Νεφέλαι

2008 год.

С Кэйей мы едва поддерживаем связь: после нашей последней встречи он мне лишь одно письмо отправил, одно-единственное, со скупым поздравлением в честь дня рождения. Я же ему писала-писала-писала, сотней листов, тысячей знаков вопроса — и в пустоту все, в никуда; я даже хотела отпроситься на неделю да в Мондштадт поехать, найти его и переговорить с глазу на глаз, но обстоятельства сложились иначе. Великий Магистр был нужен Царице — а служба у меня превыше всего. Я дала клятву. Смотрю в окно, силясь сосчитать снежинки в небе — они крохотные, едва заметные для человеческого глаза, стремительно падающие и сливающиеся с бесконечностью заснеженных дорог. Вижу, как тяжкими шагами, — ноги все-таки проваливаются по колено, — к моему почтовому ящику подходит почтальон, возится с бумагами в попытке прочесть-проверить получателя. Кладет письмо внутрь. Я тут же на улицу бросаюсь: «кто это может быть, если не Кэйа?» Тарталья ведь, если бы возжелал поговорить со мною, явился бы лично. Остальным предвестникам положено дожидаться меня в рабочие часы. Царица обыкновенно отправляет гонца, если хочет попросить о встрече-одолжении-задании сверхурочном, а с кем-либо еще я никаких отношений, дружеских тем более, не вожу. Рубашка развевается на ветру, под босыми ногами снег не тает — кожа по-прежнему холодна, точно лед, и фарфорово-белая. «Сливается» — замечаю внезапно, неестественным мне это кажется, — «никогда не видела, чтобы так было у других людей». Достаю, прямо там разворачиваю. Неправильно-дрожащими руками.

«Hé-silim-en, София! Это Лиза, библиотекарша Ордо Фавониус и коллега Кэйи Альбериха. Он много рассказывал мне о тебе, поэтому пишу это с непонятным ощущением: словно знаю тебя вдоль и поперек. Видела, что ты ему отправляла письма, — много писем! — волновалась очень. Но вынуждена сообщить, что Кэйа больше не с нами. Он умер чуть менее полутора года назад, до этого еще болел часто. Изначально я не хотела брать на себя эту ответственность. Поэтому прости, что так поздно. Если я могу тебе чем-то помочь — только скажи. Понимаю, что приехать аж со Снежной затруднительно: давай я вместо тебя поставлю букет на его могилу? С сочувствием и самыми теплыми пожеланиями, Лиза Минчи.»

Сворачиваю бумагу вдвое, рву напополам. Не дышу. Сердце мое, кажется, не бьется. В тот же день, второго сентября, Царица выдает Глаз Порчи. Мне он, в отличие от предвестников, не полагается по умолчанию, оттого это наградой служит. Чем-то сродни признания. И я рада. Должна быть рада: улыбаюсь во все зубы, как чувствую гладкость металлического обрамления на своей ладони, улыбаюсь и тогда, как нетвердыми шагами иду обратно к дому. «Анемо» — не понимаю, что делать мне с этой свободой. Вторая бутылка одуванчикового вина неожиданно оказалась пустой, только последняя капля упала мне на язык. «Безвкусно» — как бы я не старалась убедить себя в обратном, как бы не играла перед Кэйей, что терпкость напитка приятно жгла язык да губы. Он же удовлетворенно заметил, полупьяно-хриплым голосом, что в этот раз вино особенно сладко, после чего расплылся в мечтательной улыбке. — Право, это все ты! — смотрел на меня взглядом немигающе-восхищенным, стукнул кулаком по столу. — От одного твоего присутствия и пить легче, и пьянеется как-то по-другому, волшебно! — говорил громко, до неловкости громко. Я огляделась по сторонам — убедилась, что мы не привлекли лишнего внимания. Не люблю ощущать на себе взгляды чужие, незнакомые, зачастую оценивающе-придирчиво-задумчивые. — А какие побрякушечки ты мне из Ли Юэ привезла! Я думал, та юбка — шутка твоя странноватая, а нет, оказывается, взаправду их традиционный наряд. Я тебе сегодня покажу, как смотрюсь в ней. Немного великовато, конечно — ты же на глаз подбирала, да? — улыбочка превратилась в ехидную, многозначительную, Кэйа поднялся со стула. — Запомни мои размеры. В следующий раз я от тебя ожидаю большей точности! — нарочито покачивая бедрами, он подошел ко мне. На колени уселся. Взял мои руки в свои, вздрогнул зябко, но положил на живот в безмолвном «потрогай». — Если ты того желаешь, — с недоумением прошептала я, скорее озвучивая мысль, нежели