Νεφέλαι

2002 год

Раны до сих пор кровоточат, приходится бинты менять. Касаюсь раз, второй, ногтем царапаю разрезанную кожу да мясо, пробую кровь. «Склизко» — единственное, что приходит на ум. Размазываю вдоль языка: красный цвет остаётся и на остриях зубов, и на внутренней стороне потрескавшихся губ. Мое отражение в зеркале размытое, безликое. Ни вкуса, ни боли. Никакой реакции. «Пожалуй, безо всяких ощущений даже легче». На мне одна серая блуза — выхожу во дворик невозмутимо, холода вовсе не замечаю. А он тут, взаправду, повсюду: горизонты белые-белые, до нелепости, только изредка виднеется полупрозрачный дым. Это соседи камины топят. Ткань движется да шуршит от певче-свистящего ветра, а я спешно шагаю к почтовому ящику. Скрип заржавевшей дверцы, нахожу два письма. Одно от Кэйи: улыбаюсь чуть-чуть, в силу привычки. Второе — от одиннадцатого предвестника Фатуи. Зовёт себя Тартальей. Бумага качественная, крепкая, пожелтевшая немного, с печатью замысловатой и подписью золотыми буквами. «Необычно» — сухо подмечаю. Вскрываю письма с осторожностью, чтобы глазу приятно и не порвалось нигде. В порядке важности: сначала от старого-доброго друга, затем — человека высокого статуса, но едва знакомого.

«Здравствуй, милая моя.

Писала ты мне, что намереваешься сойтись в честном бою с некоторым предвестником. Я в твоих способностях не сомневаюсь нисколько (в конце-концов, ты на лету схватываешь, да и с учителем повезло), но, поверь мне на слово, противные они, эти Фатуйцы. К нам вот «дипломаты» ваши недавно приезжали — какая с ними морока! Никого настойчивее я в жизни не видел. Ну, разве тебя. Но ты-то с изюминкой, с харизмой, умненькая у меня. Не то, что эти идиоты! Хотя учитывая скорость (или ее отсутствие) передачи писем, бой ваш наверняка уже состоялся. Так что, милая моя, рассказывай — что там да как. Если победила, то опиши все как можно подробнее: интересно же мне, насколько плохо они дерутся, чтобы так нарочито-горделиво расхождать по насущной земле! Если проиграла, то можешь сильно не расписывать — знаю, ты у меня на такое плохо реагируешь. Скажу разве, чтобы не отчаивалась. Будет тебе ещё, ведь юная совсем — впереди годы и годы возможностей! Ещё ты писала, что температура у вас достигает минус тридцати градусов. Я-то что-то такое читал, но, право, не верил. А раз ты говоришь — значит, правда. Я тут заморочился, шарф тебе связал, только его пришлось отправлять отдельно. Сказали, что дойдет через неделю-две после письма (ох уж эта почта в Снежной!). Ну, связал, конечно, не сам, меня Ноэлль учила, а потом и забрала готовый шарфик на «чуть-чуть исправить» — что-то мне подсказывает, что выбросила его, и новый сшила! Право, он изменился до неузнаваемости, это ж легче заново сделать, чем мое «недоразумение» исправлять. А так, у меня все потихоньку. Пишу отчёты, болтаю с Лизой в библиотеке, поручения всякие выполняю. Часом пересекаюсь с Дилюком, так смотрит он на меня страшно! Боюсь-боюсь. Не хватает разве тебя: привык я с тобою за чашечкой чая (или чего-то покрепче, хи-хи) говорить на каэнри’ахском, и все! Как с Эмбер разговаривал, кофе одновременно попивая, слова аж просились наружу. Может, договорюсь как-нибудь на отпуск, выторгую билетик туда-обратно до Снежной за полцены и помчусь к тебе на всех парах! Если не выторгую, значит, судьба так сложилась — в одну сторону поеду зайцем. Все, прощаюсь. Целую в носик (все как ты любишь). Жду твоего ответа.

С наилучшими пожеланиями, Кэйа Альберих.»

Аккуратно сворачиваю письмо, кладу в ящик специальный — там же остальные хранятся, все до единого. На столе моем рабочем уж бумага покоится-выжидает, новенькое перо подготовлено. Макаю его кончик в густые чернила:

«Здравствуй, Кэйа.

