Любыми дорогами

Ирина бездумно, с какой-то едва объяснимой настойчивостью, разозлившись и даже Кота от себя прогнав, переключала каналы. Нет, что вы, она совсем не была в ярости или раздражена (это её отделению сегодня не посчастливилось, а дома-то она — верно же? — давно остыла), она была само спокойствие, глаза ничуть не метали зелёные молнии, а телевизор, конечно же, не заискрился бы и не сломался, умей он улавливать частоты и волны её превосходного настроения. Вскорости одна кнопка на пульте запала внутрь (она так и знала, что в конце концов что-то испортит), и тот полетел в сторону. Она часто моргала, пытаясь не то наконец-то прийти в себя, не то одним взглядом сменить эту реальность на какую-нибудь более подходящую. Было шесть дней, как она всё же выяснила, что хотела; да, сумма была большой, даже пугающей, но и место в обход конкуренции — гарантировано. Было шесть дней, как Лёша об этом узнал. Как он снова упорно ей сопротивлялся, будто это не его сердцу оставались какие-то месяцы. Четыре дня, как он кое-как, но согласился — с условием, что для неё это полностью безопасно. Ирина не стала ему говорить, что отнюдь не впервые участвовала в таких вещах и совсем не была безрассудной, наивной, неопытной; нет, она точно уверилась, что этот человек берёт и в его компетенции ей помочь, прежде чем на него вышла. Хотя, если честно, она бы пошла и на риск. Было три дня, как Лёша пропал. Нет, он ничего ей не сказал, не простился, не дал знать, что что-то изменится; просто не вышел на связь. Он, в его состоянии, с его давно умирающим сердцем, исчез — и она кое-как сдерживала себя, убеждая, что он вот-вот снова напишет ей. Три долгих дня, как погодные условия в Склифе враз стали напоминать затяжную бурю, неожиданно вспыхнувшую в ледниках. Клочья снега — её колких фраз — беспрестанно летели вперёд-вниз с такой скоростью, да ещё без конца меняя своё направление, что ни один подчинённый не смог избежать их хотя бы вскользь. Так что всё отделение было притихшим и будто бы пряталось; она едва ли могла завести с кем-то нормальный разговор, но вот так, в одиночестве, руки дрожали, а перед глазами всё плыли картины тех или иных обстоятельств, по которым их с Лёшей общение прервалось навсегда. Было три дня… да вот уже почти четыре. Настенные часы — приобретение Павлова, надо бы от них избавиться, раздражающе крутилось на краю сознания — показывали начало двенадцатого, а сна не было ни в одном глазу. Кот где-то скрылся и тихо зализывал раны (нет, нет, не буквально, конечно, она не совсем уж монстр). Просто всё разрушалось и катилось в пропасть, и мысли о сердце не покидали её головы, и назавтра всё станет ещё хуже, и… Звонок. В дверь позвонили. Послышалось? Нет, снова. Долго, уверенно. Кто это мог быть? Она не имела понятия. Сын её предупредил бы, он знал, что она не любила сюрпризы, а Павлову нечего было здесь делать, а если под дверью окажется просто сосед — уж простите, но в ней не осталось ни гостеприимства, ни этой подчёркнутой вежливости, ничего, кроме её ужасного состояния и настроения. — Кто там? — громко спросила она, не желая смотреть в глазок. Визитёр будто бы переступил с ноги на ногу. Ну? — …на… вицкий, — утонуло в каком-то сопутствующем шуме. Или это в её голове ощутимо шумело весь вечер? Она попыталась достроить услышанное собственными усилиями, но так и не получила чего-то осмысленного и реального. Ведь не мог там стоять?.. — Кто? Вздох. — Кривицкий. Геннадий Ильич. Она просто уставилась перед собой — мысли спутались, замерли и понеслись вскачь, и ей трудно было поймать хоть одну. Это занавес. Финиш, финал, идеальный конец этих дней — и неважно, насколько Геннадий Ильич не иллюзия её наверняка помутившегося рассудка. Нет, пусть он и правда — вон там, за стеной, это даже забавно: спустя тридцать лет его встретить. Она наконец-то открыла. Он правда был здесь: его тёмные волосы тронула тень седины, его взгляд ничуть не поменялся, лицо, перевитое сетью не слишком заметных морщин, было несколько шире того, какое она когда-то запомнила, выучила до единой черты. Он стоял у неё на пороге, смотря на неё с любопытством, улыбкой и неким волнением, и она первая отвела