Любыми дорогами

В конце концов Ирина закрыла своего гостя в квартире, но оставила связку ключей (сохранилось от Павлова) — вдруг он решит прогуляться по смутно знакомому городу юности. Могла бы и взять с собой, пригласить в гости в их отделение, но ей хотелось побыть одной, чтобы подумать. Хоть как-нибудь уложить всё в голове. Найти силы отгородиться от переживаний — сейчас они были непродуктивны и просто бессмысленны, — наконец, созвониться с тем чиновником и дать ответ насчёт продвижения в очереди (что всё по-прежнему в силе, но нужно ждать). Однако её неозвученное, тотчас отвергнутое желание, которое и вспыхнуло-то на секунду, сбылось: Кривицкий сам заявился в Склиф в разгар рабочего дня. Ирина Алексеевна чуть раздражённо сощурилась: их мысли снова сошлись, и ей снова категорически это не нравилось. Могла она не хотеть подобного рода связи с человеком, который когда-то её бросил? Другой вопрос, что от неё нельзя было вот так просто избавиться. — В гости зашёл? — и всё-таки она обнаружила себя поправляющей ему наброшенный поверх пиджака медицинский халат. Воротник необязательно было разглаживать, но это было такое движение, которое сделаешь — и лишь потом поймёшь. Непроизвольно вспыхнувшее воспоминание, абсолютно неясно как не исчезнувшее за давностью времени. — Ну да, — он кивнул. — Посмотреть, как у вас тут всё устроено, да и к тебе — ведь могу я соскучиться? Она практически дёрнулась от его тона — естественного, будто говорить все эти вещи ему совсем не составляло труда. Будто он не вчера заявился к ней, одному богу известно с каким порывом или намерением (нет, она вовсе не собиралась ему верить). — Ты тридцать лет не скучал, а теперь вдруг прорвало, и полдня дома не можешь провести? — не смогла она не съязвить. Он ушёл от ответа — пожал плечом в совершенной неопределённости, а затем принялся увлечённо разглядывать всё вокруг. Ей, собственно, ничего больше не оставалось, как провести его по этажам, продемонстрировать новое оборудование и познакомить с парой коллег, встретившихся на пути. Иван Николаевич после всех этих прошедших дней взглянул на неё как-то немного с опаской, но, кажется, понял, что всё успокаивалось, наступало затишье — хоть и наверняка временное. Зато иностранного коллегу встретил с энтузиазмом и даже спросил, не собирается ли тот здесь работать. Когда-то Ирина, тогда ещё только студентка последнего курса, мечтала, что им удастся устроиться вместе. Мечта была вполне реальной: в конце концов, если не сразу, то как-нибудь через несколько лет… Гена, конечно, всецело поддерживал её желание, да и сам на это надеялся. Сейчас, возвращаясь в реальность, — могла ли она даже просто представить себе их плечом к плечу, бок о бок, где-то в одном отделении? Где-нибудь на операции, где понимание с полувзгляда всегда помогает выиграть иной раз драгоценные для пациента секунды, а постоянное столкновение с трагедией и самой смертью сближает, как ничто иное? — А знаешь, Иван Николаевич задал довольно-таки интересный вопрос, — Кривицкий отхлебнул из чашки с её чаем, удобно расположившись в её кабинете на её диване. И нет, он не чувствовал, что это слишком, потому что его чемодан вот уже второй день стоял в её комнате её квартиры, а чай она, в конце концов, предложила ему сама. Он прекрасно справился со своей областью операции — да, он и это уже успел. Ирине пришлось пустить его к столу под свою ответственность, но она никогда не сомневалась в его профессионализме — ни вечность назад, когда они ещё учились и многолетний опыт виделся очень туманным, ни когда она читала его статьи, или отзывы от пациентов на форумах, или что-то другое, что только могла найти. — Какой вопрос, ты о чём? Она просто сидела с ним рядом. Конечно, в любой момент сокрушительным ураганом могла ворваться Фаина, но он ведь не был её коллегой, так что их общение вполне могло протекать и неформально. Ирина не переносила сам факт того, что сейчас, в своих мыслях, как будто оправдывалась перед собственной медсестрой, и когда-нибудь либо она таки сживёт Фаину с должности, либо наоборот. — О том, собираюсь ли я здесь работать, — напомнил он. Но вот она вернулась к Кривицкому: по крайней мере, при всех своих сомнительных качествах он куда меньше раздражал. А вот так сидеть вместе и пить чай и вовсе казалось почти ностальгическим. — А, ну он просто увидел тебя со мной вместе, в халате, и что он ещё мог подумать? Но спасибо тебе, Ген, за твоё участие в операции, так, как ты, вряд ли бы кто-то из наших справился. Здесь она не издевалась, не злилась, ни в чём не обманывала: его швы на лице пациентки правда были ювелирными и притом очень своевременными. Она, сама того не заметив, провела по его плечу то ли в знак благодарности, а то ли… — Приятно слышать, — тепло улыбнулся он. — А почему на операции не было человека, чью роль я исполнил, Ир? Не напросись я принять участие, её лицом занялись бы только после всего остального, а время бы уже ушло. Она, задумавшись, убрала руку только сейчас. — Ну, во-первых, у нас все при деле, хороший хирург в штате точно бы не помешал, потому что, когда случается аврал, веришь, целую ночь от стола не отходишь. Не так давно был взрыв в метро — вот как раз такой случай. Лишь мельком встретившись с ним взглядом, она в тот же миг отыскала в его глазах полное понимание — знать о том дне он, конечно, не мог, по международным новостям такое не передавали, так что, видимо, просто и сам не раз с таким сталкивался. — А во-вторых? — Во-вторых, у нас нет ставки челюстно-лицевого хирурга. Обычно вызываем для этого человека из другого отделения, но сейчас приняли решение справляться своими силами, так что можешь считать, что оказался в нужном месте в нужное время. Кривицкий слушал до крайности сосредоточенно — так, будто речь шла о клинике, где работал он сам. — То есть челюстно-лицевой вам необходим, я правильно понимаю? — он отставил чашку в сторону и вновь поймал её взгляд. — Да и просто хороший хирург, как ты говоришь. Она моргнула. Затем рассмеялась: — Свою кандидатуру, что ли, предлагаешь? Хотя ты ведь такой ценный специалист: столько лет проработал в Израиле, опыт, опять-таки… Она — ну разумеется — только делала вид, что сейчас говорила всё это всерьёз. На самом деле всё было иронией, своеобразной насмешкой над чем-то несбывшимся и застарелым, пока он не… — Именно это, Ир, я и хочу сказать. Я бы уж точно вам здесь пригодился. А потом, и для меня это очень неплохой вариант: передовые технологии и специалисты, опять же, ты рядом… — Нет, стой, ты не шутишь? А как же твои… твоя клиника, позволь спросить? Если честно, то также имелось и много других очевидных вопросов. Начать… да хотя бы с того, что не мог же он и в самом деле приехать сюда навсегда или… или хотя бы надолго — и вот уже искать работу?

