Νεφέλαι

2006 год.

— «Домна» — це ж ім’я каенрі'ахського походження? — Тарталья, больно уж интересом преисполнившийся, загораживает мне путь. — Зі значеннями «пані», «господиня», «владарка», так? Я молчу. Смотрю на него недовольно, сверху-вниз — Тарталья ведь от боли сгибается, тихонечко постанывает на выдохах. На миссии его ранили глубоко. «Привезли его тогда, неподвижного и обитого кровью, в хлипкой повозке, выгружали спешно и шумели с восклицаниями напугано-раздраженными» — припомнить бы ему тогдашнюю слабость, оскорбить так, чтобы вопросы лишние в голове не возникали. Не слетали с губ, редкими веснушками обрамленных. Но не решаюсь: вернулся живым да с победой, это ли не гордость? Замечание нелепо может прозвучать. — Відійдіть, будь ласка, — походит на приказ, ровный и четкий. По обыкновению голос мой становится чуть ниже. — Я з того світу повернувся, бо зрозумів, скільки всього про Вас не дізнався! — подчиняться Тарталья совсем не любит, капризный такой, любопытный. Смеётся, как только он умеет, звонко и беззаботно. — То що, я правду говорю? — Так, — сухо, вымученно. Всем своим видом показываю об обременительности такого разговора. — Продовжувати цю тему я не збираюся. Ответа не жду, лишь хватаю за плечи в попытке отодвинуть — он сгибается ещё пуще, кашляет-кашляет-кашляет. Среди всего окружающего белоснежия капли крови выглядят изящно, гадко, точно контраст невинности и смерти. Мне бы уточнить, как он чувствует себя, сможет ли дойти до дома. Помощь какая, стало быть, нужна. Но не желаю говорить и слова в присутствии Тартальи, не сейчас, — «когда он так непозволительно близко», — обхожу его неторопливыми шагами. Не оборачиваюсь, хотя появляется такой порыв. Скрипит под ногами снег. Столичная церковь снаружи выглядела величественно: позолоченные купола, что блестели под скупым светом вечнозимнего солнца, окна из цветно-стеклянной мозаики. А внутри было ожидаемо тихо. Мне бы знать, ладаном ли тут пахнет, как утверждают книги: Тарталью ненароком спросила — он в запахах, оказалось, совершенно несведущ. «В этих стенах запечатана тайна» — тишина возникала естественно, непринужденно, а пустые глаза икон смотрели на меня почему-то снисходительно. — У чому полягає ейдос церкви? — подходящего слова не нашлось, вспомнила лишь каэнри’ахское «essentia» и мондштадское «сущность». Тарталья поначалу не понял, моргала часто-часто в недоумении, повторял «ейдос» еле слышно — чтобы не потревожить изображённых божеств. — Сутність? — догадался. Я кивнула. — Згідно історії Сніжної, Кірос — ім’я найпершого Архонта, що правив на цих землях. Він був жадібним до влади, хвалькуватим, от і примушував людей спочатку будувати дивакуваті будинки, а потім ще й звертатися до нього там, у так званій «молитві», — шептал быстро, словно не желая, чтобы услышали-поняли стены. Бросал красноречиво-вкрадчивые взгляды туда-сюда. — «Кірьякон», з давньої мови — «те, що належить Кіросу», — повёл меня к массивной таблице, пальцами скользнул по орнаменту букв. «Κυριακόν». На подушечках осталась пыль. Тарталья с едва заметным — «может, мне и показалось вовсе» — пренебрежением вытер ее об одежду: идентично-серую, точно по счастливой случайности. — Початкова назва не дуже схожа з теперішньою, але скільки років пройшло! — говорить начал неприлично громко, голос его эхом раскатывался вдоль внутренностей церковных. Вскинул он руки, словно в жажде мне продемонстрировать все вокруг. Выглядел чересчур возбуждённым. — Дивовижно, що традиція збереглася до сих пір. — То ви зараз Княгині молитесь? — искала я её портрет меж остальных икон, никак не сумела заметить. «Возможно, нет Царицы здесь — снисхождение ей не свойственно». — М-м, — Тарталья мотнул головой, улыбнулся с какой-то внезапной гордостью. — Вона проти цього. Вважає, що якщо прохання важливе — кожен житель Сніжної може прийти і попросити особисто. А не сподіватися, що ледве чутні слова дойдуть до Княгині крізь десятки-сотні-тисячі кілометрів. Рассматриваю горизонт Снежной, по-новому тусклой: домики бледнеют на фоне дыма, клубчатого и густого, а золотистые купола церквей кажутся поддельными. Дешёвыми. Нет в них блеска того причудливого, исключительного, нет, если угодно, искры. Звезда по имени Солнце вот-вот потухнет. На борт корабля сажусь тяжело, сердцем и зубами скрипя. «Странно». Столько ведь усилий, чтобы на сентябрь месяц согласовали мои вакации, — тридцать дней отсутствия, соответственно, — и не облегчение у меня в груди, даже не пустота привычная, но какое-то сиплое беспокойство. «Сизифов труд, ей богу» — каюта у меня скромная, небольшая, но всяко лучше, чем толпиться наверху меж липких людей и дождя, волн, снега. Тишина порождает мысли. Сразу умащиваюсь на кровати, жалобным скрипом ноет она под моим весом. Простыни жёсткие, застиранные, хлопковые, наверняка приобретенные в Ли Юэ. А стенки оказываются картонными: из соседней каюты доносится пение, непозволительно громкое, оглушающее, еще и под аккомпанемент гитары.