Поединок прошел успешно. Иначе не писала бы я тебе: согласно правилам, живым выйти может лишь один — предвестник; не важно, прежний или новый. Правда, на моих руках нет крови. Я пощадила его. Теперь этот Тарталья, наверняка униженный, письма мне шлёт. Первое я выбросила, даже не взглянув, но второе как раз собираюсь прочесть. Температура меня не тревожит, написала тебе это же и потому, что ты спросил о погоде. А у вас все как? В Мондштадте, верно, ливни не прекращаются: видела, как новую партию дипломатов догонял какой-то работяга — и все, чтобы зонты да дождевики отдать. Неужто они, кстати, вам в Ордо Фавониус так докучают? Полагаю, количеством? Чего они хотят? За комплименты спасибо. За шарф тоже. Своими руками вряд ли что-либо сделаю, но сувенир передать могу. Или когда ты собираешься приехать? Хочу, как полагается, встретить тебя с корабля. Без ежедневного каэнри’ахского мне тоже непривычно. А поцелуями в носик, пожалуйста, не дразни — не нравятся мне нежности, знаешь же.

София.»

Перечитываю. Оцениваю как «относительно лаконично», жду несколько минут, дабы чернила высохли наверняка и упаковываю в конверт. Вдыхаю напоследок запах, пробы ради: не чувствую. Пожимаю плечами. Второе письмо, пожалуй, не столько радушное, гораздо короче, почерк размашистей.

«Вітаю, пані Домна!

Бій наш видався вражаючим — хоча б для мене. Хочу попросити про зустріч. Переглянув Ваш робочий графік, тому знаю, що у вихідні Ви завжди вільні. Пропоную сьому годину вечора, в ресторані «Хмари». Вас проведуть до столу, якщо назвете моє ім’я. Будь ласка, укажіть зручну дату у листі на адресу, вказану в рядку відправника.

З повагою — Чайльд Тарталья.»

— Весьма категорично, — мысли вслух. — Не спрашивает вовсе, желаю ли я с ним встретиться. Власть в Снежной даёт подобные привилегии? Или это я не понимаю тонкостей здешнего языка? Но руки более не дрожат, движутся плавно и четко — буквы выводятся с каллиграфической точностью, красотою, если угодно. Пишу так, как мне позволяет знание снежного языка.

«Моє шанування, пане Тарталья.

Неочікуваним був Ваш лист, пропозиція — ще більше. На зустріч я згодна. Давайте в цю суботу, четвертого вересня? P. S. Вибачте за нескромне питання, я у Сніжній нещодавно. Тут прийнято приходити завчасно? Чи рівно у назначений час?

З повагою — Домна.»

