Однажды на празднике шутов...

      Преодолев первое недоумение, Сорока осторожно выглянула за дверь. Судья, как и ожидалось, свое слово сдержал — один из стражников распределял между другими посты у всех входов в собор, и девушка поспешно скрылась внутри, еще не хватало попасться в первые же пять минут заключения. Присев в уголке рядом с дверями, танцовщица глубоко задумалась. Конечно, вывести из себя самого опасного человека в Париже было очень опрометчиво с ее стороны, но ни сожалений, ни угрызений совести она не испытывала, да и сам Фролло не выглядел особо разозленным.       — Тебе лучше пока отсидеться здесь, девочка. — благожелательно произнес архидьякон, зажигая свечи, — Ты сильно разозлила судью, он этого так не оставит. — слабые огоньки едва справлялись с освещением огромного зала, а блеклое зимнее солнце уже клонилось к закату. Последние золотистые лучи почти не проникали сквозь цветные витражи узких окон, лишь отбрасывали цветные блики на безжизненные колонны.       — Ну и пусть, так даже интереснее. — с легкой улыбкой ответила Сорока, поднимаясь с пола и потягиваясь, — Не такой уж он и страшный, этот капитан стражи еще похуже будет. — архидьякон лишь покачал головой и вздохнул, сочувственно глядя на девушку.       — Не стоит играть с огнем, дитя мое. Судья Фролло — жесткий человек и опасный враг. — назидательно произнес он, — Ты вольна поступать так, как считаешь нужным, но я буду молиться за тебя. — священник осенил танцовщицу крестным знамением, на что та насмешливо фыркнула и отступила от мужчины на несколько шагов.       — Я и без Господа Бога защитить себя могу. — усмехнулась Сорока, отряхивая цветастую юбку, — Лучше за того беднягу-горбуна помолитесь, ему это нужнее. — архидьякон хотел было возразить, но девушка уже махнула ему рукой и пружинистым шагом направилась вглубь собора, заинтересованно оглядываясь по сторонам. Собирающиеся к вечерне горожане провожали ее презрительными взглядами, и слова «язычница», «блудница», «паскудница» и «оборванка» были самыми добрыми по отношению к танцовщице, что еще недавно удостаивалась комплиментов и щедрых подаяний.       Зазвонили колокола, архидьякон начал службу, и прихожане переключили на него свое внимание, почтенно склоняя головы и шепча слова молитвы. Сорока же, не теряя времени, тихонько обходила собор, заглядывая в каждую нишу, словно любопытная кошка, и к концу мессы наткнулась на уходящую вверх винтовую лестницу. Настороженно оглядевшись, девушка шмыгнула в узкий проход и начала подниматься, напряженно прислушиваясь к каждому шороху. Меньше всего ей хотелось случайно забраться в какое-нибудь особенное место, в которое разрешено входить только священнослужителям. К счастью, никто не встретился ей на пути, и вскоре танцовщица вышла на широкую галерею, щурясь от бьющего в глаза закатного солнца.       — Надо же, вот и выход нашелся. — пробормотала Сорока, подходя к балюстраде и опираясь на перила. С возвышающегося над Сеной собора был виден весь город и девушка невольно залюбовалась, на время позабыв о поджидающих ее у всех входов стражниках. Последние лучи солнца окрашивали черную воду реки золотом, отражались от крыш жмущихся друг к другу домов и заставляли свежевыпавший снег сиять подобно искрам костра. Зябко поежившись на ветру, танцовщица решительно влезла на балюстраду и присела, напряженно глядя вниз. Всего один выход из собора Парижской Богоматери не был оцеплен, и она была достаточно смелой, чтобы им воспользоваться. Однако, в тот момент, когда девушка уже была готова спрыгнуть, чьи-то крепкие руки стащили ее с парапета.       — Н-не прыгай! — воскликнул кто-то прямо под ухом, и Сорока недовольно поморщилась, тщетно пытаясь выбраться из стальной хватки, — Самоубийство — большой грех, после такого твоя душа никогда не попадет в рай! — девушка замерла и через мгновение рассмеялась, обмякая в руках неизвестного «спасителя».       — Да я не умирать собралась, а сбежать отсюда хотела! — сквозь хохот проговорила она и тут же шлепнулась на каменный пол, потеряв опору. Обернувшись, Сорока узнала в незнакомце парнишку-горбуна, которого едва не закидали камнями на празднике дураков, и лишь еще сильнее рассмеялась, держась за живот. Квазимодо, не ожидавший такой реакции, смущенно покраснел и опрометью бросился в сторону колокольни, сопровождаемый визгливым хохотом. Слегка успокоившись, девушка поднялась на ноги, даже не пытаясь отряхнуть окончательно испачканную юбку, и поспешила вслед за звонарем.       — Прости, я не над тобой смеялась! — воскликнула танцовщица, заглядывая в приоткрытую дверь, — Перепугалась просто, думала, меня кто-то из стражи решил вытащить на улицу и арестовать. — Она проскользнула в дышащее теплом помещение, оставляя на деревянном полу мокрые от подтаявшего снега следы. Спертый воздух пах ладаном и железом, рассеянный свет из витражного окна под самым потолком причудливо очерчивал тени на гаргульях, вдыхая жизнь в каменных истуканов, и девушка невольно пригнулась от неприятного холодка, пробежавшего по спине.       — Все в порядке, т-ты можешь идти и спокойно спускаться. — нервно отозвался Квазимодо, отступая к лестнице, но Сорока лишь ускорилась, следуя за ним с наглой улыбкой.       — Ну уж нет, дружок, сейчас ты от меня уже не отвертишься. — с улыбкой сказала она, схватив парня за руку, — Тебя не сильно зашибли? Где-нибудь болит? — тонкие руки с грубой и потрескавшейся кожей осторожно ощупывали покрасневшее лицо Квазимодо, безуспешно пытающегося отвернуться и вырваться из цепких пальцев плясуньи. Та не унималась, но вскоре отступила, не обнаружив серьезных повреждений.       — Я в порядке. — тихо пробормотал звонарь, отступая на несколько шагов и уткнувшись взглядом в пол, — Спасибо, что тогда вступилась за меня, и… — юноша вздрогнул и обернулся на лестницу, — Точно, твоя шаль все еще у меня. Я сейчас верну! — и он кинулся вверх по ступеням, оставив Сороку растерянно глядеть ему вслед, но уже через несколько мгновений протягивал девушке аккуратно сложенную шаль.       — Спасибо. — серый пух платка, накинутого на обнаженные плечи, странно смотрелся вместе с цветастой многослойной юбкой, придавая озорной цыганской плясунье степенности и серьезности, — Ты тоже тут прячешься от гнева толпы или судьи? Если некуда пойти, я замолвлю за тебя словечко в таборе, там таких как мы не обижают. — Сорока решительно взяла Квазимодо за руку и потянула за собой к выходу из башни.       — Этот собор — мой дом. Не убежище. — спокойно покачал головой Квазимодо, не двинувшись с места и неловко улыбнулся, — Да и тебя-то за что обижать? Ты ведь такая красивая, и танцуешь тоже… красиво. — стушевавшись пробормотал он, на что девушка криво усмехнулась и, откинув назад лезущие в лицо волосы, приподняла черную повязку, скрывающую правый глаз. Увидев неровные, еще слегка розоватые, шрамы, пересекающие тонкую кожу впалого века и спускающиеся по щеке к уголку губ, звонарь невольно отвел взгляд. К собственному уродству он привык давно, но видеть что-то почти настолько же безобразное на другом человеке…       — Ну как, все еще считаешь меня красивой? — усмехнулась девушка, возвращая повязку на место, — Да ладно, все так реагируют в первый раз. — махнула она рукой на извиняющееся бормотание Квазимодо и слегка встряхнула головой, возвращая волосам прежний беспорядок, — Что ж, я все-таки пойду, пока окончательно не стемнело. — Излишне бодро произнесла Сорока и, махнув рукой на прощание, поспешила к выходу из башни.       — П-подожди! — окликнул ее парень, нервно теребя подол рубахи, — Мое имя — Квазимодо, а твое? — девушка обернулась и тепло улыбнулась.       — Это секрет, — она озорно подмигнула и добавила, скрываясь за дверью, — Все Сорокой зовут, и ты тоже так зови. — когда через несколько мгновений особенно сильный порыв ветра ворвался в помещение, распахивая неплотно закрытую дверь, на галерее уже не было никого, лишь притоптанный снег говорил о том, что дерзкая цыганская танцовщица была на крыше собора Парижской Богоматери.