Кто был добгхым и пгхиличным — Станет ангелом отличным! Но глядя в небо, спгхосишь ты: Где их пгхисутствия следы?

Вздыхаю, закрываю голову подушкой — еще руками прижимаю крепко, чтобы совсем не слышать. Но музыка эта, режуще-грубая, повсюду, просачивается сквозь пух набивки и дразнит. «Покой бы мне, безмолвие, а не издевательство это» — лениво поднимаюсь, спешными шагами выхожу в коридор. Дверь за мною гулко захлопывается.

Мы посгхеди небесных кгхуч, И видны, когда нет туч. Мы в одиночестве дгхожим!

Голосок теперь высокий, девичий, неожиданно сочетающийся с резкостью индастриан-метала и предыдущего мужского баса. Захожу без стука — благо, открыто, иначе выбила бы дверь к чертовой матери. Они обращают внимание не сразу, успевают закончить припев восклицательно-надрывным «Багхбатос знает, мне не быть таким!». А затем стихают. Смотрят на меня всеми своими прожорливыми глазами, семь пар: люди они такие причудливые, разукрашенные запретно-демоническими узорами, в черных одеждах и уродливых прическах. Я не мешкаю: — Многоуважаемые соседи, здравствуйте, — кланяюсь едва-едва, не опуская головы толком. — Прошу вас петь тише. Желательно и вовсе воздержаться — на весь корабль слышно, — работа подле Царицы научила меня какому-никакому красноречию. Надеюсь лишь, что в переводе звучит с тем же оттенком, какой запланированным был. «Хрипло. Буду знать, что поначалу горло прочищать нужно». — Ого, — один из них вскакивает с места, округляет глаза до того, что кажется это неестественным. — это же ты — София! Которая София Мондштадская, — подходит ко мне, будто в беспамятстве, разглядывает-разглядывает-разглядывает. Дотронуться, обнять хочет, но я уворачиваюсь стремительно — недостаточно быстро для боя, тем более уровня Великого Магистра, но вполне резко для чужого испуга. Визг его до безобразия тонкий. — Ко мне попрошу на «Вы», — радости его не разделяю вовсе. Пускай алхимия — часть жизни моей, ее же я использовала для уловок замысловатых, хитростей, дабы в лучшем свете себя показать и звания желанного достичь, но- «Сейчас я не София. Ибо софия — мудрость, знание божественное, а оттого бесполезное для материально-человеческого мира. Домна мне подходит больше». — Ох, Эрмий, неужели т-Вы меня не узнаете? — выглядит разочарованным, но слушается. Поджимает губы и взгляд упорно отводит — краснеют от обиды щеки. — Я же Тимей! Ученик Альбедо. Еще просили меня Вас представить когда-то… — я вздрагиваю внезапно, сердце плясать начинает в темпе спрингвейловского вальса. Перебиваю его растерянным «не сейчас», выбегаю оттуда. Только бы подальше. Свою каюту обминаю, лестница все ближе-ближе-ближе. Оказываюсь наверху: людей не так много, как я представляла себе. Сидят они, укачанные и сонные, на громоздких лавах, кладут головы друг другу на плечи и сопят-зевают-кривятся-говорят-дышут. А ветер развевает мою одежду, плечи. Спокойно хлюпают волны, разбиваются еле-еле, точно лаская корму да внешнюю сторону трюма. Ощущение свободы появляется. Точь-в-точь, как в одно давнее утро: когда Сахароза ко мне пожаловала, завтрак приносила. От нее пахло вином, но не красным, какое мы всегда с Альбедо пили: одуванчиковым, — ей Богу! — как та весна, когда я еще не знала никакого Хребта Драконьего, экспериментов, только наслаждалась редкими встречами с излюбленным алхимиком моим да сама исследования проводила. «Как прибуду в Мондштадт, составлю Кэйе компанию в таверне» — представляю, как рад, как счастливо он будет, раньше-то постоянно в одиночестве напивался. А я, к тому же, пьянею долго и муторно, алкоголь на мой рассудок действует едва, и, даже так, язык развязать не сумеет. По крайней мере, предполагаю я — тартальевский самогон пробовала пару-тройку раз, иного опыта у меня не имеется. Слезы на моих ресницах, руках, стекали