«Останусь ли я навсегда — это как пожелаешь».

Нет, нет, она не хотела этого слышать, она не могла в это верить, она не могла доверять ему — снова. Пускай она даже испытывала к нему что-то тёплое, пусть он и — временно — у неё жил, пусть обиды как будто затихли, пока их сложные личные отношения вдруг уступили место профессиональным, — но он опять бросит её, если… — Из клиники я уволился. Разве я мог бы сказать тебе всё, что вчера было сказано, если приехал бы на пару дней? — Ты построил карьеру в Израиле, Ген. Как твои статьи, должность твоя, репутация? Жизнь твоя, в конце концов? Она, честно, не знала, чего ей хотелось: вот так вывести его на чистую воду сию же секунду — а может быть, чтобы у неё ничего не получилось. Кривицкий лишь весело фыркнул — она сейчас что-то смешное спросила? — Моя репутация, Ир, — совершенно отдельный вопрос, я потом тебе как-нибудь всё про неё расскажу, — пообещал он загадочно. — А мои статьи… ты что, следила за ними? — в глазах блеснул искренний интерес, обращённый к ней. — Я их всего-то… — Я много за чем слежу, Гена, по должности полагается, — оборвала она. Это была очевидная ложь, но она сейчас не собиралась давать никакого другого ответа. — Не думай, что я тебе просто взяла и поверила. Нет, не смотри на меня вот так. Что ж, теперь он выглядел по-настоящему уязвлённым. Но то, что он чувствовал, было заслуженным, лишь малой толикой того, что столько лет чувствовала она; и хотя в какой-то момент промелькнула мысль, что она будто бы убеждает в этом себя саму, она и не подумала как-нибудь сгладить эффект от своих слов или, ещё чего доброго, извиниться. Когда они снова остались наедине, их отношения — что было неизбежностью — опять вернулись к тому нераспутанному клубку сожалений, эмоций, несказанного и несбывшегося, что и прежде. — Ты думаешь, я тебя — что, ну скажи мне, подставлю? Сбегу из отделения? Может, испорчу жизнь какому-нибудь пациенту? — Обиделся? — Да, Ир, представь себе, это обидно, — ответил он, взмахнув руками, вскочив, обернувшись к ней; она невольно засмотрелась на крайне непривычную картину его нескрываемого возмущения. Куда чаще из них двоих она как женщина давала волю эмоциям, тогда как он был молчаливой поддержкой, спокойствием, якорем, не позволяющим с головой броситься в бурю несдержанных слов. — Ты в полном праве всю жизнь на меня злиться, но как хирург я не дал ни единого повода твоим скептическим взглядам. Я тридцать лет проработал в лучших клиниках Израиля. А если просто не нравлюсь тебе… — Ну всё, всё, — она даже коснулась его руки, успокаивая. Если рассудить здраво, то мысль, что он будет здесь, что бы ни было главной причиной вернуться, была не такой уж плохой. — Я просто должна знать, кого я беру на работу. В конце концов Кривицкий был благополучно отправлен домой за документами, а она просто смотрела перед собой, потерявшись в своих мыслях, благо что ей не нужно было сейчас оперировать и её не тревожили просто-таки нескончаемыми проблемами. Это затишье, она знала, было недолгим, а потому всегда очень ценила такие минуты. Всё, что было вокруг неё, менялось очень стремительно. Она по привычке проверила старую переписку, в которой так и не появилось ни строчки, и только вздохнула, закрыв её. Этот человек, Лёша, был и останется ей очень дорог, неважно, насколько он за эти дни позволял ей узнать правду. Она вдруг подумала, что, может быть, так легко привязалась к нему, потому что они с Геной были довольно похожи. Их вечерние беседы были очень естественными, его извечные спокойствие и забота каждый раз её согревали, спустя два месяца они мгновенно угадывали настроение и