Личный вор или всё было в том взгляде

Кофе везде запрещено, но чайные сады подавали его под видом нового вида чая. Как она и ожидала. Не убрав запрет, не стала столь же властной. Сын куда лучше правил, когда думала, слишком жестоко. Думала под натиском тех, с кем продолжала путь в светлое будущее. Хотя свет и тух всё быстрее на каждом повороте. Свет, которого так не хватало последние семь лет. Но надеждой называть его султанша не спешила, ведь одна уже разочаровала. Да и Санавбер была в далёком прошлом, правда о которой тоже нанесла небольшую рану. Так как Валиде Султан догадывалась, что она не может быть простой. Те большие светлые глаза всегда обещали угрозу, в которой не было места подлости. Это чувствовалось и несомненно радовало. Но с чего вдруг вспомнилась та служанка... Лиловый платок был перед глазами. Её платок. То, что осталось от недолгой истории стремлений султана Мурада. Стремлений высоких, но слишком. Переступивших саму Валиде Султан в той нескромной короне покойной Хюррем Султан. О девушке вспоминала только в беде ощущая себя, заметила. Бросилась, значило, новая на женщину. Уже седеющую так, что становилось это заметно. На бумагу опускались буквы. Лунные буквы, за которыми пряталась всегда невыносимая лёгкость при смысле, которым они владели. Несколько недель служили паше за отдых. После точно последует очередной приказ, разлучающий с султаншей. Только его госпожой, чего не доказать этому упрямо-жестокому миру. - Красотой эти времена особой никогда не обладали, но посмотрите до чего мы довели родные леса. - недовольно заметил, смотря на лесника. На мужчину вышел, свернув не на привычную тропинку, а на ведущую к лесному домику. Годами ранее в нём пряталась Кесем Султан после потери внуков. Не сразу, когда появилась возможность. И совсем недолго. - Не мы, госпожа ведь всё решает. Вот и не выделела достаточно... - Не в золоте ведь дело. Могу отдать всё, что имею при себе, но поможет ли это? - довольно строго спросил. - Поможет, паша. У Вас достаточно большая ценность в руках. - ответил тот с понятным намёком. Мустафа выдохнул настолько стремительно, что мужчина помоложе отошёл от него на несколько маленьких шагов. Воспоминание пришло, когда взор его потерялся между тонких веток, когда Кеманкеш поднял голову. Её улыбку словно заметил в их сплетении. Ту самую улыбку, в которой находил себя при смерти на её пути. Жизненном пути любимой души, ведь как о женщине почти и не думал. Видел куда больше нежели другие мужчины. Называющиеся ими. Ту мягкость голоса Валиде невозможно забыть, как бы не играла судьба после. Ни одна её фальшивая нота не будет прочувствована настолько же. Боль в сердце лёгкой сосновой иглой засела в мягкости его самого. Несколько мотыльков заметил перед собой, огненных мотыльков, преследующих влюблённых в самые тяжкие секунды. Ужасающие тёплое чувство секунды потери. Она словно испивала яд, который собирала по капле всю жизнь. В его отсутствие, только чтобы не остановил. Яд разлуки, но не той, из которой появлялась в полночь тоска. - Кеманкеш... - звала женщина, а мир замирал. - Султанша моя. - всегда отвечал он, возвращая возможность продолжать столь же красочную жизнь всему миру. От них набирался он сил. Иначе не были бы столь трепетны и прекрасны выращиваемые ею цветы, а ветер не становился бы их охранником вместо разбойника. Неподалёку довольно фыркала ждущая лошадь. Конные прогулки полюбила лишь из-за их теплоты... Теплоты непрерываемой беседы с Кеманкешем Мустафой. Той самой беседы, в которой душа словно отделялась от тела, чтобы воин завладел ею так, как мог только пожелать. Пускай он и намного глубже в ней, чем должно было быть. Не по правилам. Порой так шептал внутренний голос, не расстающийся с интуицией и благоразумием. - Кесем Султан, не делай. - прошептал, цепляясь ногтями за кору, первого попавшегося на пути, дерева. Будто могла услышать или послушать. Столь неугомонная Анастасия, свет которой в голубых усталых глазах видел не лишь Хаджи ага. Тем озером оказались её действия "на зло", лишь бы не показаться слабой или слишком женственной в свете факелов первых осуждающих мыслей мужчин. Озером, из которого она сама только могла вытянуть Кеманкеша, но после всегда толкала обратно. А она сама искала глазами хоть одно письмо от мужчины. Того воина, которому доверила далеко не жизнь, а жизнь. То, что мог дарить лишь он, с чем столько времени пыталась не согласиться. И только в большой разлуке пришла к правде: отрицать то, что держит в этом жестоком мире, просто глупость. Тем более, когда тем чем-то был Человек. Спасший душу от отдаления, подсвечённого величием, за которым пряталась тень смерти от самого её прыбытия в столицу мира. Столицу богатых, но несчастных: без исключений. - Душа моя, не забудь... - остальных слов тогда не расслышал. Она позвала как мужа, как вторую часть сердца, как не имела дерзости и сил сказать ранее. Лёгкая ухмылка впервые за несколько месяцев появилась на его лице. Лице, которого не видел даже сам Всевышний, так как от стыда воин опустил голову, прячась за переплетающимися ветками высоко над ней. - Вдохновение моё, не смогу. - ответил несколько дней спустя, шёпотом, словно крадучись от стенки в центр сердца султанши. Тогда солнце прощалось с землёй, целуя её разгорячённым диском. Как же ему хотелось поцеловать ладонь женщины, озарившей существование, позволившей назвать его жизнью и ставшей целью её. Недостижимой целью, которая, от мягкости своей, кажется совсем недалёкой. Безопасной, позволенной, проживаемой полностью. Так, как могли лишь мечтать в паузах между строгими и сдержанными словами. Словами, в ценности которых прятались империи. И в особенности... губы вновь не сжимала, от чего воину становилось не по себе. Годами они работали на пользу империи, которая сближала, а после грозила разлукой. Хоть и странно быть в разлуке тем, что никогда не были настолько близки (kavuşamadılar). Два дыхания становились одним, сердца бились в такт, но всё же... Не хватало им близости, не дошли к ней и спустя столько лет. Большими стали шаги паши, словно назад мог дух леса затянуть и разлука не окончилась бы. Разлука вынужденной мерой, за которой скрывалась глубокая привязаннность. Это признавали. Против и судьба уже не шла. Стоило только согласиться с правдой. Тяжёлые украшения не оставлял. В последнюю встречу, как настоящий вор, потянул их у госпожи. Дабы чувстовать их холод и тяжесть. Но аромат - совсем другое. Именно из-за любви к нему не попросил, а взял сам. Любви и к аромату её духов, которого хватало бы для продолжительного выживания в тёмной местности на чужой земле. За ним крался силуэт, заметить который пока не посчастливилось. И только потому его хозяин не надёс вреда храброму воину великой Османии. Державы, которой он пожертвовал жизнь, не отказываясь от жизни. Да что там жизнь? Он сердцу влияние его позволял. Столько десятилетий. Безустанно, не жалуясь на собственную глупость в минуту принятия того решения. Решения, не поделившего, но изменившего жизнь воина.