разрешения спрашивая. Ладонями скользнула вдоль туловища. Его тело дышало, пульсировала кровь, внутренние органы функционировали исправно, а мышцы плавно напрягались-расслаблялись. Изредка скрипели кости. «Только с печенью как-то не так» — я нахмурилась, сконцентрировалась на участке чуть ниже грудной клетки, правее. Вздохнула — «Кэйа же благоразумный, он не пошел бы пить, будь у него с печенью проблемы». Спросила на всякий случай: — Кэйа, у тебя все в порядке? — Разумеется! — воскликнул он, больно уж радостно. — У меня все прекрасно! — Посмотри на меня, — я его развернула к себе, пожалуй, даже слишком грубо. Кэйа шикнул от боли, чуть скривился, но ни намека на упрек не издал. Понимал, верно, ценность моего беспокойства. — Скажи это еще раз, — помедлив, добавила негромкое «пожалуйста». Чтобы не так требовательно звучало. — Все в порядке, — заверил он меня, резко посерьезнев. Сжал мои плечи, в глаза посмотрел. — Не нужно переживать. Давай еще бутылочку закажем? — повеселел Кэйа столь же быстро, засмеялся звонко-звонко. Мне тогда показалось, что даже более звонко, чем Тарталья умеет. «Удивительно». — Давай, — я цокнула в шутливом осуждении, сразу после того, как охотно согласилась. «Выглядело нелепо» — подметила безо всякого укора, поддавшись окружающей расслабленности и вседозволенности. С Кэйей так было всегда. До Фонтейна ехать долго. Нудно. Гляжу на свои руки: шершавые, израненные и местами сожженные. «Быть может, вместо тепла-холода да боли у меня повышенная чувствительность ко звукам, движениям?» — ведь на следующий день, ещё тогда, в сентябре две тысячи шестого года, я повела недоуменного Кэйю к доктору местному. Только вот никаких нарушений он не нашёл. «Как вернусь, воспользуюсь виною-желанием Лизы мне помочь и спрошу о причине смерти» — меня переполняет уверенность в собственной правоте, но сказать наверняка не сумею: ощущение было мимолётным, а я сама — нетрезвой. На корабле становится нестерпимо шумно. Люди суетятся, собирают свои вещи да теснятся в очереди; матросы, кажется, тоже напуганы — повторяют это «пожалуйста» и «без паники», точно самих себя убеждая, глаза их бегают-бегают-бегают. До того, что духота собирается вокруг, люди начинают дышать тяжелее, громче, их одежды мокнут да темнеют. Я в этой очереди последняя. Наблюдаю за комичностью человеческой суеты, паники, как они теряют равновесие при покачиваниях корабля и падают друг на друга, подобно костяшкам домино. Лишь звук не гулкий, не равномерный, но невнятно-переливчатый, с охами-ахами и редкими «простите». В кабинке мы вчетвером: она компактная, угловатая, из никелированной стали и четырех стеклянных окошек на каждой стороне. Смуглый капитан корабля — «выглядит подобно коренному сумерцу» — проводит краткий инструктаж: — К батискафу присоединены трубки, они будут поставлять воздух и соединять вас с нами — воспользуйтесь этим, если случится что-то непредвиденное, — не переживает совсем, не сомневается в безопасности сего механизма. «Либо не впервой ему, либо он приложил руку к созданию» — вглядываюсь в капитанское лицо. На нем узорами красуются морщины, неглубокие ещё, еле заметные, а сероватые брови согнуты причудливой формой, волоски длинноватые, из-под шляпы торчит седая прядь. Грубые, мозолистые руки. — Опускаться вы будете около пяти минут. После чего вас встретят Стражи Фонтейна и доставят в город. Не меньше минуты вы будете в воде без возможности дышать. Пожалуйста, воспользуйтесь масками во избежание несчастных случаев. И ещё: не открывайте глаза. Вода-таки соленая. Выдает полупрозрачные пластиковые маски с тугой резинкой, объясняет, как они крепятся. Матрос игриво желает нам «bon voyage», кабина потихоньку начинает опускаться. Я все смотрю-смотрю-смотрю в округлое окошко: светло-зеленая вода сменяется оливковой, сгущается ещё больше, удивительнее, до тёмно-синего, до пурпурного, в конце-концов. И свет постепенно исчезает, мрак поглощает кабинку изнутри да всю остальную воду — кто-то пугается, шепчется быстро-неразборчиво. От давления закладывает уши, шумит, кружится голова. «В сон клонит». Кабина грузно бьётся о дно. Золотистым свечением загораются фонари — знак для