Однажды на празднике шутов...

      Вот уже неделю утро Клода Фролло начиналось с поездки в Собор Парижской Богоматери. После инцидента на празднике шутов, он каждый день навещал своего воспитанника, казалось, растерявшего веру в людей. Несмотря на то, что долгое время судья добивался как раз этого, вид притихшего Квазимодо заставлял его чувствовать вину. И по какому-то роковому стечению обстоятельств, цыганка — нет, не цыганка, просто танцовщица! — уже оказывалась на улице и кружилась под снегом, ярко улыбаясь и напевая скрипучим голосом то-то на другом языке. И, опять же, совпадением было то, что в последнее время Фролло предпочитал перемещаться по городу верхом, не обращая внимания на то, что к концу пути на его шапероне собирается солидный сугроб.       И, конечно же, министр юстиции не специально задерживался каждый вечер за бумажной работой, напряженно прислушиваясь к любому шуму с улицы. Просто с окончанием самых суровых холодов все преступники Парижа, начиная с банды котов, ворующих рыбу у торговцев и заканчивая известным наемником по кличке Волк, высунули носы из своих нор.       Фролло ни в коем случае не надеялся, что вновь услышит стук в окно и увидит сидящую на подоконнике девушку с шальной улыбкой, нет. Он ждал этого. В конце-концов, он был не наивным и романтичным юнцом, а взрослым и состоявшимся мужчиной, министром юстиции и главным судьей Парижа, тешить себя бесплотными надеждами было, по меньшей мере, глупо. Зато, все яркие улыбки Сороки, адресованные ему (ровно двенадцать, если считать самую первую, когда она одолжила шаперон), все ее неловкие подмигивания единственным глазом и обещание все-таки назвать настоящее имя, говорили о том, что когда-нибудь эта вольная птичка сама прилетит к нему. И Фролло терпеливо ждал этого момента, заодно разбирая бумаги, на которые обычно не хватало терпения и времени.       Стрелка на уродливых часах, висящих напротив стола, остановилась на десяти, и судья не был уверен, как давно стихло назойливое тиканье. Мужчина тяжело вздохнул, устало потирая глаза, и отложил перо. Последние несколько дел, которые ему пришлось рассмотреть этим вечером, были абсолютной глупостью, не стоившей не то что судебного разбирательства, даже обращения к страже. Те же бродячие коты, сбившиеся в стаю и научившиеся отвлекать лавочников, чтобы стащить с прилавка мясо или рыбу. Какой нормальный человек будет подавать в суд на обычных животных, за отлов которых можно заплатить любому крысолову?       Поток тягостных рассуждений прервал стук по оконному стеклу. Фролло торжествующе улыбнулся и не торопясь подошел ближе. За лунным стеклом угадывались лишь неясные очертания, но лишь один человек бы полез в окно министра юстиции среди ночи, да еще и предупредил об этом таким стуком, который было бы невозможно спутать с чем-то или проигнорировать. Стоило только ручке скрипнуть, как створку ощутимо подтолкнули с другой стороны, и в комнату буквально ввалилась растрепанная и тяжело дышащая Сорока. Порыв ветра, прорвавшийся вслед за ней, погасил половину свечей и едва не сдул предусмотрительно прижатые тяжелыми книгами бумаги.       — Donde esta esa puta?! — раздался за окном приглушенный завыванием метели голос, — Encontraré y cortaré la garganta de esa maldita cosa! — поморщившись от обилия бранных слов, Фролло закрыл окно и посмотрел на задыхающуюся на полу девушку, ожидая объяснений. Та, однако, продолжала хрипло дышать, прижавшись спиной к стене под самым окном. Половина ее лица терялась в тенях, но на видимой бледной коже были заметны багровые разводы.       — Простите, ваша честь, меня загнали в угол. — пробормотала она, растягивая в кривой улыбке бледные губы с кровавыми подтеками, — Я уйду как только эти сукины дети перестанут бродить вокруг. — девушка ярко улыбнулась и попыталась встать, но бессильно растянулась на полу. На ее рубашке сзади расплывалось кровавое пятно, а плотная ткань корсета была разрезана одним точным ударом ножа между ребрами. Фролло тихо выругался и тут же выглянул на улицу, оглядывая подоконник и стену в поисках пятен крови, ведущих к окну, но не заметил ничего. Видимо, вся кровь из раны тут же впитывалась в одежду Сороки, пока та убегала от погони.       