валирийская сталь

Рейнира не колеблется, переступая порог покоев собственного дяди — и своего будущего супруга. Верный рыцарь остается снаружи, несмотря на слабые возражения, которые тухнут под ее упрямым взглядом, как маленькая свечка на ветру. Рейнира не сомневается, что сейчас сир Кристон приникает к дверям, словно любопытный мальчишка, готовый прийти на помощь в любой момент и защитить честь принцессы, и это ее смешит — но и беспокоит тоже, потому что Рейнире хочется ощутить немного свободы. Рядом с Деймоном она чувствует себя так же, как когда поднимается в небо на Сиракс, взрывая кипы белых облаков. Дух захватывает, сердце выпрыгивает из груди, вдох режет легкие — так больно, так прекрасно. Но сегодня Рейнира пробирается осторожно, крадется, мягко ступая, прислушиваясь к шороху туфель по полу. Она словно кошка, пробравшаяся в чужие комнаты, проскользнувшая сквозь доверенных стражей. Деймон не остается на богатый пир, пропадает сразу после рыцарского турнира, и Рейнира искренне завидует тому, что кто-то может просто развернуться спиной к щебечущему двору и исчезнуть, раствориться в тенях. Деймон хочет уюта — он сам признается; не тем тоном, каким он огрызается на придворных или спорит с королем, а каким-то мягким, усталым голосом. В свите Визериса нет ничего теплого — не разговоры, а фехтование на ледяных клинках, хрупких и опасных. Рейнира, сидя рядом с отцом, следит за удаляющимся Деймоном — прямая спина, взлохмаченные белые волосы, чуть прихрамывает, но старается не выдавать старую, тупую боль в ноге. Рейнира сгорает от обиды и несправедливости — эти чувства сплетаются в тугой рыжий, огненный клубок у нее между ребер. Он снова оставляет ее — пусть даже на вечер, это ее ранит глубже, чем она готова признаться. Ей не позволяют такой роскоши, как побег: ее поздравляют, пронизывают любопытными взглядами и целуют алыми губами дамы, для которых она вот-вот должна стать одной из них — напудренной, сплетничающей красавицей, разодетой в шелка, вечно выискивающей себе любовника, пока ее муж пропадает где-нибудь в государственных делах. Втайне она боится застать в покоях Деймона одну из его шлюх, нагую, прячущуюся где-то между одеял на огромной кровати, хитро подмигивающую принцессе — в конце концов, он мужчина, и он все еще свободен. Рейнира вздыхает, грудь стискивают железные раскаленные ободы. Но в покоях тихо и пусто; она не сразу находит Деймона, накрывшегося пестрым покрывалом, в одном из кресел. В своих комнатах он кажется таким же случайным ночным гостем, как Рейнира. Зыбкий сон делает его спокойнее, — но стоит тени Рейниры упасть на его лицо, он чуть не бросается на нее, вскидывается диким зверем, но вовремя узнает и, изобразив привычную усмешку, откидывается обратно в мягкое кресло. Движения резкие и быстрые, словно у дракона, набирающего высоту или ныряющего с неба. Деймон старается не выглядеть изумленным, но Рейнира читает по его взгляду, как по любимой книге. — Что ты здесь делаешь, принцесса? Решила устроить небольшой скандал? — его голос непривычно хрипловатый, волосы примяты, и Рейнира с невольной нежностью думает: вот как выглядит Деймон Таргариен, когда просыпается. Что-то, к чему ей предстоит привыкнуть. — Ты мой будущий муж… — Но свадьбу еще не сыграли, и двор будет рад новой сплетне. Моя репутация невозможно испорчена еще до твоего рождения, но вот ты, принцесса… — Двор будет сплетничать, даже когда я стану столетней старухой, так в Пекло их! — вспылив, парирует Рейнира. Она хочет показаться уверенной и взрослой, но выходит что-то совсем другое — не хватает только топнуть ножкой, и под насмешливым взглядом Деймона она теряет слова. Перстни на пальцах цокают, когда она перебирает, крутит их за спиной, и мысли кажутся обжигающими, как пламя Сиракс. Она все же признается: — Я всего лишь зашла… проверить. Ты рано ушел; мне показалось, тебя ранили на турнире. Мне хотелось убедиться, что ты в порядке. — Значит, заметила? — с неудовольствием ворчит Деймон. Рейнира понимает: если заметила она, то мог и кто-то другой. — Почувствовала! — Рейнира гордо вскидывает голову, волосы рассыпаются по плечам. Какое-то время Деймон заворожен этим зрелищем, серебро в угасающих вечерних огнях, а потом устало качает головой и отрывисто смеется. Он тянется до изящного маленького столика, оставленного под боком не случайно, наливает вино на два глубоких кубка и только потом чуть выпутывается из одеял, сдвигает широкую белую рубаху, чтобы показать зарубку над ключицей. Яркий, четкий порез, вспухший красным, но рана выглядит чистой — и уже не кровит. Рейнире, присевшей рядом, в какой-то одержимости хочется коснуться, проверить, будет ли