Стражей. Открываются двери с приглушённым скрипом, все стремительно заполняется водою. Что-то твердое, твердое и склизкое подхватывает меня: несёмся мы со скоростью впечатляющей, мои пальцы-ноги-тело путается меж водорослей, те рвутся и браслетами остаются на шее, запястьях. Поток «вымывает» маску из моих рук, я ее и не держу крепко. По прибытию внутрь купола, что отделяет Фонтейн от царства морского да сохраняет воздух, доступный существам сухопутным для употребления, Страж обретает облик близчеловеческий. Смывает с меня солёную воду и подаёт сухую одежду. Просит не относиться столь легкомысленно к собственной жизни, не загрязнять пластиком Атлантическое море — извинения приношу, почти чувствуя себя виноватой. Понимаю, почему они так об этом пекутся. Неподготовленный человек способен задерживать дыхание до минуты. А далее — вода в лёгких, их отёк, нарушение газообмена и остановка сердца. «Ха-ха». Фонтейн встречает меня руинами: регион, что был погребён в море, ещё не успел полностью восстановиться. Полуразрушенные, рассыпающиеся здания, погрязшие в красной глине, — наверняка она тут появилась задолго до купола, — мох и пыль, выглядят непозволительно забытыми. Мертвыми. Мне бы спросить у Стража пару-тройку вопросов, любопытство свое удовлетворить, но даже на мое «почему вы можете менять облик?» ответа не получаю. Молчание, впрочем, радует также: из книг черпать информацию мне любо, а тут все они сделаны из водорослей, написанные уникально, здешними авторами. В Фонтейне вовсе не имеется книг других народов — насколько мне известно. Страж провожает меня к месту, которое «вокзалом» именует. Там — огромные, длинно-причудливые машины — «поезда»; на отсеки разделенные — так называемые «вагоны». Каждый отсек пронумерован в порядке возрастания, у меня это тринадцать. «Ей богу, даже в Снежной подобного не делают» — мне остается лишь разглядывать эти механизмы. Предполагать: что же там, все-таки, за пластинами? Они ведь всю прелесть, эйдос скрывают от посторонних глаз. После сумасшедшей ночи наступило болезненно-яркое утро. «В сей раз я точно выплакала все слезы» — глаза саднили нещадно, до того, что казалось мне, будто они вновь обратились слепыми. Но сердце все еще билось; я все еще дышала, пускай рывками, а солнце обдавало теплом кожу, совершенно неприспособленную. С новым днем пришло и новое счастье. — Я никогда тебя не видел в Мондштадте, — Кэйа мочил кончики ног в реке, что фонтейнским океаном окольцовывала город. В воде отражался рассвет, его нежность да страсть, музыка переливающихся цветов — мне всегда представлялось это пением, сказочным, заморским, едва ли не криком отчаянным, но ласковым настолько, что заставляло забыться. Подставить руки под лучи, еще не слишком прожорливые. — Ты не отсюда? Или это я невнимательный? Я усмехнулась. Вряд ли я тогда могла назвать что-либо своим домом: все такое чуждое, неправильное, даже мое собственное тело. Я ни во что более не верила, ничего не жаждала. — Не знаю, — я ответила честно. Кэйа удивленно поднял брови — «не верит?» — У тебя нет дома? — уточнил еще раз. Ему, видимо, в голове не укладывалось: чтобы человек и без дома, без родных и друзей всяких, поддержки. Я повела плечами как-то нервно, раздраженно. Украдкой взглянула на Крио Глаз Бога, что мягко холодил мне бедро — призадумалась, спустя несколько секунд покачала головой. — Полагаю, теперь моя элементальная сила — это спасательная нить, — среди грязи-песка я выбрала камешек, — белесый, небольшой и плоский, — бросила его в реку. Два раза он «прыгнул», вынырнул из воды, после чего так и не показался. Утонул. — Мне не за что уцепиться. А Кэйа рассмеялся. Сначала сдавленно, словно не желая мне сию эмоцию показывать, — «она, в самом деле, была неуместной», — но затем, негодования моего не встретив, залился смехом уже громким. Раскатистым. Он им давился, сглатывал слюну, дышал и снова хохотать брался. Шептал бессвязное «прости» снова и снова. — Прости, — еще раз, — у меня так иногда бывает, когда волнуюсь, — его слова я отчего-то под сомнение не ставила, верила беспрекословно. «Он ведь взаправду меня ни разу не обманывал». — Скажу только, что у тебя, право, есть