Убедившись, что следов не осталось, судья запер окно и присел рядом с лежащей без чувств девушкой, касаясь ее шеи и прощупывая пульс. Она была еще жива, но дышала слабо и тяжело, хрипя при каждом вдохе. Мужчина аккуратно поднял танцовщицу на руки и вынес ее из кабинета. Во Дворце Правосудия у него была небольшая спальня, где он изредка оставался на ночь, когда слишком долго работал над документами, и именно туда он отнес Сороку, положив ее на кровать. Не теряя времени, Фролло разрезал шнуровку корсета девушки ножом и перевернул ее на живот, также разрезая ее рубашку и убирая пропитанную кровью ткань. Спина танцовщицы была худой, ее ребра и позвоночник заметно выпирали под тонкой бледной кожей с множеством застарелых шрамов. Сама рана не была слишком серьезной и глубокой — нож скользнул по ребрам и разрезал лишь кожу и мышцы, не доходя до внутренних органов — но обильно кровоточила и это представляло опасность для здоровья девушки. Судья наскоро обмотал рану разорванной рубашкой Сороки и поспешно вышел за дверь. В коридоре он столкнулся с одним из служек, задержавшихся допоздна, и приказал ему нагреть воды и принести чистой ткани для повязок в его спальню, и его не волновало, где перепуганный парнишка найдет это глубокой ночью.       Фролло возился с раненой Сорокой до рассвета. Очистить рану и наложить повязку было самым простым делом, и когда судья уже подумал, что сделал все необходимое и жизнь танцовщицы находится в безопасности, как у нее началась лихорадка. Все тело девушки нагрелось, покрываясь липким слоем пота, и Фролло не оставалось ничего, кроме как осторожно обтирать ее бесчувственное тело мокрым полотенцем. Конечно, как порядочный человек, он старался не смотреть на заманчивые мягкие изгибы, которые ощущал под рукой, но он не мог не заметить некоторые детали.       Сорока была тощей и на удивление мускулистой, но округлой и мягкой в правильных местах, к тому же, на ее бледной коже были явно заметны следы пыток. Причем не варварских, какие могли бы оставить бандиты или те же цыгане — это были следы допросов. Было видно, что дознаватель очень старался получить признание, но судя по тому, что Сорока все еще была жива, все-таки остался ни с чем. Удивительно, как после такого настойчивого допроса с пристрастием танцовщица не боялась лезть на рожон и спорить с министром юстиции Парижа.       Рассвет судья Фролло встретил сидя в кресле рядом со спящей на узкой койке Сорокой и напряженно размышляя. Ее состояние нормализовалось настолько, чтобы можно было не волноваться за ее жизнь, но оставлять ее во Дворце Правосудия было не лучшей идеей. В конце-концов, она всего лишь цыганка, уличная плясунья, что ничем не лучше бродячей кошки. У служащих могут возникнуть вопросы, и хуже всего, если о присутствии женщины в постели прознает Жеан, время от времени заглядывающий по делам казначейства. Несмотря на то, что младший Фролло перерос юношеские шалости, он все так же оставался острым на язык и ни за что бы не пропустил возможности отпустить в адрес старшего брата несколько колкостей.       После нескольких часов полудремы, наполненной размышлениями, Фролло поднялся с кресла и вышел из комнатушки. Он почти сразу столкнулся с одним из служащих и приказал подготовить карету для него и подать ее к заднему ходу. Выходить на Гревскую площадь с полуголой девицей в руках даже ранним утром, когда почти весь город еще спит, было не лучшим решением. Особенно для его и без того не идеальной репутации.       Уже второй раз за несколько часов подняв Сороку на руки, Фролло не мог не заметить, какая она легкая, несмотря на заметно выделяющиеся под обветренной и загорелой кожей мускулы. Будто бы она действительно была одной из пестрых сорок, птицей, с легкими костями и перьями вместо тяжелого человеческого тела. А может, она просто была ведьмой. Как раз такие красавицы с легкими и соблазнительными телами летают на метлах за город и устраивают шабаши, принося в жертву младенцев.       