взгляд, потому что нить понимания происходящего таяла с каждым мгновением, с каждой секундой. — Привет, Ир. — Привет, — но ответила молниеносно. Он всё ещё не отводил от неё глаз; она идиотски неловко поправила волосы. Снова молчание. — Вот, я приехал, — сказал он ей, будто она сомневалась. Теперь уже — не сомневалась, он просто свалился ей на голову в довершение ко всему остальному, и она не имела ни малейшего представления, что ей с ним делать. — Я вижу, — она скованно рассмеялась. — О, ты с чемоданом, — заметила чуть погодя. Почему он стоял с чемоданом? Он только с вокзала? Ему негде жить? — Ну да. Я ведь приехал к тебе, — сообщил он. Ведь ей не послышалось? К ней он приехал? — Прости? — Ты просила приехать, ну вот я и… — он заглянул ей в глаза, будто силясь о чём-то сказать. Только он это зря: все последние дни голова просто шла кругом, и даже если он вкладывал в этот взгляд что-нибудь недосказанное, то она явно это упустила. Она ничего сейчас не путала, верно? Она в самом деле просила его поскорее вернуться лет тридцать назад — и теперь вот он здесь? Видимо, её несколько потрясённое выражение очень легко было увидеть: он сам изменился в лице, а затем почему-то вдруг сжал её руку в своей. — Ир, прости меня за… за обман. Я тогда не мог сразу сказать тебе… С каждым его словом она, честно, всё меньше верила, что не спит, потому что не мог ведь когда-то любимый и самый родной человек иметь столь безграничную наглость, чтобы через тридцать лет заявиться к ней на порог с чемоданом и говорить о событиях былой юности, правда? Или мог? — Гена. Постой. По порядку, — она забрала руку. — Вот ты приехал ко мне, и… и что? Он смиренно вздохнул. — Через тридцать лет ты возвращаешься. По моей просьбе, которую — надо же — помнишь. — Ир, я понимаю, тебе обидно, — почти прошептал он. Нет, он даже представить себе не мог, до какой степени, но сейчас это давно не имело никакого значения. — И есть вещи, которые уже ничем не загладить. Но всё-таки — то, о чём ты говорила, что я тебе дорог, оно ведь ещё сохранилось? Я очень на это надеюсь. — Геннадий Ильич… Но она больше не говорила это его лицу — она говорила это его затылку, потому что он просто воспользовался её ошеломлением и уже сам закрывал за собой дверь. Потрясающе. Он же не собирался остаться тут и ночевать, правда? Единственная правда, сказала она себе самой, была в том, что, зная Кривицкого, ни в чём нельзя было быть уверенной. — Ты же не собираешься… — Если ты меня всё-таки выгонишь, — он повернулся к ней; сожаление выглядело по-настоящему искренним, — то я пойму. И уйду. Я свалился тебе как снег на голову, не скрываясь… а перед этим пропал и заставил переживать, я же знаю, я всё знаю, Ир. Я знаю, что ты могла только подумать за эти три… — Хватит! — она прервала его на полуслове; ей было достаточно и того, что она сама помнила про эти тридцать лет, а из его уст она совершенно не хотела о них слышать. К ним выбежал Кот; Кот, предатель, мгновенно прильнул к его ногам, стал ластиться, как если бы Кривицкий в самом деле был самым что ни на есть желанным гостем в её доме. — О, здравствуй, Кот, — с улыбкой поприветствовали его, словно старого знакомого. И поскольку Кот встречал Кривицкого с тем же энтузиазмом, с каким несколько месяцев назад глядел на сайт знакомств, Ирина начинала думать, что он был совершенно неразборчивым в связях, вернее, в её связях. Какая разница, кто, правда, Кот? Между тем никаких уведомлений ей не приходило и Лёша по-прежнему не появлялся. Возможно, он просто забыл пароль (эта была самая нелепая из причин, но за неё всё ещё удавалось цепляться). А может, ему стало хуже. Возможно, он умер, его сердце остановилось — и, значит, она никогда не увидит его лица, его глаз, никогда не услышит его голос. Никогда — это самое страшное слово полжизни преследовало её, а теперь беспрестанно звенело и множилось, и от него нельзя было закрыться… Ирина беспомощно обхватила себя за плечи, пытаясь закрыться хотя бы от тяжести этого странного дня. Кривицкий (какой же бред, господи, он действительно был здесь, в Москве, в её квартире, в одном от неё шаге) с тревогой коснулся её плеча. — Всё в порядке? — и в его