* * *

      Отдав капитану де Шатоперу распоряжения относительно укрывшейся в соборе танцовщицы, Фролло вернулся во Дворец Правосудия. Кислое с самого утра настроение судьи приподнялось после встряски на празднике шутов и короткой погони за наглой девицей, и он решил заняться откладываемой уже несколько дней бумажной работой. Несмотря на самоотверженную службу и рвение, канцелярскую волокиту Фролло не переносил и всячески старался отсрочить момент заполнения многочисленных отчетов и приговоров. Деятельная натура требовала движения, оживленных споров и риска, а монотонное сидение в кресле и перекладывание бумажек с одного места на другое лишь навевало уныние.       С самых первых дней службы судья ненавидел отсиживаться в стороне и ждать, пока всю грязную работу сделают за него. Мужчина возглавлял облавы, лично следил за государственными преступниками и допрашивал свидетелей и подозреваемых, но за время его службы Париж стал настолько безопасным городом, что ничего серьезнее случайных убийств в пьяных драках или при попытках ограбления не случалось. Бытовые дрязги все больше вгоняли Фролло в уныние, а приевшаяся рутина раздражала все сильнее. Даже его младший брат Жеан из школяра-повесы, чьи проделки порой приводили судью в ярость, вырос в более-менее приличного человека, устроился на королевскую службу в казначейство и собирался сделать предложение скромной девушке из хорошей семьи.       Тяжело вздохнув, Фролло взял первый лист из массивной стопки. Весь азарт, который полыхал в сердце мужчины и подгонял его вслед за пестрой юбкой, был потушен скучными записями. Назвавшаяся птичьим именем девчонка наверняка просидит в соборе до рассвета, а то и до утренней службы, после чего сбежит, смешавшись с толпой прихожан, и в ближайшие пару недель навряд ли появится на улицах снова. Какой бы дерзкой и бесстрашной она ни была, открыто противостоять министру юстиции стал бы только безумец. Внезапно раздавшийся посреди ночи стук в дверь отвлек погрузившегося в работу с головой судью от изучения личного дела козы, обвиненной в пособничестве дьяволу.       — Ваша честь, та цыганка… — промямлил неловко заглянувший в кабинет стражник, — Она, ну… В общем… Сбежала. — ожидая гнева Фролло, мужчина втянул голову в плечи и удивленно вскинул брови, когда тот усмехнулся, поднимаясь из-за стола.       — И как вы это поняли? Неужто попытались нарушить святое право на убежище? — в насмешливом тоне судьи были прекрасно слышны угрожающие нотки, и стражник испуганно покачал головой.       — Никак нет, ваша честь! Она сама как-то незаметно выбралась, ее патрульные на мосту Менял заметили, но упустили. — поспешно отчитался он и, получив разрешение уйти, поспешно скрылся за дверью. А у Фролло окончательно пропало желание заниматься бумажной волокитой и, поставив свою подпись на последнем документе, он отложил перо и откинулся на высокую спинку кресла, вглядываясь в пляшущие в камине языки пламени. Нет, эта дерзкая девчонка оказалась куда более хитрым и изворотливым противником, чем он предполагал. Незаметно выбраться из собора она бы не смогла даже при помощи архидьякона, да даже Квазимодо, знающий все тайные ходы и укромные уголки не смог бы ее вывести, не потревожив стражу. Разве что у Сороки и правда были птичьи крылья, что спустили ее с крыши в обход стражи.       Тихий стук вырвал Фролло из раздумий и заставил напряженно прислушаться. Никто из прислуги не посмел бы тревожить его в такой час, а стражники, не знающие манер, обычно колотят по несчастному дереву так, что оно едва не трещит. Стук повторился, и судья резко обернулся к окну, где за кругляшками из лунного стекла, вплетенными в свинцовую оправу, нависала какая-то тень. Перекрестившись на всякий случай, мужчина подошел ближе и распахнул створки, но никого не обнаружил. Порыв холодного ветра, принесший с собой мелкий и колкий снег, всколыхнул огонь в камине и едва не затушил стоящие на столе свечи. Бледный свет луны серебром разливался по площади, где уже потухли праздничные костры. Однако, стоило Фролло потянуться к ставне, как в узкий подоконник вцепилась бледная рука, подтянувшая вслед за собой изящную женскую фигуру.       — Вот я и явилась, ваша честь. — нагло улыбнулась Сорока, усевшись на подоконнике и сверкая запутавшимися в волосах снежинками, — Верните ленту, и я тотчас же вас покину. — добавила она, деловито поправив задравшуюся юбку. В ее взгляде не было ни страха, ни почтительности, лишь нахальное любопытство, отчего сердце судьи забилось чаще, и он почувствовал, как его охватывает азарт охотника, целящегося в редкую и красивую дичь.       — О, зачем же так спешить. — елейным голосом протянул Фролло, чуть отступая от окна и обводя кабинет приглашающим жестом, — Проходи, обогрейся у камина…       — А потом заночевать в тюремной камере? — насмешливо фыркнула девушка, чуть отклоняясь назад и только чудом удерживая равновесие, — Спасибо за такое щедрое предложение, ваша честь, но я пожалуй откажусь. — любезно улыбнулась она и поправила успевшую слегка сползти с плеч шаль, покрытую тающим снегом, и даже в тусклом освещении мужчина заметил мурашки, покрывающие тонкую кожу. Видимо, все время с побега из собора Сорока провела на улице, а серый платок не сильно-то и защищал от пробирающего до костей ветра.       — Арестовать тебя сейчас было бы слишком скучно, — снисходительно махнул рукой Фролло после недолгих раздумий, — Сегодня, так и быть, я тебя отпущу, но если еще раз попадешься мне на глаза — пеняй на себя. — несмотря на угрозу в словах, его голос звучал вполне доброжелательно, и девушка, несколько секунд обдумав свое положение, все-таки спустилась на пол, позволяя судье закрыть окно. Мгновенно забыв о прежней настороженности, она подошла к камину и села на покрывающий каменные плиты ковер, с наслаждением протягивая чуть подрагивающие руки к огню.       — Судя по всему, вам было весело наблюдать, как за мной гоняются на площади. — через несколько секунд заговорила Сорока, разворачиваясь спиной к камину, — А сейчас вы отпускаете меня, чтобы потом устроить облаву? — она говорила об этом так спокойно, будто бы не ее собирался арестовать известный своей жестокостью судья. Фролло промолчал, загадочно улыбаясь, и подошел к столу.       — Может быть. — наконец произнес он, собирая разлетевшиеся бумаги в аккуратные стопки, — А может быть и нет. Позволь сохранить мои намерения в тайне. — Сорока фыркнула, рассмеялась, едва не срываясь на визг, и завалилась назад. Судья покачал головой и, не в силах сдержаться, коротко усмехнулся, наблюдая за корчащейся на полу девицей.       — Ну ладно, ваша честь, храните свои секретики! — отсмеявшись произнесла она и вскочила на ноги, — А ленту все-таки верните, я же ваш шаперон всего лишь на выступление одолжила. — уже более спокойно добавила Сорока, подходя ближе к мужчине и зажимая его между собой и столом. Пусть маленький рост девушки не позволял ей угрожающе нависнуть над Фролло, но открывающийся с такого положения вид на едва прикрытую белой рубашкой и шалью пышную грудь действовал не хуже. Прежде ни одна женщина не вызывала у судьи такого интереса, смешанного с желанием, от которого перехватывало дыхание.       — Ну, раз уж я обещал. — хрипло произнес мужчина, достав из-за пазухи бирюзовую ленту и протянул ее танцовщице, — Это все? — обветренные губы Сороки растянулись в хитрой улыбке, но она не сдвинулась с места пока спешно подвязывала волосы, все так же едва не прижимаясь к телу Фролло и не прерывая зрительный контакт. Лишь когда непослушные кудри были убраны в свободную косу и перевязаны лентой, девушка отступила к окну.       — Было приятно увидеться, господин судья, но мне уже пора. — сказала она, уже сидя на подоконнике и пытаясь открыть плотно захлопнутые створки. Видя ее мучения, мужчина подошел и, накрыв холодную узкую ладошку своей, повернул ручку и надавил на раму, распахнув окно. Сорока неожиданно смущенно хихикнула и, сверкнув напоследок бледно-голубым глазом, ловко спустилась на мостовую, тут же исчезая в темноте. Несколько секунд Фролло бездумно вглядывался в ночную мглу, подставив ледяному январскому ветру лицо, после чего закрыл окно, возвращаясь к бумажной работе. А маленькая цыганская плясунья тем временем прижималась к холодной стене Дворца Правосудия, отчаянно краснея и пытаясь перевести сбившееся вовсе не от физических нагрузок дыхание.