«Лучше, чтобы ошибок было немного» — несколько раз пробегаюсь глазами по тексту, меняю «вибачте» на «даруйте», — так, кажется, звучит приятнее, — сгибаю бумагу пополам и помещаю в конверт. Упорно ищу что-нибудь приличное. Всё-таки к почтовому отделению собираюсь, «в люди», а это непосильная задача для одной сорочки и голого, нечувствительного тела под нею. — София Мондштадская — твое настоящее имя? — ни с того, ни с сего спросил Альбедо. В глаза мои он не смотрел, избегал упорно, шприц держал наготове — пяти миллилитров объема, с прозрачной жидкостью внутри. «Отвлечь пытается?» — Нет, — улыбнулась я. Грудь сжало — дышать стало тяжело, рывками. — Псевдоним для деятельности научной. — А настоящее какое? — Альбедо поднял брови в наигранном интересе, засмотрелся невольно на родинку мою, что ближе к предплечью. Волосы щекотали шею, мне бы рассмеяться, мне бы удивиться его стремлению внезапному. Но я осталась молчаливой, стиснула губы сильно-сильно. До синевы. Как иголка вошла под кожу, едва дернулись мои веки. Не знаю, сколько вот так сидела — Альбедо все наблюдал, наблюдал, наблюдал. Мышцы ныли нещадно, в голове гудело, пред глазами плавали-летали белые пятна. Обозначила их «мухами», ото скуки принялась считать. Безмолвие давило на виски, — или гул перекрывал любое слово? — сотни «мух» успела пересчитать, ещё чуть-чуть и была бы тысяча. Но послышался вымученный вздох: Альбедо продезинфицировал шприц, выбрал со стола баночку, — в ней весело плескалась все та же прозрачная жидкость, — набрал даже больше пяти миллилитров. Прошептал задумчивое «должно хватить» и повернулся ко мне. Шагал нарочито медленно. На крышке, кажется, угловатым почерком писалось «corporis vires (cerebri)». Тело после второго укола болело пуще, ещё немного, и готова бы сорваться на крик. Молчала, впрочем, неизменно. Резкими толчками выжимала из лёгких воздух, вдыхала его жадно-жадно, аж кружилась голова. И как-то восприятие изменилось, ход моих мыслей: стало все шибко цветным, пёстрым, появилось ощущение вседозволенности. Как Альбедо попросил поднять двадцатикиллограмовую штангу, я сделала это неожиданно легко. Только тряслись руки, хрустели руки, позже пришлось залечивать перелом. Тарталья в своем последующем письме заверил, что явиться ровно к назначенному времени — наилучший вариант. Но приличия ради прихожу всё-таки на пятнадцать минут раньше. Осмотреться. Остаюсь снаружи, изучаю посетителей. Все такие изысканные, грациозные, с шубами из меха, наверняка натурального: соболь, престижно-серебристый; норка со своими короткими волосками, но крашенная броским алым цветом; рысь — «обыкновенно такие меха капризны». Даже кролика замечаю, порицательно качаю головой. «Линяет, более полугода не продержится. Хотя, может, несчастному этому продали под видом шиншиллы». Никакой у них спешки. Официанты сменяют друг друга пускай быстро, но плавно, это совершенно суматохой не кажется. И гости расслабленные. Те, кто выходят — чуть более. А зимний сад прелестный, весь в тусклом свете фонарей. Некоторые растения я узнаю — бугенвиллея, кустик темно-розовых цветов с заостренными краями лепестков; папоротник, согласно здешней легенде расцветающий в единственную ночь — с шестого на седьмое июля; рододендрон с окрасом нежным-нежным. Приходится щурится, разглядывать внимательно. Я-то снаружи. Даю себе обещание, что загляну туда после трапезы: «если Тарталья окажется человеком приятным, порядочным, то даже не в одиночку». Звучат колокола близлежащей кирпичной церкови. Ровно семь часов. Неторопливо движусь ко входу. Официанту, который меня радушно встречает, говорю: «доброго вечора, у мене зустріч з Чайльдом Тартальєю на зараз». Тот просит подождать, зовет человека другого, — «по статусу, кажется, выше официанта», — и одежда у него краше, и голос поставленный, и пахнет неизвестно-дурманящим цветком. — Вітаю у «Хмарах», пані Домна, — кланяется низко-низко, глаза его блестят меж всех этих огней. — Прошу за мною. Внутри тепло — люди вещают свои меха на спинки стульев. Тишина не абсолютная, но весьма спокойно тут. Оглядываюсь по сторонам: подмечаю, как умолкают две юные дамы, как украдкой глядят на сопровождающего моего; блюда рассматриваю, они необычные — видно, что повара стремятся удивить. Внутри подъёмника просторно, мы все выше-выше-выше. Наверняка мерзлый воздух бьет в лицо да царапает щеки, они раскрасневшиеся и без того — только вздыхаю. «Высоко» — возникает в мыслях, как выходим мы. — Останній поверх «Хмар», — уведомляет сопровождающий. Вскидывает руки, мол, посмотри вокруг, удивись. — Вище тільки Столична Церква, такі вже правила, — пожимает плечами, жестом указывает на один-единственный стол. Массивный, вероятно дубовый, и тот трещит под весом кушанья: количество тарелок сосчитать не сумею, а еда вся такая горячая, свежая, что полупрозрачный пар вздымается вверх. Тарталья уже ждет. Вежливо поднимается, стоит ему меня увидеть, здоровается неожиданно радостно, улыбается широко и стул для меня выдвигает с чрезвычайной галантностью. Легким движением руки указывает моему сопровождающему нас покинуть. — Ви прийшли! — его интонация подобна смеху, счастью, сладким медом разливается вдоль всего этажа. — Яке задоволення знову з Вами зустрітися. Як поживаєте? Чи все у Вас добре? — Нічого особливого, нового немає. Дякую, що спитали. А у Вас справи як? — кажется мне, что произношу слишком незаинтересованно-монотонно. Заставлять себя имитировать эмоции несуществующие желания нет никакого, но хорошего впечатления ради надо пробовать звучать звонко. Живо. — Все прекрасно! В мене з’явився новий сенс, — хитренький у него взгляд, и руки потирает хитро, чего-то от меня очевидно жаждая. «Допустила бы, что греется, но передо мною он в наряде ведьма тонком. Рубашка-то муслиновая». — Ви пригощайтесь, пригощайтесь! Я не знав, що Вам більше до смаку, тож замовив всі страви, які були в меню. Киваю. Шепчу неловкое «дякую». Глазами ищу утку, но тут либо курица, либо телятина, либо свинина. Выбираю куриное филе со спаржей, тарелку кладу перед собою и мясо накалываю на вилку. «Деликатно приготовлено» — тает во рту, пережевывать несложно. Есть в этом талант. — По якій причині Ви мене запросили на вечерю? — интонация прежняя, отталкивающая. «Боже». — Цікаво стало: чому Ви не вбили мене тоді? — ладони складывает в замок, подпирает на них подбородок. Улыбается все так же невозмутимо, ярко-ярко. Задаюсь вопросом, смогла бы сама выразить эмоцию так естественно, так искренне. — Не знала, при яких умовах можливо активували «Око Понівечення». Я б не витримала більше ні хвилини бою. А он смеется. Громко, заливисто, аж слезы из глаз текут. Руками прикрывает уста, щеки, но мне по-прежнему видны его уши — стремительно покрываются румянцем. — Я не міг використовувати «Око Понівечення», — понемногу успокаивается, дышит шумно и покашливает. Голос обретает хрипотцу. — Невже Ви не ознайомилися з правилами того поєдинку? Ні за що не повірю, — лицо его приобретает оттенок устрашающий, такой, что мышцы мои поневоле напрягаются. Но не вздрагиваю — не боюсь. — Так чого ж Ви хочете? — наклоняется, смотрит исподлобья и, кажется, забавляется. — Щоб Ви мене представили Княгині, — понимаю, что с ним нужно прямолинейно да четко. Признаюсь. Он молчит несколько секунд, брови взлетают неприлично высоко, рот невольно открывается. Только потом издает изумленное «навіщо?». Отчего-то замечаю, что до сих пор со всего разнообразия еды он выбирал лишь овощи. — Мене не цікавить посада передвісника. Все ж, існує вище звання — «Великий Магістр». Якщо не помиляюся, зараз це місце пустує, — выдержанно вытираю рот салфеткой, подыгрываю его когда-то невозмутимости. Тарталья же, кажется, не дышит. — Гарна обізнаність, — делает комплимент сердечный, но звучит неровно. Стало быть, опасность во мне видит: неизвестное всегда людей страшило, особенно вкупе с мощью. — Пропоную цю розмову продовжити в іншому, більш конфіденційному місці. — Як скажете. — Давайте на «ти»? — его интонация вновь становится веселой, жестикуляция — раскованной. — Вважаю за краще відмовити, — качаю головой. В голове — образы Кэйи да Альбедо несносного, это воспоминания, они щекочут нервы и душу. — Ми не настільки добре знайомі, — «взаправду, слишком уж близко ко мне быть он хочет». Бессмысленно это, нет у меня более нужды в тепле чужого тела. Продолжаем ужин молча. Я благодарю скупо, на предложение подвезти отвечаю отказом — пускай из бумажек все-все обо мне знает, стало быть, и ключи от дома моего сумеет сыскать, но пройтись желаю в одиночестве. Подумать-переварить. О саде даже не думаю, чересчур увлеченная. Только вдыхаю цветочный запах на выходе, проносится в голове «славно», как бы между прочим.