толика удаченьки! Я сумею помочь. — Помочь… — глухо повторяя, точно слово странно-незнакомое, чуждое. — Чем? — Как минимум с причудой твоей, — Кэйа умилился моей недоходчивости, на его щеках возникли ямочки. — Представлю тебя своему брату — Дилюку. Он у меня успешный очень, здешняя знаменитость! Стихия у него Пиро, поэтому, думаю, вы поладите. Противоположности притягиваются же, — он задорно хлопнул в ладоши. Гораздо позже признался мне, что от одиночества-скуки всю эту затею организовать собирался. Правда, так и не сложилось — совсем скоро умер его отец. С братом, этим самым Дилюком, он сошелся в бою. Да так, что собственный Крио Глаз Бога получил. Выброшенными, ненужными миру сему стали мы оба. Пейзажи тут волшебные. На вьезде в «оживленный» регион горделиво взирает сверху-вниз статуя Атланта, громадная, сохранившаяся с античности и выстоявшая потоп. И города такие богатые, роскошные, ни намека на бедность не попадается мне. На лицах людей здешних нет и толики нужды — сплошной достаток. Когда-то они «оказались не в состоянии выносить своё богатство и утратили благопристойность», оттого сейчас наверняка знают всему цену. Регион вновь процветает. Описанное сначала в «Тимее», а после и в «Критие» кажется мне преуменьшением. А просторные залы производят впечатление стойкое: величественные мраморные колонны, стены, расписанные неузнаваемыми мною сюжетами и драгоценностями украшенные вместо глаз, золотые занавески. Несколько вычурно, как по мне, но вполне под стать божественным хоромам. «И ни одного слуги, стражника». — Мої вітання, Домна, — мягкий голос разливается повсюду, эхо его дублирует-дублирует-дублирует. Завораживает с первых секунд. — Мене звати Діакосіні, я — Гідро Архонт и Верховна Суддя. «Из девяти Архонтов постал один. Такой, который могущественнее Атланта.» Кресло ее, вовсе на трон не похожее, размещено на возвышении — между нами все еще расстояние солидное, но я останавливаюсь, чтобы видеть ее в полный рост. «Кэйа бы сказал: мол, не смотреть же под юбку» — внутри что-то скрежещет, неприятно, точно ногтями о стену. Виду не подаю, лишь кланяюсь почтительно и замираю, негромко поздоровавшись. А Дикаиосини поднимается, — большей грациозности мне видеть никогда не доводилось, — расправляет складки своих одежд. С упоением ее рассматриваю: густые синеватые волосы чуть подсвечиваются, ниспадают на плечи да груди подобно волнам, нос с горбинкой, а губы изящно-тонкие. Серая-серая кожа, столетиями не попадающая даже под самый укромный лучик солнца. Она вовсе не выглядит сильной: тело ее нежно, совсем не закаленное боем. Сквозь полупрозрачные, походящие на органзовые одежды проглядываются очертания живота, бедер. «Дивные округлые формы». Рассматривает себя в зеркале. Да такая жадность в ее взгляде мелькает, такое самодовольство, что я готова поверить в это исключительно как каприз моего воображения. Засматривается на себя, придирчиво поправляет передние локоны волос — не смущается, как то пристало скромным мондштадско-снежным дамам; ногтями проводит по щеке, шее, спускается к груди и кольцом ее обводит. Облизывает губы. И лишь потом спускается ко мне. «Она — нарцисс». Берет меня под руку, — «почти невесомо», — лилейным голосом зовет слуг и просит о сопровождении. Направляемся мы в театр. Сооружение это воистину огромное. Фантастическое. Похоже на воронку: две ее трети занимают зрительские лавы, одна оставшаяся будто вырезанная — место для актеров. Дикаиосини ведет меня к первому, самому ближнему к сцене ряду, уверяет радушно, что бинокли нам ни к чему. Людей тут много, чрезвычайно много, театр наверняка и рассчитан на то, что вся столица соберется — только рядом с Дикаиосини это и не замечается, разве как специально задуматься и осмотреться вокруг. «Все чуднее и чуднее этот Фонтейн». — Це комедія під назвою «Νεφέλαι», — шепчет мне Дикаиосини, точно тайну доверяя. — Якщо захочете, пізніше я проведу Вас в бібліотеку. Там є текстова версія. Вона, можливо, здасться Вам цікавішою за рахунок своєї повноти. Начинается спектакль. Сюжет разворачивается в Снежной, к моему изначальному неверию. На хлипко-скрипучих качелях качается Канэнас — красивая, но