стремительно по щекам. Я задыхалась: от эмоций, от горечи, казалось, вселенской, от непонимания, что делать мне с этой свободой. Только холод чужого тела стал привычным, только искренность появилась в бесчувственно-стеклянных глазах, как я испугалась. Убежала. После двух лет отчаянных мечтаний — и именно об этом. Кэйа тогда прижимал меня к себе крепко, шершавыми руками — тепло их было для меня сродни огня, горячее, обжигающее, отвлекающее от дыры в сердце. «Вместо сердца?» — мне казалось, что сквозь нее можно и луну увидеть во всей ее красе, и саму Селестию. — Когда я сбегала, думала, что во мне ничего не осталось. А значит, удержать бы не смогло, — говорила я неровно, с тяжелым дыханием и перерывами на сдавленные всхлипы. Спрятала постыдно-раскрасневшееся лицо в складках чужой одежды. — Сейчас же скучаю так сильно, что дышать еле могу… — студеный выдох пришелся ему в оголенную шею, Кэйа неосознанно поёжился. — Право, кто с тобой так? — не гладил меня, не касался более, чем то было необходимо. Но обращался с такой аккуратностью, точно я фарфор: белоснежно-белый, вечно холодный — но бьется легко. — Если это и важно, то я не хочу, чтобы случай придавался огласке, — дрожала я. Живот сжимался резко, из легких кашлем выталкивался воздух. — Это наша история, одна на двоих. Для тебя персонажи пускай останутся безликими, — я улыбнулась слабо, вдруг вспомнив, как пробовала сказки писать. «Тысячи фантомных миров в голове, ни один не удалось перенести на бумагу». — Тогда расскажи мне все, что случилось потом, — в голосе Кэйи звучала решительность, сострадание, но никак не жалость. Запнулся разве, добавил тихое «пожалуйста». А я молчала-молчала-молчала, меня начала терзать вина: оттого, что едва знакомому человеку об Альбедо рассказываю, что трачу чужое время на созерцание эмоций бестолковых. И он словно чувствовал сомнения эти, успокаивающе провел рукою по моей спине и снова заговорил. — Настолько детально и точно, насколько ты считаешь нужным. Главное, чтобы стало легче. — Хорошо, — выдохнула я шумно, сделала паузу секунды зо три. — Я похожа на его близкого человека, из жизни ушедшего, — взгляд мой скользнул по собственному телу, шрамами покрытому да какому-то больно изломанному. Кэйа наверняка меня не разглядывал — или хотя бы виду не подал, чтобы уж не усугублять. — Знаешь, что такое философский камень? — в ответ услышала медлительно-недоуменное «нет», продолжила с той же тоскливой, но расслабленной манерой. — Это универсальное лекарство. Средство такое, что может превращать неблагородные металлы в золото. Способ обрести бессмертие. И он в своем извращенном понимании свойств камня, хотя это было скорее aurum potabile, — услышав последние слова, Кэйа вздрогнул, руки его стали держать меня слабее. Казалось, на миг он равновесие потерял, всякую связь с внешним миром. И я оттого замолчала. — Прости. Я слушаю, — интонация его изменилась, едва-едва, но обратилась более резкой. — Он хотел связать мое тело с ее душой? — я напряглась всем телом, кашель был особенно удушливо-отрывистым. «Только дыши-дыши-дыши» — судорожно подумалось мне. Тогда я еще не знала, что нет в этом необходимости. А когда у Кэйи умер отец, вместе с тем и вся жизнь поломалась надвое, — точно так, как сухая ветвь на мертвенно-зимнем, голом дереве, — я прижимала его к себе с искренностью еще большей. Успокоить силилась, слушала. Мы двое, потерянные и напуганные, против всего остального мира. Корабль причаливает к гавани Ли Юэ. В стоимость билета, оказывается, доставка до Мондштадта не входит — почти соглашаюсь со словами Кэйи про «этих Фатуйцев», зубами скриплю. А людей много, все негодуют, даже похлеще моего: шумят-кричат-избивают работников корабля, компенсации требуют. Ухожу оттуда настолько стремительно, насколько это возможно. Пытаюсь