состояние друг друга, и чувство, что словно бы они встретились очень давно, только крепло… Её размышления в одну секунду прервал стук. Ну вот, усмехнулась она, так и знала, что в этом отделении вечно что-то случается. — Да? В дверном проёме показалась голова Куликова. Он вернулся после нескольких отгулов и даже пришёл с интересными новостями: семейная пара врачей из Екатеринбурга, его хорошие знакомые, искала работу в Москве. Ирина пообещала, что рассмотрит их кандидатуры, потому что то, что она сказала Кривицкому, было правдой: ценных специалистов действительно не хватало. Кривицкий. Как только она о нём вспомнила, ей позвонили: приказ был подписан, о чём она и сообщила Куликову, почти покинувшему кабинет, но почему-то настороженно замершему в дверях. — Кривицкий? — переспросил тот. Что ж, наверняка где-то слышал о нём, улыбнулась Ирина Алексеевна себе самой. Совершенно неважно, как она сейчас относилась к нему лично, но за его успех и известность — выходит, его знали даже здесь, в Склифе, — была рада. — Да, челюстно-лицевой хирург — Кривицкий Геннадий Ильич, — подтвердила она, позволяя улыбке остаться ещё на секунду. — Прекрасный специалист из Израиля, выходит к нам в отделение. К её искреннему удивлению, Куликов не просто не разделил её радости, но и взглянул на неё как-то крайне… скептически? — А, из Израиля, — пробормотал он себе под нос. — А вы уверены, что он действительно, как вы сказали, прекрасный специалист? — обратился теперь уже к ней со смешком. Надо сказать, затянувшийся диалог начинал вызывать раздражение. — А вы что, сомневаетесь? Да, я лично знакома с Кривицким и знаю, как он оперирует, — тон её сделался непререкаемым, как всякий раз, когда её коллеги-подчинённые — вот как сейчас — выводили её из себя, говорили ей всякую чушь. — И про отрезанный нос тоже знаете? — с той же насмешливостью, щедро приправленной нескрываемыми сомнениями в своём будущем коллеге, уточнил Куликов. Но… постойте, отрезанный нос? — Что? — спросила она совершенно растерянно. — Ну, ваш Кривицкий, когда был в Израиле, нос жене тамошнего министра отрезал. Нет, вроде сломал, — фыркнул он, — я не знаю, что было с тем носом, но в Интернете чего только не писали, скандальная история, можете почитать. Будет время — так и наберите: «Кривицкий, нос, Израиль», сами увидите. — Я, Сергей Анатольевич, подобными сплетнями, в отличие от вас, не интересуюсь, — отрезала она, в одно мгновение по-настоящему разозлившись. — И прекратите их распространять. Сомневаетесь в моей компетентности как руководителя? Этого оказалось достаточно, чтобы тот перестал порождать эти слухи — по крайней мере, здесь, перед ней, в её кабинете, — и выскользнул прочь, прячась от её явственно потяжелевшего взгляда. Ну что ж, настроение было испорчено — самой себе она всё-таки могла признаться, что никакие сплетни не образуются на пустом месте, что, кажется, вот он его мотив: если всё это правда, не к ней он приехал сюда (и она была совершенно права в высказанном недоверии!), а по той простой причине, что из клиники — после такого-то случая — его, может быть, нет, даже наверняка выгнали… Скелет в шкафу этого человека, раскрытый и неприглядный, не вызывал ничего, кроме злости, и нет, дело было не в том, что он, может быть, сделал ошибку как врач — она знала, что была совершенно не в том праве, чтобы его судить. Её собственная многолетняя практика, честно сказать, не была идеальной, и в их профессии важно было не принимать это всё близко к сердцу, идти дальше — иначе просто не выдержишь. Нет, она злилась лишь потому, что он её обманул — потому что он снова её обманул, едва только она…