К счастью, судье удалось относительно незаметно вынести раненую танцовщицу из Дворца Правосудия и уложить ее на неудобное сидение кареты. Служащие старались не обращать внимания на тело, завернутое в простыню, в руках печально известного судьи Фролло. Наверняка уже пошли слухи, что он тайком избавился от какого-то высокопоставленного чиновника, вставшего на его пути или решил лично позаботиться об одном из его шпионов, что провалили его тайное поручение. В любом случае, никто бы и не подумал, что сам судья Фролло будет настолько трепетно относиться к уличной танцовщице, что перевяжет ее раны, будет всю ночь сидеть у ее постели, сбивая жар, и более того, после отвезет ее в его имение.       Зачем он это делает, Фролло не смог бы объяснить однозначно и внятно даже самому себе, однако, оправдывал все это любопытством. Почему Сорока оказалась под окнами его кабинета в столь поздний час? Кто пытался убить ее и почему? В чем ее обвинили, что дознаватель старался настолько усердно и почему он сдался, так и не добившись признания? И ни в коем случае это не было связано с ее красивой и яркой улыбкой (тринадцатой по счету), которую Фролло конечно же не хотел увидеть снова! Нет, конечно дело и не в ее гибком теле, которое судье удалось увидеть во всей красе этой ночью, он всего лишь выполнял свой долг и помогал нуждающейся. Ничего больше, простая благотворительность.       Проезжая по одной из улиц, где часто выступала Сорока, Фролло по привычке выглянул в окно и тут же приказал остановить карету. Если бы на углу стоял в одиночестве хмурый мальчишка, который играл то на гитаре, то на свирели, пока Сорока танцевала под его музыку, он бы проехал мимо, бросив в его потрепанную шляпу пару серебряных монет. Но вместе с ним был бывший ученик судьи, Пьер Гренгуар. Этот молодой человек отличался талантом к стихосложению, но его творения всегда были слишком заумными и тяжелыми для неискушенной публики необразованных горожан и слишком иносказательным для дворян, поэтому увидеть его, раскрашенным как балаганный шут и балансирующим на пирамиде из шатких стульев с кошкой на плечах было вдвойне удивительным. Пока хмурый мальчишка наигрывал на гитаре незатейливую мелодию, Гренгуар задорно горланил похабные частушки, которые явно сочинял находу про все, что попадало в поле его зрения.       Увидев судейскую карету, остановившуюся неподалеку, Дамиано тут же прекратил играть и сдернул Пьера с его пирамиды, которая посыпалась под его ногами с адским грохотом. Напуганная кошка с громким мяуканьем спрыгнула с поэта на мальчишку, а с него на мостовую и умчалась подальше. Когда Фролло вышел из кареты, позаботившись о том, что лежащую внутри Сороку не будет видно, Дамиано уже подхватил с земли шляпу со звенящими монетами и гитару, готовсь дать деру и скрыться где-нибудь в узком переулке среди других бродяг. Пьер же едва успел осознать ситуацию и почему его сдернули с помоста, не дав допеть без сомнения гениальную строчку про сосиску мясника во рту булочника. Однако, заметив идущего в его сторону судью Фролло, поэт заметно напрягся то ли от страха, то ли от стыда. Дамиано что-то шипел в его ухо, напряженно оглядываясь, но прежде чем оба молодых человека успели сбежать, судья заговорил.       — Не думал, что найду одного из лучших моих учеников, горланящим такую похабщину за жалкое подаяние. А как же ваша мистерия, которую вы должны были поставить на день Крещения Господня? — лицо Фролло выглядело искренне заинтересованным, но голос звучал холодно и даже язвительно, будто издеваясь. Судья и сам не совсем понимал, почему его слова звучали так ядовито и издевательски, ведь ничего плохого Гренгуар ему не сделал. То, что он выступал вместе с напарником Сороки вовсе не значило, что у них какие-то особые отношения, да и какое дело министру юстиции до амурных дел какой-то уличной плясуньи? Он же не ревнует, в конце концов… так ведь?       — Я… На мою мистерию никто не пришел, господин Фролло. Горожане были слишком увлечены гуляниями на празднике шутов, так что… Я решил немного исследовать народное творчество. — не очень убедительно попытался оправдаться Пьер, делая небольшой шаг вперед, так что Дамиано оказался за его спиной, прижимая к груди шляпу с монетами и напряженно глядя на судью. Тот лишь кивнул головой, принимая нелепую отговорку и перевел взгляд в сторону мальчишки, настороженно наблюдающего за каждым его движением.       — А этот цыганский ребенок с тобой помогает тебе полностью погрузиться в атмосферу бродяжьей жизни? — практически утвердительно спросил Фролло, кивая на Дамиано. Тот тут же ощерился и фыркнул.       — Я не цыган, я из Италии и путешествовал с табором как и сестрица Сорока. — грубо ответил он с нескрываемой враждебностью и судья усмехнулся.       — Что ж, тогда я должен предупредить тебя, молодой человек, что твоя сестрица вернется домой только через пару дней. Ей нужно немного отдохнуть после визита ко мне. — тихо произнес он, немного наклонившись, чтобы его слова услышал только Дамиано. Подросток тут же покраснел и отшатнулся от довольно улыбающегося Фролло. Слова судьи звучали очень двусмысленно и было заметно, что он наслаждается неловким молчанием и гневно сверкажющими глазами подростка.       Оставив за собой последнее слово, Фролло усмехнулся еще раз и вернулся к карете, не обращая внимания на бормочащего ругательства Дамиано и Гренгуара, пытающегося узнать причину такого поведения парнишки. Дальше карета судьи ехала без остановок, пока не достигла особняка Фролло, стоящего несколько в отдалении от других аристократических резиденций. Судья вынес из кареты все еще находящуюся без сознания Сороку и молча прошел мимо удивленного слуги, направляясь прямиком в его спальню. Конечно же, можно было устроить танцовщицу и в гостевой комнате, приставить к ней кого-то из прислуги и забыть о ней на время, но Фролло хотел сам убедиться, что ее жизни больше ничего не угрожает. В конце-концов, он уже начал лечить ее и теперь она стала его ответственностью.       Уложив Сороку в постель, судья устроил ее тонкое тело поудобнее и снова проверил ее температуру. Жара не было, а значит ночная лихорадка была вызвана ранением, а не простудой, что значительно облегчит выздоровление танцовщицы. Судя по часам в кабинете, девушка находилась без сознания уже около десяти часов и вскоре должна прийти в себя, если ранение обойдется без осложнений.       И словно в ответ на мысли судьи, Сорока пошевелилась и тяжело приподнялась на локтях с глухим стоном. Фролло тут же отложил книгу, которую едва успел взять с полки, и перевел взгляд на проснувшуюся танцовщицу. На ее красивом лице застыло болезненное выражение, и стоило ей только приоткрыть единственный глаз, как вся сонливость и медлительность мгновенно исчезли.       — Как ты себя чувствуешь, цыганка? — мягко спросил Фролло, садясь так, чтобы танцовщица могла его видеть. Сорока же, услышав знакомый голос, заметно расслабилась и села с тихим стоном, абсолютно не стесняясь того, что из одежды на ней была только цветастая юбка и дырявые чулки.       — Могло быть и хуже, ваша честь. К тому же, я не цыганка, неужели забыли? — с прежней игривостью ответила танцовщица и ярко улыбнулась (в четырнадцатый раз, не то, что бы Фролло считал, конечно), — Это же вы меня подлатали? Спасибо за заботу.       — Я просто не хотел, чтобы ты умерла в моем кабинете. К тому же, я не собираюсь называть тебя птичьим именем, цыганка.- парировал Фролло, скользя взглядом по верхней части тела Сороки. Трудно было отрицать, что девица хорошо сложена и имеет весьма… соблазнительные формы, а судья все еще был мужчиной, какие бы слухи не ходили среди городской знати. Сорока игриво хихикнула и тут же поморщилась от боли, потирая окровавленную повязку на спине.       — Если это был хитрый ход, чтобы выведать мое настоящее имя, то боюсь он не сработал, ваша честь. — озорно проговорила Сорока, накручивая на палец прядь спутанных иссиня-черных волос, позвольте мне сохранить немного таинственности, иначе вам скоро надоест возиться со мной.       — Откуда тебе знать? Может быть это только подстегнет мое любопытство. — в тон ей ответил Фролло, приподняв подбородок девушки и глядя ей в глаза. Странное тянущее чувство в груди усилилось и в этот момент судья понял, что движет им отнюдь не любопытство.