глазах словно мелькнуло настоящее понимание, вот что больше всего её во всём этом разозлило. — Вот только не надо сейчас делать вид, что ты всё ещё знаешь меня, Гена, — она развернулась и очень стремительным вихрем направилась к кухне, украдкой стирая с лица следы безумного волнения и тоски. — Я давно совершенно другой человек. Не ищи во мне ту, кого бросил и предал, ты опоздал с этим лет так на тридцать. — А ты злая, Егорова, — проговорил он, немного помедлив у порога, а затем всё-таки протащил чемодан вглубь. Вечность назад забытая фамилия отозвалась внутри ещё одним всплеском совершенно искренней ярости. Он сейчас смел делать ей какие-то замечания? Или и впрямь хотел нежности и тепла? Он издевался над ней? — Да, я злая, — признала она очевидное. — Я злая, злопамятная, я упрямая, у меня невыносимый характер… Чего ты ждал, мне интересно? — откуда-то из груди вырвался резкий, болезненный смех. — Что я брошусь на шею к тебе? Жизнь спустя? Может быть, она правда немного перегибала, но едва ли она сейчас была самой адекватностью и хладнокровием. Она не могла избавиться от мыслей о человеке, которого потеряла, однако взамен нашла другого человека, от мыслей о ком не могла избавиться несколько десятков лет, ну и как это всё можно было распутать? — Да, знаешь, Ир, я действительно… имел надежду — что всё, что у нас с тобой было, позволит нам… — Нет, ты серьёзно? — Хотя я предчувствовал, что всё так будет, и мне не следовало приезжать… — Вот это первая здравая мысль, — она беспрерывно металась от холодильника к плите и обратно, соображая себе что-то поесть (и неважно, что это скорее окажется завтраком) и всем видом давая понять, что ей нет и не было никакого до него дела. Она не хотела смотреть на него, и она на него не смотрела. — Прости меня, — снова сказал он. Нет, лучше бы он продолжал проявлять свою прямо-таки не имеющую пределов бестактность, а эти слова были очень серьёзными, вескими, что бы ни значили. — Ир, я уеду. Конечно. Не стоило заявляться к тебе, ожидая, что ты всё забудешь и примешь меня и моё сердце… Что? Ей почти удалось поймать суть — что-то важное, что ускользало и, может быть, всё объяснило бы, но это что-то исчезло. Кривицкий по-прежнему стоял здесь, посреди её квартиры, с вещами, и тон его нельзя было понять. Ирина бросила ему в лицо предельно честно: — А моё сердце, Ген? Думал ли ты о нём все эти тридцать лет — ну хоть секунду? Ему нечего было на это ответить. Но он подошёл, шагнул ближе, обнял со спины и прижался к её волосам, и выскальзывать ли, вырываться ли из этих навек утраченных родных объятий у неё, надо признать, сейчас не было никаких сил. — Я, как бы то ни было, очень рад тебя увидеть, — послышался его исполненный горечи шёпот. — Одно это для меня счастье, и… просто спасибо тебе за всё. Вряд ли мы снова увидимся, так что я… — Стой, — она необъяснимо схватила его за руки, едва только он стал отстраняться, прощаясь. Перед глазами плыло — до такой степени, что она видела только его очертания. — Стой, я же не… я же не прогоняю тебя. С чемоданом, в ночь, — она почувствовала, как он на пробу осторожно коснулся в ответ, и это переплетение рук больше не хотелось разорвать, оно казалось единственным оставшимся в мире центром тепла. Она поймала одну его ладонь своими. Но это могло длиться только мгновение. Вся эта пауза между ними была очень напряжённой. Она с самой первой секунды с ним не могла изображать безразличие, потому что всё, что она когда-либо чувствовала к этому человеку, застыло в горле огромным горячим комком и уж точно не могло просто растаять. Она отвернулась; тепло безвозвратно ушло. Он молчал. — Оставайся, раз уж приехал, — в конце концов проговорила она, не без труда пряча весь этот клубок эмоций куда-то вглубь. Может быть, она сказала так, потому что это был очень неплохой, даже больше того — радикальный способ унять не отпускающую последние три дня тревогу. А может быть — чтобы хоть кто-то, кто был рядом, не ускользнул в никуда (даже если сейчас это и был первый человек, разбивший ей сердце). Спустя что-то около получаса они вдвоём уже сидели у столика; его вещи были брошены в ныне пустующей комнате, некогда принадлежавшей