«Нос отрезал».

«Нет, вроде сломал…»

А вот это она уже слышала… Мысль, столь простая и ясная, даже смешная в своей очевидности, наконец очень отчётливо сформировалась — и рухнула перед ней, повергая в глубокое ошеломление. Это… это всегда было где-то на грани сознания. Это всегда ускользало, но… Доктор, сломавший нос (и не имеет значения, только ли это слух). То есть — Сломанный Нос.

«Как ваш нос?»

«История этого имени не столь прозрачна».

«Моя репутация, Ир, — совершенно отдельный вопрос…»

Внутри огромной, несокрушимой волной поднималось какое-то чувство, которое вот-вот смело бы всё, что только было поблизости, если бы могло вырваться, стать осязаемым.

«Потому что и правда живу не в России, хотя там родился».

«Конечно. Меня зовут Алекс».

Беспрерывные воспоминания, необъяснимо как — о, нет, теперь она прекрасно знала, как, — хлынувшие после знакомства с загадочным иностранцем… Не покидающее ощущение, что они очень хорошо изучили друг друга… Привязанность, очень быстро настигнувшая её, просто потому что ей и не нужно было рождаться из ниоткуда… Его изворотливость и иной раз даже ранящее нежелание распространяться о чём-нибудь личном…

«Я обманываю близкого мне человека…»

«Всё очень непросто…»

…его сердце, которое… больше не могло продолжать биться, которое умирало. Его сердце. Эта последняя мысль была самой невероятной и страшной из всех.