Однажды на празднике шутов...

      Бредущий по темным улицам Парижа молодой поэт тоскливо вздыхал, шаркая промокшими пуленами по грязной мостовой. Его светлые волосы были щедро присыпаны снегом, кончик носа и щеки покраснели от холода, а в животе не было ни крошки с самого утра. Кто бы мог подумать, что написанная им пьеса, гениальнейшая мистерия, включающая в себя отсылки на эпические шедевры эллинских мастеров, с треском провалится из-за варварских гуляний на Гревской площади. Неотесанные болваны, гордо именующие себя парижанами, бросили все, столпившись перед помостом, где в дьявольском танце кружилась язычница. Конечно, поэт не мог не признать, что девушка была хороша собой и действительно красиво танцевала, но уязвленная гордость творца застилала взгляд. К тому же, денег за выступление, на которое так никто и не захотел посмотреть, ему не выплатили, а владелец комнаты, что снимал молодой человек, спустил его с лестницы за неуплату долгов.       Остановившись на одном из множества узких деревянных мостиков через Сену, поэт опустил взгляд на реку. По черной воде, пахнущей нечистотами, пробегала мелкая рябь, бледная луна и тусклые звезды отражались в маслянистой поверхности, и юноша задумчиво смахнул с хлипких перилец снег. Белоснежные хлопья заискрились, осыпаясь и кружась в ледяном воздухе, прежде чем сгинуть в воде. Мимолетная мысль о том, чтобы шагнуть вперед и, подобно снегу, исчезнуть в темной глубине, вдруг показалась невероятно заманчивой, и даже неотвратимое наказание в виде несмываемого греха не было достаточной причиной для того, чтобы не покончить с бренностью бытия. Из тягостной пучины раздумий поэта вырвал ощутимый толчок между лопаток и приглушенное бормотание где-то у левого плеча.       — Ну, чего встал на дороге? — теряющаяся в кромешной темноте девушка снова пихнула поэта между лопаток и попыталась протиснуться между ним и глухо плещущейся рекой, — Тут и так не разойтись, а ты еще и на пол моста встал! — покорно прижавшись к жалобно скрипнувшим перильцам, парень окинул гордо шагающую прочь девицу тоскливым взглядом и замер, не в силах оторвать глаз от ее тонкой фигурки. Девушка легко перепрыгивала через грязные лужи, снежинки в ее темных волосах искрились словно звезды в ночном небе. Подобно сказочное фее, она казалась недостижимо прекрасной, несмотря на всю окружившую ее серость и нищету.       Словно зачарованный, молодой человек сделал шаг, другой, и вот он уже следует за едва заметной в темноте цыганской танцовщицей. Преследования она не замечала, спокойно шагая по узким переулкам и напевая под нос какой-то незамысловатый мотив. Лишь неподалеку от ворот Сен-Жермен девушка затихла и настороженно огляделась, уделяя особое внимание проходящему совсем рядом патрулю. Вжавшись в стену и едва дыша, поэт чуть было не упустил момент, когда Сорока выскочила из переулка и, подбежав к стоящим у стены бочкам, в несколько ловких движений взобралась на самый верх.       — Ну что, сам влезешь или тебе помочь? — игриво спросила она, когда юноша незаметно, как он думал, приблизился к городской стене. Поэт застыл на месте, запрокинув голову. Девушка спокойно болтала тонкими ногами, изредка показывающимися из-под цветастой юбки, и добродушно улыбалась. Молодой человек простоял несколько минут в нерешительности, неловко переминаясь с ноги на ногу под внимательным взглядом, и, стоило за углом послышаться голосам патрульных, решительно полез вверх. Пальцы, не привыкшие держать что-то тяжелее гусиного пера, соскальзывали с гладкого камня, и юноша с облегчением ухватился за протянутую руку. Танцовщица, с удивительной для ее телосложения силой, подтянула его наверх и тут же спрыгнула на другой стороне, грациозно приземляясь в небольшой сугроб. Сам же поэт не мог похвастаться таким изяществом и, попытавшись осторожно спуститься, упал на бок.       — Да уж, не важный из тебя вор… — пробормотала Сорока, рывком поднимая едва не плачущего от боли и обиды парня, — Ну да ладно, это уже не мое дело. Иди давай, из города я тебя вывела, а тут стражи до утра не будет. — махнув рукой, девушка развернулась и бодро зашагала к кострам табора, что виднелись чуть в отдалении от городских стен.       — Я не вор, а поэт. — оскорбленно отозвался молодой человек, увязая по колено в снег, но не отставая от танцовщицы ни на шаг, — И я просто шел за тобой, чтобы… — зачем, собственно, он преследовал незнакомую девушку, да еще и цыганку, парень сам так и не понял, так что пришлось на ходу придумать самую безобидную и возвышенную цель, — Чтобы попросить стать моей музой! — глупое оправдание сорвалось с его губ так естественно, что Сорока остановилась и визгливо расхохоталась, оглядываясь на молодого человека.       — Прости, дружок, музыку играет малыш Дамиано, а я только танцевать умею хорошо. — сказала она и ойкнула, захлебнувшись смехом, когда ей в спину ударился плотно слепленный снежок, — Братишка, ты чего?! — воскликнула девушка, оборачиваясь в сторону табора. Хмурый мальчишка, собиравший утром монетки в толпе, лишь молча бросил еще один снежок, от которого Сорока уже увернулась.       — Ты опять встряла в проблемы. — с заметным акцентом произнес подросток, зачерпывая голой рукой снег и с силой сжимая его в ладонях, — Если судья устроит облаву, барон тебя выдаст, а после Реймса тебе путь только на костер. — следующий ком снега, полетевший в девушку, врезался в плечо поэта, но никто, кроме него самого, этого не заметил.       — Дамиано, братишка, не беспокойся так! — засмеялась Сорока, обнимая протестующе ворчащего мальчишку, — Судья меня сам отпустил, да и не сделала я ничего противозаконного. — Она с улыбкой взъерошила неровно обрезанные пряди парнишки и обернулась на дрожащего от холода молодого человека, — Ну, пойдем со мной, поэт, так и быть, позволю заночевать в моем вардо, как раз про музыку у братишки моего поспрашиваешь, как хотел. — до первого шатра все шли молча — каждому было о чем подумать. Остановившись погреться у большого костра, который поддерживал плечистый цыган с золотой серьгой в ухе, Дамиано кратко пересказал Сороке, что произошло после того, как она сбежала с площади. Как оказалось, больше никого из цыган или бродяг гнев судьи Фролло пока не коснулся, а некоторые даже смогли обернуть ситуацию в свою пользу, подрезав кошель у зазевавшегося горожанина. По негласному правилу, обычных людей, зарабатывающих на жизнь честным трудом, в таборе не обманывали и не обворовывали, а вот украсть у какого-нибудь разжиревшего торгаша, наживающегося на других, не порицалось вовсе.       — Устраивайся. — девушка указала поэту на покрытый покрывалами и мехами ящик во всю ширину повозки и достала из неприметного мешка щедрый ломоть хлеба, кусок сыра и бутылку вина, — Сейчас поужинаем и будем ложиться. Дамиано, много собрал утром? — с задорной улыбкой обратилась она уже к подростку, зажигающему свечи, пока нарезала кинжалом хлеб. Тот лишь удрученно вздохнул, скинул промокшие сапоги, и с ногами забрался на постель, намеренно толкнув уже устроившегося там молодого человека.       — Много, целую шляпу, и серебряных там достаточно было. — отозвался Дамиано, вертя в руках маленький тонкий нож с резной рукоятью, — Да только барон все серебро выгреб и половину медяков забрал, одни гроши оставил. — кинжал с треском вонзился в деревянную доску, пробивая ее насквозь, и Сорока медленно обернулась. Молча она раздала хлеб с сыром и налила в грубые кружки вино с кислым запахом, тут же устраиваясь рядом с подростком.       — Ну все, братишка, хватит с нас такой собачьей жизни. — глухо произнесла девушка, потирая порозовевшие шрамы на плече, — Мало того, что я за всех в Реймсе отдувалась, так этот старый хрен еще и решил, что может заработанные мной деньги забрать. Ну нет, Дамиано, собирай вещи, как только ворота откроют, войдем в город и там останемся. — залпом допив вино, Сорока поднялась и начала складывать немногочисленные пожитки в объемную сумку. Подросток тоже быстро покончил с ужином и последовал ее примеру, а поэт, разморенный теплом, едой и питьем, задремал там же, где и сидел.       Проснулся он от раздающихся с улицы криков и гуляющего по вардо холодного ветра. Сонно потянувшись, молодой человек сел, потирая глаза и осматриваясь по сторонам. Шум из-за плотного полотна и стены, покрытые цветастой тканью, быстро напомнили о том, что произошло накануне, и поэт поежился. Он остался без дома, без денег, без работы, еще и провел ночь в цыганском таборе, последовав за сорвавшей его мистерию танцовщицей. Укутавшись поплотнее в плащ, парень осторожно выглянул из повозки и тут же отступил под напором заметившего его Дамиано.       — Не высовывайся, сейчас и без тебя проблем хватает. — прошипел подросток, настороженно оглядываясь на столпившихся неподалеку от входа цыган, — Пока Сорока разбирается с бароном, мы уходим. Ни с кем не разговаривай, по сторонам не оглядывайся, не отсвечивай вообще. — вполголоса наставлял он поэта, сунув ему в руки жестяной котелок, наполненный тряпками, а сам взял две плотно набитые чем-то еще сумки и вышел на улицу, уверенно ступая по притоптанному десятками ног снегу.       — Мы вырастили тебя, неблагодарная тварь! — рычал цыганский барон, угрожающе нависая над Сорокой, — Не только тебя, но и этого выродка, которого ты прихватила в Италии. Так что не смей даже и думать о том, чтобы уйти! — его тяжелые кулаки едва не тряслись от ярости, но девушка лишь криво улыбнулась и сделала уверенный шаг вперед, ткнув мужчину в грудь тонким пальцем.       — Вы обменяли меня у матери на лекарство для сестры, которое так и не подействовало, и растили для того, чтобы извращенцы в таборе не трогали своих детей. — ее визгливый голос звучал на удивление спокойно и холодно, отчего цыган невольно отступил, — Все время пытались использовать меня, а в Реймсе еще и сдали инквизиции вместо Тшилабы, только вот меня оправдали, а ее потом все-таки арестовали за кражу ребенка. — от упоминания недавно казненной девушки барон вздрогнул и побледнел, но Сорока не замолкала, продолжая наступать, — Я все время отдавала табору больше половины доходов и жила вместе с Дамиано на жалкие гроши, и после этого я должна быть благодарна?       — Не пялься. — прошипел Дамиано, наступив на ногу поэта, и потянул того в сторону города мимо гудящей толпы. Остановился он только в нескольких шагах от городской стены и обернулся к табору, с ожиданием всматриваясь в стоящие полукругом вардо и шатры. Тонкая фигура показалась через несколько долгих минут. В черных волосах запутались ошметки овощных очисток, на белой блузе и цветастой юбке расползлось жирное пятно, а на бледных руках появилось несколько новых царапин и расплывались свежие синяки. Но несмотря на общий потрепанный вид, лицо девушки светилось от широкой улыбки.       — Старуха Джаелла плеснула в меня помоями, а Фонсо попытался сломать руку напоследок. — усмехнулась Сорока, пытаясь очистить одежду снегом, но быстро сдалась, — Я тоже в долгу не осталась — выбила ему пару зубов и, наверно, сломала барону нос.       — И пёс с ними. — фыркнул Дамиано, передав девушке часть сумок, — Сейчас надо найти где устроиться в Париже. — стражники, привыкшие к постоянно снующим туда-сюда днем цыганам, пропустили их, лишь придирчиво осмотрели выглядящих не слишком подозрительно молодых людей и дольше положенного задержали взгляд на выделяющейся из любой толпы Сороке.       — Эй, поэт, а у тебя дом есть? — внезапно спросила девушка вцепившегося в котелок парня. Тот покачал головой и печально вздохнул. Если бы у него было где переночевать, он бы не бродил по городу прошлой ночью. Дамиано фыркнул и закатил глаза, но танцовщица сочувствующе похлопала молодого человека по плечу.       — Ладно, что-нибудь придумаем. — беззаботно отозвалась она, — Раз уж увязался за нами, скажи хоть, как тебя зовут. — поэт тут же подобрался и, выпрямившись, с достоинством произнес:       — Я Пьер Гренгуар, поэт, чью великолепную мистерию ты сорвала своими танцами вчера. — Дамиано, не выдержав пафоса его речи, рассмеялся в голос, да и Сорока не сдержала улыбки, оглядывая все еще крепко сжимающего в руках котелок поэта. Проходя мимо сбирающего милостыню слепого, девушка на мгновение остановилась что-то обдумывая, и тут же хитро улыбнулась.       — Хорошо, поэт Пьер Гренгуар, раз уж и тебе некуда податься, пойдем вместе туда, где собираются все нищие и бродяги. — закинув тонкую руку на плечи еще пребывающего в растерянности молодого человека и толкнув локтем раздраженно отмахнувшегося подростка, танцовщица нырнула в темный переулок. Ее пальцы все еще крепко сжимали запястье Пьера, так что тому ничего не оставалось, кроме как последовать за ней, однако, едва удержав котелок, он успел схватить Дамиано за рукав и потянуть его за собой. Сорока петляла по узким улочкам уверенно, избегая стражников и широких улиц, и вскоре маленькая процессия вышла к главному приюту всех бродяг Парижа — Двору Чудес.       — Ну-ка, кто это решил навестить нас? — раздался прямо под ухом Гренгуара мурлычущий голос, и поэт едва не подскочил, лишь твердая хватка девичьих пальчиков удержала его на месте. Внезапно столпившиеся вокруг мужчины, похожие на разбойников и головорезов заставили молодого человека нервно сглотнуть и притянуть так же застывшего Дамиано поближе, то ли в попытке защитить ребенка, то ли чтобы самому спрятаться за ним.       — Этот заморыш — Пьер, мальца зовут Дамиано, а я — Сорока. — вежливо представилась девушка, выступая вперед и незаметно прикрывая собой названного брата и поэта, — Не найдется ли здесь свободного уголка? — казалось, ее наглость удивила самого Короля Двора Чудес, и тот громко рассмеялся.       — Найдется, да только не за даром. — ответил Клопен, вдоволь насмеявшись, и поистине царским жестом развел руки, — Если будешь приносить деньги в общую казну — можешь оставаться. Что ты умеешь я видел, а эти двое с тобой чем зарабатывают? — танцовщица широко улыбнулась и с шутливым высокомерием выпрямилась, стараясь казаться выше.       — Мой братишка Дамиано подыгрывает мне на гитаре, а Пьер… Я за него заплачу. В любом случае, со мной ты в накладе не останешься. — девушка протянула руку с позвякивающими на тонком запястье браслетами, и Клопен аккуратно ее пожал, расплываясь в кривой ухмылке.       — Что ж, птичка, добро пожаловать во Двор Чудес, где слепой может видеть, а безногий — танцевать. — высокопарно произнес он и, махнув бродягам, окружившим новоприбывших, рукой развернулся и скрылся за поворотом. Один из громил, убрав кривой нож в голенище сапога, подошел ближе и свистнул, привлекая внимание.       — У нас тут свободная лачуга есть, можете ее занять. — доброжелательно произнес он, указывая на покосившийся домишко около колодца. Кратко рассказав о ближайших выходах в город, мужчина ушел по своим делам, а Сорока, сбросив сумки в новом доме, потянулась и достала замотанную в грубое полотно гитару.       — Значит так, — заговорила она с Пьером, передав инструмент Дамиано, — Мы пойдем, а ты пока тут прибери что ли немного. Раз уж заработка от тебя нет, приглядывать за домом будешь. — и не успел поэт возразить, как девушка уже выскочила за дверь. Подросток, забрав шляпу для денег и показав язык приунывшему от масштаба предстоящей работы Пьеру, последовал за ней, хлопнув напоследок покосившейся дверью.