Артёму, а Кот довольствовался новой порцией корма, не обращая на них двоих никакого внимания. Ирина задумчиво крутила в руках ножку бокала с вином — опять. Только на этот раз всё ощущалось гораздо сильнее, острее, чем в тот первый вечер. Она гипнотизировала взглядом погасший экран телефона, но тот молчал. Третий день его отсутствия плавно сменился четвёртым, и кроме того — ей на голову рухнул… — Ты всё-таки не изменилась, Ир, — голос Кривицкого выдернул её в реальность. — Прекрасно выглядишь. — Я тебя очень внимательно слушаю, — она сделала ещё глоток и перевела на него чуть затуманенный взгляд. Лучше было расставить все точки над «i» сейчас, вот прямо в эту минуту. — Мне, знаешь ли, хочется понимать, что у тебя на уме, потому что пока я совсем тебя не понимаю. Кривицкий вздохнул, будто в эту секунду его мысли были настолько же, как и её, далеки от безоблачных. — Что у меня на уме? Да всё просто: я ведь развёлся очень давно, дети выросли и разъехались. — Как всё знакомо, — вполголоса отметила она, обращаясь скорее к себе самой. — Я работал в хорошей израильской клинике на большой должности, и всё, казалось бы, было неплохо… — Но? — Но — я не буду сейчас говорить о проблемах, которые так хорошо нам известны. — Да? — она скептически повела бровью: а что, интересно, она могла знать о проблемах? Нет, периодически она читала его публикации в переводе, она — уж самой себе стоило в этом признаться — могла раз в полгода найти в сети какие-то крохи о нём и его многолетней успешной карьере… — Да, Ир. Я уже давно готов к совершенно любому исходу. — Что? — тень мысли снова мелькнула, коснувшись сознания, но сейчас оно окончательно утратило остатки ясности в горечи и вине, а ещё в так и не отболевших обидах. — Ты — причина того, что я здесь, если и не единственная, то точно самая главная, — он одним глотком опустошил свой бокал. Она воззрилась на него как на восьмое чудо света, и он встретил этот взгляд слабой улыбкой. — Ты знаешь, что, помимо всего прочего, у меня тут отец. Но я не собирался сюда приезжать, я не думал, что что-то получится здесь — после стольких лет. — А потом ты передумал, — она прищурилась; это не было вопросом. — Потом я приехал к тебе, и неважно, насколько ты сможешь, захочешь ли мне помочь — или пошлёшь к чёрту. Я, к счастью, ещё могу позволить себе просто увидеть тебя, Егорова, и будь что будет. Останусь ли я навсегда — это как пожелаешь. Этого было сейчас слишком много — и слов, обещающих то, на что она уже давно перестала надеяться, и вина, и её до крайности противоречивых чувств, и всего вместе. Оно правда… здорово отвлекло, но теперь она совсем запуталась в том, что с ней происходило. Был человек, которого она когда-то любила всем сердцем, и человек, кого она практически полюбила теперь — оставалось увидеть его. Человек, обманувший её, но вернувшийся к ней; человек, никогда ей не лгавший (она в это искренне верила), но так и не открывшийся ей по-настоящему, полностью. Был человек, всякий раз неизменно даривший ей тепло, спокойствие и заботу, и человек, вызывающий в ней просто бурю всего и вся. Один из них был на расстоянии касания руки, другой — где-то за тысячи километров за пеленой неизвестности и страха. — Я ничего не могу тебе сейчас ответить, — сказала она. — Я… не знаю, как это возможно. — Конечно, — и он снова был удивительно понимающим… а может быть, он всегда понимал её, когда был рядом. Вот если бы только он был рядом целую жизнь. — Мне пора, у меня завтра смена, — она скованно попрощалась. Дышать становилось сложнее, смотреть на него становилось сложнее. — Ложись, там постелено, я ухожу рано утром, найдёшь что-нибудь в холодильнике, когда проснёшься. Он что-то ответил, хотел ли ответить — она не услышала; резко поднявшись, уже спустя пару секунд оказалась за дверью своей спальни. Очень хотелось забыться, закрыть глаза, очень хотелось уснуть и проснуться в… а где? Сколько дней — или лет назад? Где она, правда, хотела бы быть? Там, где Лёша был рядом? Где она ещё ничего не знала про его сердце? Или где рядом была семья? Или нет, с Геной, за месяц до свадьбы, когда он ещё не успел её бросить? Телефон не подавал никакого сигнала.