поначалу договориться с кем-нибудь, чтобы все-таки добраться до Мондштадта не пешком — на карете какой. Но «выловить» не успеваю, оттого в Ли Юэ решаю остаться хотя бы на чуть-чуть. Осмотреться; Кэйе, может, чего забавного купить. Город пестрит лавками, где-то причудливыми, а где-то — незамысловатыми. Украшения, руда, разновидностей ткани столько, что глаза уцепиться не могут. Сплошные разноцветные пятна. Еда, во всем ее разнообразии, то тут, то там: слышу, как шкварчит жарящееся мясо, как кипит вода, рубают на ломтики овощи и трут фрукты, как сыпется сахар, соль, перец, как звенят столовые приборы. Слишком много разнообразия. Вспоминается отчего-то Тарталья. Он единожды ездил в Ли Юэ, говорил о человеке исключительной эрудиции, если угодно, осведомленности в местной культуре, изделиях, диковинках. Имя человека того вспоминаю с трудом — Чжун Ли, консультант Ритуального Бюро «Ваншэн». «Учитывая, сколько я могу заплатить, по поводу его графика наверняка переживать не стоит». — Вас Княгиня не покарає за те, що по церквам зі мною ходите? — скука в тот день меня настигла чрезвычайная, оттого и над Тартальей стала издеваться в шутливом бесстрастии. — Ні в якому разі, — улыбка озарила его лицо, причем такая несерьезная, жуликовато-игривая. Взгляд его задержался на моих глазах, стал чуть серьезнее — он всегда выглядел странно обеспокоенным, как их рассматривал. Я повела плечами, точно в нервном жесте. Намек: не нравится мне внимание столь тщательное. — Княгині така концепція не подобається, але церкви вона не забороняє. Не дає наказ їх руйнувати. Тим більше, — подмигнул, — я ж Вам екскурсії влаштовую. До мене питань не має бути. — Якщо вже так, — я приняла его условия игры с нежданной легкостью, — то розкажіть мені про минулих Кріо Архонтів, будь ласка. Иконы, как мне показалось, смотрят уж не со снисхождением, но радушием: что-то такое правильное я сказала, стало быть, из-за интереса моего. «Вот-вот руки протянут да заключат в объятия» — настолько уж любезные. Только ненастоящие: краска местами потрескалась, смазалась, потекла; их позы выглядели неестественными, выражения лица — восковыми, мимика какая-то неестественная. Одна лишь картина — «живая». На ней изображена девушка, почти юная, почти беззаботная: кожа белая, как мел, только губы да круги под веками фиолетово-серые. А очи — тусклые, уставшие, когда-то голубые, подобно небесам. Слепые. И таким это выглядело невесомым, таким изящным, что я остановилась совсем близко. На рамке надпись: «Κανένας». «Никто?» — Хочете послухати про Каненас? — я кивнула. Тарталья сему выбору удивился, быстро-быстро переводил взгляд то на меня, то на картину — его голос, впрочем, сразу же обрел веселые нотки. — Це Архонт, яка правила на цих землях перед Княгинею. Вона не брала участь у Війні Архонтів, та й богом, чесно кажучи, була дуже недовго. Тому її ейдос — велика таємниця Сніжної, — употребил он то же слово, что и я в прошлый наш визит. «Запомнил» — задалась вопросом, не начал ли он часом изучение древнего языка. — Відомо хіба те, що Каненас була єдиною людиною у Сніжній, котра мала Кріо Око Бога. Її поставили перед фактом: «тепер ти — Архонт». Нічого визначного вона не зробила. І не дивлячись на те, що люди на неї лаялися, часто за відсутність прогресу, жили вони у стабільності і відносному достатку. Тарталья умолк. Задумался. Заговорил снова: — А ще, є легенда про те, чому все ж таки Каненас пала, — в попытке заинтриговать он повел бровями. Выглядело скорее комично. — Вона зажадала Гео Архонта, Володаря Каменю! Невідомо, чи то він відмовився від неї, розбивши чуже серце, чи вони були разом, але посварилися. Може, Каненас просто-напросто не пережила розлуки. Говорять ще й таке: для Архонтів любов неприродна. Неправильна. Того вона й померла — у