его кожа там пылать сильнее, чем она помнит, но ее любопытство останавливает мысль о том, что она причинит Деймону боль. Вместо этого Рейнира касается белой звезды шрама чуть ниже, шершавой, сухой кожи. Глаза Деймона масляно блестят. — Ни один из так называемых рыцарей Семи Королевств не может меня убить! А один мой приятель, мейстер, говорит, что на мне все заживает, как на драконе. Не волнуйся, zaldrīzo ānogar, это всего лишь царапина. — Именно так говорят благородные рыцари в легендах, когда жить им остается несколько минут! — напоминает Рейнира; Деймон тихо смеется. Она и впрямь видит, что ее тревога напрасна, а обида — глупа, и приличной молодой леди полагалось бы распрощаться и уйти, трогательно смутившись. Но Рейнира с мягкого подлокотника кресла соскальзывает ему на колени, чуть не расплескивая вино. Деймона это не волнует — он сгребает ее к себе, утыкается в плечо и что-то едва слышно рокочет; он пьян — но это другое опьянение, не опасное, когда звенят мечи и кричат оскорбления, а какое-то ленивое, домашнее, почти уютное, и Рейнира рассеянно зарывается пальцами в его растрепавшиеся белые волосы. Деймон молчит и тепло целует ее в шею — а потом просто остается так, прижавшись. С утра Деймон Таргариен был не в духе — ничего необычного. Но это был день турнира, и все помнили прошлый раз, когда он оказался на земле, вывалянный в песке и злобный, как тысяча драконов. Рыжая пыль, набившаяся в волосы, едва не слетевший шлем. Несмотря на всю отчаянность и силу принца, злые языки говорили, что именно благодаря его несдержанности победа досталась сиру Колю, ныне сторожившему принцессу лучше любого пса. Деймон всегда был хорошим воином, — но срывался легко, вспыхивал и прогорал. Многие ждали его выхода сегодня — проиграть на празднике в честь собственного обручения было бы позором. Деймон выиграл — и сражался, несмотря на рану в плече, полученную, когда его едва не выбили из седла, и это восхищает Рейниру еще больше. Деймон бился с ее венком на копье — и она смотрела неотрывно, как будто от этого зависела ее жизнь. — Тебе не нужно ничего доказывать, все знают, что ты прекрасный воин! — шепчет Рейнира, пристально глядя ему в глаза. — Ты вернул нам Ступени, ты выиграл войну!.. — Которую сам же и затеял, — глухо говорит Деймон, мотая головой. — Знаешь, что мне снится, Рейнира? Она замирает. Возможно, он не хотел этого говорить, но слова уже прозвучали, тяжело осели. Хрупкая, непостоянная тишина, которую стоило бы разорвать мелодичным девичьим смехом; мать всегда говорила: когда твой мужчина говорит о чем-то, не обязательно слушать, достаточно одаривать его медовыми улыбками и смеяться. Мужчинам нравится смех — потому что чаще всего перед смертью они слышат звон стали и отчаянные крики. Но Рейнира молчит, кусая губы, и ей хочется знать правду. — Мне снится, что я снова в пещерах, там темно, душно и влажно, там пахнет смертью — раненых затаскивали внутрь, чтобы они гнили заживо и умирали, потому что верили, что их еще возможно спасти. А может, просто не хотели отдавать их крабам — такая собачья смерть полагалась только моим солдатам, я видел их прибитыми и истерзанными, я знал, что они отдали жизни за меня, а ведь я мог бы закончить все раньше… Плевать, кто побеждает на турнирах. Главное — не остаться в пещере. Если рану не промывать, она сгниет, но там была только морская соль, мучительная, как пламя, и многие надеялись, что смерть не придет за ними. Я видел их, рядами лежащих у стен, пока шел за Кормильцем Крабов. Некоторые были еще живы. Умирали в обнимку с трупами. Рейнира молчит, пораженная этим откровением; ей нечего на это ответить — летнему дитя, которое почти никогда не покидало дворец. Она видела безумный похотливый город, грязный и веселый, но Рейнира никогда не встречала войну — только читала в старых хрониках, где раны не гнили, а благородные рыцари умирали во имя чести, а не в бессмысленной бойне. В глазах Деймона что-то изменилось, когда он вернулся со Ступеней в костяной короне, и теперь она понимает — что именно, и срывающийся шепот кажется ей таким же даром, как тяжелое холодное ожерелье из валирийской стали. — А может, все дело в уязвленной гордости, — пожимает плечами Деймон, сбрасывая с себя эту жуткую тоску, снова сверкая глазами, издеваясь над целым миром. Оскаленная дикая маска — лишь одна из многих. — Видеть, как этот ублюдок ходит за тобой постоянно… Ему хватило наглости протянуть мне руку! Мне! — он смеется своим невыносимым дребезжащим смехом, может быть, чуть громче, чем нужно, потому что сир Кристон, несомненно, может каким-то чудом улавливать отголоски их разговора. В этой ипостаси Деймон похож на ядовитую