нелепая, совершенно не похожая на ту, которую я видела. Ее шелковое платьице развевается на ветру, ее тонкие ноги не касаются земли. Она бесстрастна. Бездушна. «Никто». Только в небо смотрит с едва заметной мечтательностью, ничего вокруг себя не замечает. К ней приезжает священник, за его спиною робко художник молоденький прячется. Просит разрешения на написание картины для церковной коллекции. Канэнас решительно отказывает: — Які ми, Архонти, вам боги? — монотонный голос, взгляд по-прежнему устремлен в небо. — Ми такі самі люди, порочні, але безсмертні. Не моліться мені, дійсно, не моліться, це погане відчуття, коли хтось мене згадує… — она пытается подражать человеческому раздражению. Выходит плохо: как неумелая карикатура, как улыбчастая маска, надетая на иссохшее лицо мертвеца. «Мне-то отсюда хорошо видно». — Хочете опускатися на коліна — робіть це заради неба, — слабая ее рука вздымается вверх. — Адже звідти сипеться сніг, не я його контролюю. І вода стає льодом, бо клімат тут такий. Не дякуйте мені за це, не просіть. Просто йдіть звідси. И недоуменные люди уходят. Актриса, что тут вместо Канэнас, говорит так забавно, так бэзэмоционально-страстно, словно высмеивая когда-то Архонта — и зал весь шумит, заливается хохотом глумливым. Становится неловко. На сцене появляются ученики Канэнас: одиннадцать изначальных предвестников. Среди них и Плато, который вечно прячется и выставляет себя кем-то иным, и Моше, возомнивший себя прорицателем и повторяющим то, что облака должны бы стать новыми богами. Как священник является снова, они радушно приглашают его внутрь западной части дворца, что «Мыслильней» зовется. Требуют снять плащ и туфли, — «голими заведено заходити сюди», — рассказывают о вещах немыслимых, несуразных. В церковь возвращается священник обокраденнным. С твердым убеждением, что Луна может исчезнуть, если фессалийской колдунье хорошо заплатить. Только Рэйндоттир, лучшая ученица Канэнас, от их баловства негодует. Не выдерживает вскоре сумасшествия товарищей своих, наставницы своей, и сбегает на противоположный край света — в Каэнри’ах. Окружает себя искусственными существами. Я перестаю следить за происходящим. Мне не интересно. По возвращению в хоромы Дикаиосини жаждет поговорить со мною. Спрашивает о мнении насчет увиденного, получает мое кроткое «непогано»; когда слышит невпечатленность мою, спешит размышлением поделиться: — «Архонт», згідно з походженням слова — владика. Принцип. Але не бог, — пряди ее волос светятся еще пуще, стоит начать о справедливости суждений-терминов высказываться. — Каненас була правителькою могутньою. Орієнтация на стабільність, котру їй всі приписують — це омана недалеких людей. Вона прагнула зробити так, щоб весь регіон був однаково розвинений, і тільки після цього направляти ресурси на подальший прогрес. Її погляди відрізнялися від традиційних, це вірно, але вони здебільшого були аргументовані раціонально. Странно мне. Непонятно. Молчу несколько секунд, силясь упорядочить мысли. Пользуюсь шансом спросить у самой Справедливости: — Тоді чому народ її так не злюбив? — Тому, що очі її були сліпими.

«Здравствуй, Лиза. Раз уж мы на «ты», то позволю себе писать в стиле менее формальном. Прежде всего, меня интересует причина смерти Кэйи. Возможно ли получить копию медицинского свидетельства? От моего имени цветы ставить не нужно, я самолично приеду. Предположительно через месяц — еще не понимаю своего рабочего графика, договоренности на отпуск в конкретные числа нет. Если к тому времени свидетельство будет доступно (попрошу учесть, что я не являюсь родственницей, но если сей вопрос решается денежным путем, то назови сумму), то даже копию не стоит отправлять. Вот что скажи: какие цветы Кэйе нравились? Я отчего-то никогда у него не спрашивала. Раз зарубежные какие, то я сумею привезти. А ты сама, Лиза, как себя чувствуешь? Может, сувенирчика хочешь из Снежной? Или чего еще, пускай «очень дорогого»: ты говори, для меня это сущая мелочь. Хочу ведь поблагодарить за известие. Не твоя обязанность — незнакомому человеку докладывать, но иначе я бы не узнала вовсе. Или гораздо позже, по приезду в Мондштадт. София.»