тисяча чотириста п’ятдесят третьому році. — Як думаєте, нам по статусу спитати про це у самого Гео Архонта? — история, до нелепости размытая, отчего-то тронула меня. В полутьме, меж догорающих свечей, слабо блеснули мои глаза — отражение по-прежнему оставалось размытым. — На жаль, його вже немає в живих. Років шість тому я їздив у Лі Юе, застав його похорони, — «помню, потому и миссия выполнилась гладко». — Синьйора всього-навсього купила його Сердце у наближеної до божественних тематик людини, — какой-то запредельный восторг отпечатался на лице Тартальи, губы растянулись в улыбке. — Я теж з цією людиною зустрічався! Його звати Чжун Лі. Вражаюча особистість. Мені навіть здалось, що він має достатньо сил для становлення передвісником. А який розважливий, розумний… Якщо поїдеш туди, обов’язково з ним зустрінься! Запроси на бокал вина, чи що — тільки не пропонуй морепродуктів! — он тараторил, воспоминаниями увлеченный. Под конец засмеялся, наверняка оттого, что о морепродуктах знал по собственному опыту. Я лишь покачала головой. — Xia wu hao, — приветствует меня Чжун Ли. И пускай здешний язык мне известен, хотя бы на уровне элементарном, но волей-неволей теряюсь. Жалею, что не уточнила у Тартальи насчет его тонкостей, «ей Богу, я ведь могу прозвучать грубо». — Nin wei she me xiang yao he wo jian mian? — спрашивает, по какой причине я возжелала с ним встретиться. — Nin hao, — начинаю с делового «здравствуйте». — Wo zhu yao shi xiang qing nin pei wo zai Liyue bian shang zou yi zou, — прошу о сопровождении меня в Ли Юэ, путаюсь в тонах и гадаю, насколько кардинально сменилась суть предложения. Чжун Ли, впрочем, в замешательстве не находится. Кивает разве, размышляет и переходит на мондштадский: — Неплохо говорите, — голос его низкий, выразительный, слова звучат искренне и спокойно. «Не монотонно совсем» — манера речи изумляет с нескольких предложений, впечатления мои крайне позитивные. — И все же, полагаю, так Вам будет удобнее, — акцента совсем не слышу. «Спросить бы совета, Кэйю хоть ошеломлю своим произношением в каэнри’ахском». — Да, спасибо. Запрос объясняю недолго. Не понимаю разве, сколько такая услуга обыкновенно стоит, потому предлагаю миллион моры за остаток сегодняшнего дня: Чжун Ли соглашается немедленно, я подписываю контракт — его свечение неяркое сдается мне иллюзией уставшего воображения. — Прежде всего, что Вас интересует? — идет впереди, точно поводырь. На меня едва смотрит. — Ли Юэ славится своею рудою, соответственно, драгоценностями. Цветы здесь также уникальные, многие не растут ни в одном другом регионе: производятся духи и масла, эссенции, гербарии, ткани. Еще настоятельно рекомендую ознакомиться с местной кухней. Вы голодны? — Давайте сначала поедим. Ближе к вечеру, кажется, не так много столиков будут пустовать. Чжун Ли уверяет, что это в большей степени особенность Мондштадта. Но с негласным «любой каприз за Ваши деньги» посвящает меня в особенности кухни, а порою и историю заведений, мимо которых нам доводится пройти. С ним занятно. Чжун Ли удовлетворяет мое любопытство так, как никто другой, «разве Альбедо, но только в вопросах алхимии». Мы говорим-говорим-говорим обо всем на свете, точно старые-добрые друзья. Он ест со мною лепешку «Мора», одну на двоих — «так только с Кэйей мы делили однажды, это ли не знак доверия?» Чжун Ли рассказывает: мол, что давно-давно, как Ли Юэ было маленькой рыбацкой деревушкой, эти лепешки готовила одна семья горных охотников. Открыли забегаловку, и продавали люду: поскольку повсюду рыба, звериное мясо было в диковинку. Это и як, и коза, и всякая живность, что жила к северо-западу от Yunlai Hai — близлежащего моря. Пускай рецепт не сложен, но купить лепешку лишь в одном месте можно. У Мистера Чжу. Я слушаю внимательно, не