«Хотя бы дай знать, где ты?»

Или вернее…

«Я очень волнуюсь, Лёш».

«Пускай лучше всё это окажется только игрой, чем…»

«Я просто хочу, чтобы сердце, твоё сердце, билось и билось».

Она ничего ему не написала. Она не могла сказать, что спала крепко; ей пару раз снились неясные, смутные образы, что-то про их отделение, в коем, как водится, было совсем неспокойно: да землетрясение, не иначе. Какая-то катастрофа, повлёкшая травмы, трагедии, столпотворение, полную неразбериху… Будильник прорезал едва-едва установившуюся тишину. Спустя двадцать минут она снова готова была одним взглядом уж если не убивать, то распугивать весь персонал, и он снова ей ничего не написал, и все дни без него продолжали сливаться в мучительно-вязкое однообразие, только тревога росла всё сильнее, хотя ведь, казалось бы, уже достигла предела. А может, он просто тебя бросил, вдруг пронеслось в мыслях. Такая уж малоприятная, но безошибочная тенденция. Может, и правда — всё было игрой, развлечением, способом скоротать время. Ты сейчас даже не можешь проверить, на самом ли деле он болен. Он сам говорил тебе о своей лжи… — С добрым утром, — негромко послышалось с кухни. Ирина моргнула, и взгляд её — она надеялась — стал чуть осмысленнее. Кривицкий тоже зачем-то проснулся так рано: стоял теперь у её плиты в своих домашних штанах и полосатой футболке, немного помятый, и Кот сидел рядом, и всё это выглядело чересчур… нет, она не могла подобрать нужного слова. Всё было слишком похоже на то, как могла бы идти их жизнь, если бы эта жизнь вообще существовала. Но думать об этом она совершенно не собиралась; в конце концов, всё это временно, правда? Сегодня он съедет. Сегодня ведь? — А где жить думаешь, у отца? — она пробралась к холодильнику и взяла себе йогурт. — И что ты там делаешь, позволь спросить? — Кофе, Егорова, — бодро откликнулся он, — настоящий, а не тот, что я нашёл у тебя, его только выбросить на помойку. В подтверждение его словам две горячие чашки опустились на барную стойку. Она уловила и правда довольно-таки неплохой аромат, но её раздражения это ничуть не убавило: — Давай я уж как-нибудь сама разберусь со своим кофе, хорошо? — Ты же врач, Ир. А то, что ты пьёшь, — это просто… — И со здоровьем моим дай мне тоже самой разобраться, — отрезала она безапелляционно, но кофе взяла. Только вот настроение — снова — стремительно падало: тема здоровья сейчас была очень болезненной, и уж вне стен Склифа она не желала слышать об этом ни слова. Кривицкий как будто почувствовал, что тему лучше сменить. — У тебя там посудомойка сломалась. — И это я знаю, — с какой-то внезапной клокочущей злостью оборвала она. — С этим я тоже сама разберусь, я уже давно сама со всем справляюсь. Их утренний разговор совершенно не клеился. — Что с жильём? — она прищурилась. — Ты так изящно ушёл от вопроса. — Ну, знаешь, — он словно замялся, притих, — я надеялся как-то найти подход… — О нет, подход ко мне давно утрачен, — она поднялась. Он шагнул к ней, но замер в преддверии небольшой комнатной бури. — Ты правда надеялся здесь поселиться? Ты думаешь, что всё так просто? — Я думал, Ир, просто прийти к тебе, наконец встретиться, поговорить по-человечески, во всём признаться, — на его попытку защититься, не выдерживающую никакой критики, она только скептически фыркнула, — но отец выставил меня вместе с вещами, и что мне прикажешь делать? Он забаррикадировался в своей квартире, а