«Здравствуй, милая моя!

Сразу скажу: билетов не выторговал, к сожалению. Обратно-таки зайцем буду ехать (авось на борт не возьмут, с тобою останусь, хи-хи). Так что жди меня в воскресенье, пятнадцатого января — скрашу твой обыкновенно занудный день рождения. Документы пишут, что корабль прибудет где-то в полночь, но всякое случиться может! Если явлюсь хотя бы в запланированный день, значит, благословил меня, грешного, Барбатос. А теперь по порядку. Право, я как прочитал, что ты с одним из этих жульничастых Фатуйцев насмерть дралась, едва не расплакался. Как же так? Скажи мне, что цель у тебя есть, придумочка какая, что не забавы ради ты своею жизнью рискуешь! Хотя, не буду кривить душой, у меня аж на душе потеплело от известия о твоей победе. Скажи, я хорошо тебя научил управляться с крио стихией, а? А то, что написывает этот идиот тебе — так наверное снова сразиться хочет! Просить тебя в таких мероприятиях не участвовать не стану, но если согласишься — забей его до смерти! Не жалей во второй раз! Ливень у нас невероятный, это ты верно подметила. Крупные капли, уже два зонта мне сломали. Беспредел! Но мне не страшно — я воду могу замораживать, а как только это лед, то уже в моей власти. Не мокну, в общем-то (а Фатуйцы мокнут: чинить зонты не умеют, никто им ничего не продает). «Дипломаты» эти докучают сильно, да. Но подробностями делится мне, право, не положено. Служба, ты понимаешь. Сувенирчиков я не ценитель, но если что-то такое интересное увидишь, какого в Мондштадте нет, но почему бы и не передать? Буду рад любому твоему подарку. Извини, что письмецо такое короткое — руки у меня болят от бесконечных отчетов. И времени нет на какие-то мысли, на отбор забавненького, чтобы тебе поведать. Поэтому расскажи, пожалуйста, как дела твои, как настроение. Скучаю!

Кэйа Альберих.»