змею, и Рейнире это нравится — она целует его, кусает его, впивается ему в губы. Деймон откликается легко, играючи, ему нравится ее неопытный пыл, он довольно жмурится, отстраняясь, и его пальцы все еще касаются ее щеки, невольно раскрасневшейся. «Очаровательно», — мурлычет Деймон — то ли ее лицу, то ли ее несдержанной горячности и смелости, на которую не решится ни одна из придворных дам. И невинности, которую едва ли можно найти в самых темных борделях. — Деймон?.. Почему ты остановился тогда? — вдруг спрашивает Рейнира, не осознавая, что в ней говорит не изгладившаяся обида, не выплесканный гнев за то, что он оставил ее одну и сегодня. — В тот раз, в борделе? Я думала, ты разочарован… Что тебе не нужна я, маленькая девчонка, которая ничего не умеет. И я почти что!.. Она осекается; это злые слова, ненужные, и она все равно ничего не сделала — она предпочитает думать, что сир Кристон не только отверг ее тоже, но и позабыл о том разговоре. Но Деймон считывает это как-то иначе, прижимает ее крепче, будто Рейнира может вывернуться и убежать. — Блядские боги! — он рычит, кидая красноречивый взгляд на окно, и Рейнира чувствует, как у нее вспыхивает лицо. Он думает, она маленькая дурочка, которая решила покончить с собой, потому что на ее чувства не ответили взаимностью, и пусть лучше уж так… — Рейнира, я военачальник. Иногда значение имеет не только победа, но и обстоятельства. И бордель — не лучшее место для принцессы, которую я люблю. — Так я для тебя военный трофей? — Скорее — безумный вражеский полководец, — криво ухмыляется Деймон. Он умеет умасливать словами, и Рейнира невольно верит — потому что теперь все внимание Деймона уделено ей, потому что ее одинокие тоскливые дни остались позади. Он следует за ней неотступно, словно боится, что кто-то ее украдет. У Деймона при дворе нет друзей, но обществу вина и шлюх он предпочитает ее — непокорную принцессу с глупыми вопросами. Деймон не касался ее — по крайней мере, так, чтобы это сочли неприличным. Хватать ее за руки он начал при любом удобном случае, и поцелуи были сладкими, как лучшее вино, но Рейнира все еще таит обиду за ту мутную, дикую ночь, которой не было. Возможно, таков договор Деймона с ее отцом, Рейнира не спрашивает, но яростные взгляды Визериса говорят о многом, словно король еще надеется разорвать помолвку, стоит Деймону выкинуть что-то безумное. Но турнир миновал — и скоро все будут готовиться к свадьбе. — Отец говорил, ты всегда побеждал на турнирах, — вздыхает Рейнира, устроившись в его объятиях, не желая признаваться, что долгий день ее утомил, что глаза начинают слипаться. Ей хочется провалиться в мягкую дрему, но Рейнира не желает лишаться Деймона. — Радость нашей матери, так он меня называл? Она была смелой, совсем не как эти придворные шлюхи. Сама умела драться, как мужчина. Кто, думаешь, дал мне в руки меч? Отец был вечно занят, десница короля, а она и впрямь плевать хотела на обычаи, — усмехается Деймон, и его взгляд будто немного затуманивается — но теперь это приятные воспоминания, а не кошмарные видения. — Визерис едва не падал с лошади еще до того, как схватка началась, — фыркает Деймон. — Он никогда не побеждал в турнирах, а мне всегда было любопытно, скольких еще я смогу победить. Это была игра, в которой я хорош. Гонка с богами. Но игры не развлекают вечно. — И кто самый серьезный противник, которого ты одолел? — вкрадчиво спрашивает Рейнира, позволяя ему вспомнить победы, а не перебирать в памяти снова и снова, как сир Коль милостиво протягивает ему руку. Драконы не терпят унижений. — Твоего отца, — довольно говорит Деймон, — в тот день, когда он позволил мне взять тебя в жены. Не смейся, принцесса, — укоризненно говорит он, изображая серьезность. — У него были все шансы меня прикончить! Он насмехается, но Рейнира все еще вздрагивает, вспоминая, какую вереницу бесполезных женихов ей подбирал отец, пытаясь продать ее подороже, сплавить в отдаленный богатый замок, чтобы вспоминать о мятежной дочери только по крупным праздникам. Едва ли отец хотел сделать ей больно, но он просто не понимал, что она сойдет с ума в четырех стенах — или и впрямь кинется из окна. Не вынесет старика из великой семьи. — Я все еще боюсь, что это сон, — признается Рейнира; глаза ее закрыты, голова лежит у Деймона на плече. Может быть, это значит, что она приковывает его к креслу на всю оставшуюся ночь, потому что он едва ли станет ее будить и перетаскивать на огромное ложе, но ей хочется побыть капризной принцессой — в отместку. — Даже если так, этот сон я могу полюбить, — негромко отзывается Деймон. — В отличие от всех остальных. И Рейнире ни за что не хочется просыпаться.