на мой стук уже начали сбегаться соседи. — Меньше всего, Гена, меня сейчас волнуют проблемы с твоим папой, — Ирина бросила взгляд на часы: пора было заканчивать. — Но знаешь что? Нормальный человек снова поговорил бы с отцом, обратился бы к старым знакомым, нашёл бы гостиницу, в конце концов. Кот мяукнул — хоть здесь поддержал её. Честно говоря, она уже переставала верить, что это создание вообще было способно принять её сторону. — Тебе по порядку ответить? — Кривицкий смотрел за её сборами, а затем сопроводил до коридора; иллюзия этой спокойной семейной жизни вновь разве что не обрела плоть. — Отец мой — человек крайне упрямый и невыносимый, он прячется от приставов, потому что не платит за квартиру чёрт знает сколько времени, а те не могут с ним справиться, только представь себе. Моя старая знакомая — это ты. Средствами на гостиницу, уж прости, я в моей ситуации совершенно не располагаю. — И этот человек ещё вчера говорил мне, мол, вряд ли мы снова увидимся, я всё предчувствовал, я уеду… — злость, надо сказать, как-то схлынула, но ворчать на него она всё ещё могла себе позволить, потому что это приносило ей удовольствие. И это было всяко лучше, чем предпринять очередную попытку разобраться в собственных чувствах к нему, чтобы вновь потерпеть в этом крах. — Ну хватит, Ир, — он обходительно помог ей с пальто. Вот за Павловым такой привычки никогда не наблюдалось: вернее, бесследно пропала, как только они поженились. Ирина одёрнула саму себя, когда мысли опять потекли в очень странном для них направлении. — Я всё тебе рассказал как есть. Я, конечно, готов уехать назад, просто очень бы этого не хотел. — А никто в этом, знаешь, и не сомневается, — она усмехнулась в каком-то смирении с их нерешённым жилищным вопросом. В конце концов, если Кривицкий окончательно выведет её из себя, она всегда сможет последовать примеру его отца… — Только едва ли, Егорова, ты сама этого хочешь, — он улыбнулся ей. — Ты справедливо, конечно же, на меня злишься, но вряд ли ты всё-таки до сих пор не прогнала меня только из-за того, что тогда была ночь. Хуже всего было то, что сейчас он был прав от первого до последнего слова, но, пусть даже так, Ирина совершенно не собиралась признавать это вслух. Вот ещё. Тем не менее следовало признаться хотя бы самой себе, что огромная, непреодолимая пропасть тридцати лет нисколько не сделала их незнакомцами, абсолютно чужими людьми, хотя это как раз таки было логичным. Нет, действительно, они будто на самом деле поддерживали связь всё это время — а он так и вовсе незаметно пробрался в её душу… Она закрыла его внутри, но оставила связку ключей (сохранилось от Павлова) — вдруг он решит прогуляться по смутно знакомому городу юности. Могла бы и взять с собой, пригласить в гости в их отделение, но ей хотелось побыть одной, чтобы подумать. Хоть как-нибудь уложить всё в голове. Найти силы отгородиться от переживаний — сейчас они были непродуктивны и просто бессмысленны, — наконец, созвониться с тем чиновником и дать ответ (что всё по-прежнему в силе, но нужно ждать). И тем не менее, пусть на душе оставалось настолько же тяжело, пусть в её доме жил человек из далёкого прошлого, а настоящее просто разваливалось, стайки медсестёр только и делали, что обсуждали её, а Фаина уж наверняка только что бросила свой фирменный вечно недовольный взгляд ей в спину, пусть он молчал… …это было похоже на первые дни весны.