перебивая. Хорошо мне. Посещаем ресторан «Народный Выбор» — впечатление складывается такое, будто Чжун Ли с девчушкой этой гиперактивно-талантливой уже знаком. Она вся такая приятная, яркая, с тонким голоском и бесконечностью идей, наворотов кулинарных. «Сян Лин, если память не подводит» — не люблю эмоции из себя выдавливать силой, но при ее виде чуть-чуть улыбаюсь. Чжун Ли замечает, и сам тешится — кажется, он ранее неловко чувствовал себя из-за извечного безразличия на моем лице. Заказываем «фирменную отварную рыбу» — черного окуня в соусе-соке-специях, так страстно той девчушкой приготовленного. Снова одного на двоих. «Несколько смущает его невозмутимость в таких вопросах. Или это оттого, что я плачу́?» Чжун Ли мне детальнее рассказывает о похоронах Гео Архонта, делится опытом организации божественных похорон. Когда спрашиваю о шёлке, он восхищается моей осведомленностью: «Ли Юэ — крупнейший производитель шелка, пятьдесят процентов от мирового. Появилась здесь традиция шелкошовства пять-шесть тысяч лет назад. Ткань делается из нитей кокона тутового шелкопряда, эдакой белесой бабочки. Волокно же шелка состоит на семьдесят пять процентов из фиброина, — белок-выделения некоторых насекомых и пауков, основа нитей паутины да коконов, — на двадцать пять процентов из серицина — водорастворимого белка, что при кипячении обращается клейкой массой.» Он к моим словам добавляет детали, оповещает об особенностях шелка: высокая прочность, средняя теплостойкость, низкая светостойкость, горит медленно, пахнет сожженными перьями — понятия не имею, какой обыкновенно запах у перьев, но решаю не уточнять. — Может, какую шелковую одежду для друга подобрать? — задумываюсь, мягкие ткани в руках перебирая. — Если хотите. Вы в размерах ориентируетесь? — киваю. Чжун Ли тогда поведывает о дизайнах всяких, замысловатых и совсем простых. Рекомендует взглянуть на ханьфу, традиционный костюм Ли Юэ. Рассказывает об его составляющих, видах: пао — халат, шань — верхняя одежда, цюнь — женское платье, чан — мужская юбка. Иероглифы перед глазами мелькают-мелькают-мелькают, многие мне знакомы, а если не знакомы — Чжун Ли объясняет значение. Еще и историю изменений слова: от условий возникновения до теперь. «Какие книги и в каком количестве он читал, ей богу?» Полночь наступает незаметно, но Чжун Ли покидать меня не спешит. Приглашает в ритуальное бюро «Ваншэн» на чашечку чая, тусклым светом встречают меня фонари. И так тихо внутри, так спокойно, что глаза закрываются волей-неволей. Вода кипит идиллически спокойно, пока чай настаивается, Чжун Ли вновь увлекает в беседу. Делает комплимент моей любознательности, начитанности имеющейся, — пожалуй, после диалогов «Критий», — разливает чай и перечисляет полезные свойства мяты. Затем, по моей просьбе, показывает бюро изнутри, водит по специализированным ритуальным комнатам, и, как я спрашиваю о гостинице неподалеку, позволяет переночевать в здешней библиотеке. Уснуть мне, впрочем, не удается — читаю до тех пор, пока последняя свеча не догорает. А когда догорает, лежу и размышляю, прокручиваю текст в голове. «Занятная книга — эта Цзацзуань». Рано утром отправляюсь в Мондштадт. — София, милая моя! — восклицает Кэйа, только-только меня завидев. — Право, я начал переживать, думал, случилось что. Говорила же, что будешь вечером первого сентября, а уже третье! — выдыхает мне в шею судорожно-тихое «ego sum laetus video vidi te». — Ego sum laetus video vidi te quoque, — как отвечаю взаимным «я тоже рада тебя видеть», голос отчего-то дрожит. Обнимаемся долго-долго, а разговоры наши искренние, чрезмерно искренние, о настоящем и прошлом. Кажется мне, будто Кэйа чего-то боится, сдавленный страх в его голосе, лице, жестах — все касается меня подушечками пальцев, точно согревая, не желая отпускать.