном не так?       — Ты ошибаешься, — возразила Мирай. — В тебе говорит твой страх. Вам просто нужно время. Помнишь, как Санзу хотел убить Тоши в начале их знакомства?       Хана рассмеялась.       — Он бы не сделал этого. Она сразу ему понравилась.       — Все равно, — упорствовала Мирай. — Хана, ты прекрасна. И, между прочим, Ран с тебя глаз не сводит.       Хана повернулась, желая увидеть подтверждение словам подруги.       Он и вправду смотрел.       Но не так, как ей бы хотелось.       Бывали моменты, когда Хана проклинала свою эмпатичность, готовая отдать все на свете, лишь не чувствовать эмоции других людей. Сейчас был один из таких.       Взгляд Рана замораживал внутренности.       Он улыбался ей, но вместо его лица Хана увидела улыбающееся лицо собственной смерти.       Неотвратимость момента усугубилась помутневшим от алкоголя сознанием. В висках шумела кровь, заглушая мелодичную музыку и обеспокоенный голос Мирай.       Не слушая ее, Хана поднялась, слегка пошатнувшись. Она знала, что нужно делать в таких случаях.       О, она прекрасно знала, что не стоит ждать удара.       Не обращая внимания на удивленные взгляды гостей, она направилась прямо к Рану — через весь зал. Каждый шаг, налитый тяжестью, эхом проносился по телу, сопровождаясь гулкими ударами сердца.       Расстояние между ними неумолимо сокращалось.       Ран стоял и смотрел. Улыбка на его лице превращалась в кровожадный оскал. Он, как и Хана, чувствовал, как пропасть между ними расползалась все шире, несмотря на приближение Тибы.       Сколько бы она ни сделала шагов, ей никогда не достичь его сердца.       Ран сделал глоток вина, равнодушно наблюдая, как Хана шла к нему. Ее обычно тусклые глаза блестели от прилива сильных эмоций — очевидно, расшатанные нервы наконец-то дали сбой. Хайтани не преследовал такой цели — но так даже лучше: чем хуже будет ее состояние, тем прекраснее для него.       Когда Хане осталось пройти около метра, Ран вдруг потерял с ней зрительный контакт. Взгляд Ханы соскользнул вправо — за его спину, куда-то на уровень талии. Ее лицо исказилось от ужаса.       По позвоночнику Хайтани пробежал холодок. Он стоял вплотную к стене. За ним никого не могло быть — Ран был уверен, но испуг Ханы был таким ярким и настоящим, что он не выдержал — обернулся.       Никого.       Ощущая себя идиотом, Ран уставился на бежевую чистую стену. Когда он повернулся, Хана уже была перед ним — весь ее решительный настрой улетучился, руки тряслись. Не говоря ни слова, она вырвала из его ладони бокал и допила вино.       Хайтани моргнул.       — Еще бокал — и ты не сможешь стоять на ногах.       — Ты же не бросишь меня здесь.       Ее потряхивало, лицо было бледным, как мел — словно на чистый лист нанесли румяна, пудру и помаду.       — В чем дело? — насторожился Ран. — Тебе плохо?       Он взглянул в ее расширенные зрачки, нахмурился.       — Ни в чем, — Хана снова посмотрела на стену.       Так, словно кого-то видела. Ее взгляд приклеился к пустому месту на уровне его талии.       — Отлично, — его начинало это раздражать. — Идем отсюда.       Он схватил ее за руку, отметив, что пальцы Ханы были ледяными, несмотря на комфортную температуру в помещении. Она не стала сопротивляться, покорно дав увести себя наверх, в кабинет.       Закрыв дверь за собой, Ран снял пиджак и набросил его на плечи Хане. Она вяло поправила спадающий предмет одежды, зябко поежилась, продолжив безучастно стоять. Непривычно безвольная, заторможенная — хотелось щелкнуть пальцами перед ее лицом, чтобы пробудить ото сна.       — Что ты увидела там? В зале, — Ран обошел ее и уселся на стол.       Губы Ханы дрогнули, но с них не сорвалось ни звука. Она бессмысленно огляделась, рассматривая стены и потолок, точно сумасшедшая.       Ран вздохнул. Подойдя к ней, он заключил ее в объятия, как ребенка, поглаживая по голове. От Ханы пахло чем-то сладким, напоминающее запах сахарной ваты, перемешанной с нотами крепкого алкоголя. В его руках она обмякла, доверчиво прижавшись к груди — через мгновение ее ладони поднялись вверх и сжали его рубашку, комкая ткань.       — В чем дело? Расскажи мне, — его губы коснулись ее виска.       — Все слишком... Запутанно, — прошептала она. — Настолько, что кажется нереальным.       — У тебя галлюцинации? — догадался Ран, ругая себя за невнимательность.       Давно нужно было понять, что с ней что-то не так. Иногда она отвлекалась посреди разговора, зависая и смотря в одну точку.       Иногда ее губы шевелились, но она ничего не говорила вслух.       Ран списывал это на творческие причуды, травматический опыт в прошлом — какая, к черту, разница, что за мысли бродили в ее голове, если Хана давала то, что нужно.       Вчера она согласилась на еще одну картину. Когда она озвучила свое согласие, в ее глазах стояли слезы.       Он знал, что она не хотела ничего писать. Но разве ее желание имело значение, когда картина необходима ему? Весь план, тщательно продуманный, грозил развалиться из-за того, что Хана была слишком слабой.       Очевидно, она пыталась сохранить остатки разума. То немногое, что от него оставалось.       Он гладил ее по волосам с отсутствующим выражением лица. Мыслями Ран был далеко от Ханы, всхлипывающей в его объятиях — вокруг него сужались стены шкафа, пахло женскими духами и кровью.       Если от Ханы ничего не останется, то так тому и быть.