You're All My Mind

      Разговор по душам сменяется приятной тишиной, сопровождаемой лёгкими поглаживаниями со стороны Хвана и редкими посмеиваниями младшего, когда пальцы касаются неустойчивых перед щекоткой мест: плеч и ушек.       Хёнджин не замечает, в какой именно момент Чонин в его руках затихает, а смех переходит в смешанное со сбитым дыханием мычание. Пальцы старшего бессознательно зарываются в основание хвоста, скользят дальше по мягкой шерсти ровно до тех пор, пока парень не слышит хриплое:       — Хён... — мальчишка рвано выдыхает Хвану в шею, прижимаясь теснее, и тот в миг задерживает дыхание, бедром чувствуя чужое возбуждение. — Перестань его трогать. Пожалуйста.       Разум моментально соглашается, но руки продолжают начатое: вновь пройдясь по хвосту, переходят плавно на поясницу и, не встретив сопротивления, опускаются к ягодицам, несильно сжимая, заставляя придвинуться к себе ещё ближе, и замирают там же, не смея переходить на более настойчивые действия. Кожей ощутив улыбку младшего, Хёнджин всё же решается и даже подаётся вперёд, приподнимаясь, но тут же оказывается вновь прижатым к дивану. Ладошки Чонина ложатся на грудь фотографа, в то время как его собственные — на чужие бёдра по обе стороны от себя. Закусанная губа манит, но стоит лису толкнуться, а одному возбуждению «пройтись» по другому — внимание Хвана концентрируется только на стоне Яна. Во взгляде оборотня мелькают яркие всполохи откровенного желания и в равной степени игривости; он склоняется ниже, языком проводит по нижней губе Джина и вновь толкается бёдрами, срывая обоим крышу окончательно.       Чонин млеет от каждого поцелуя, льнёт ближе, хватается за плечи, спускается к лопаткам, оставляя отметины, и, о Боже, как же он стонет — по рукам и позвоночнику старшего бегут мурашки, распаляя ещё больше. Хёнджин двигается то плавно, то срывается на быстрые и резкие толчки, не забывая покрывать каждый сантиметр тела влажными поцелуями.       Оглаживая поясницу Чонина, он заставляет того прогнуться ниже, проникая особенно глубоко и доводя до блаженственной истомы сразу обоих.       Позже, переместившись на прохладную постель Хвана, на что ранее не было особо времени, Чонин доверчиво укладывает голову на чужое плечо, пребывая на грани сна и осознанности, а Хёнджин, мерно поглаживая того по волосам, самоиронично думает о том, что вкусы его, как оказывается, весьма специфичны.

***

      Чонин глазами пробегается по уже изученным, казалось, чертам лица, отмечает слегка подрагивающие во сне ресницы, обводит родинки, будто стараясь запечатлеть каждую в своей памяти навечно, и едва сдерживает восторженный выдох: настолько прекрасен его Хёнджин. Тёплая улыбка никак не желает спускаться с губ оборотня, и он не в силах оторвать взгляда от парня, что сейчас сонно жмурится и лениво открывает глаза.       — Доброе утро, лисёнок, — говорит он, расплываясь в ответной улыбке, и поглаживает за ушком расположившегося на его груди парня — это уже вошло в привычку.       Ян лишь прикрывает глаза и тычется носом в его шею, поглаживая. Его хён так приятно пахнет, замечает Чонин, но сдерживается, чтобы не мазнуть губами по нежной коже, едва коснувшейся мурашками. Всепоглощающая нежность — вот, что парень испытывает сейчас, глядя на заспанного Джина. Его хён — самый лучший, думает он, добрый и заботливый, понимающий и искренний. Таким человеком хочется восхищаться, если не обожествлять, хочется обнимать, не выпуская часами, а может и вечностями; такого человека хочется любить.       Кухня наполняется приятным ароматом свежезаваренного чернично-мятного чая. На двух тарелках остывает омлет, который непременно стал любимым блюдом Хвана в исполнении Чонина. Парни переглядываются чуть ли не каждую секунду, младший смущённо улыбается и отводит взгляд, чтобы совсем скоро не выдержать и вновь посмотреть на старшего, вызывая у последнего сильное желание потрепать его по волосам. Непринуждённая беседа ни о чём и обо всём сразу, ленивое мытье посуды и Хёнджин, прижимающийся к такому тёплому тонсену и оставляющий благодарный поцелуй у того на шее.       — Ладненько, — застёгивает куртку фотограф, — я на работу, не скучай. Целует кратко в щёку застывшего Чонина и выпархивает из квартиры, лучезарно улыбаясь на прощание и так и не заметив промелькнувшую каплю разочарования и грусти в глазах младшего.       — Ничего, — говорит вслух сам себе, когда за парнем закрывается входная дверь. — Ничего, это совсем пустяк, — утешает себя, решая отвлечься просмотром телевизора.       За прошедшие два с половиной месяца, что он прожил бок о бок с Хёнджином, Ин вновь влился в роль человека, а о жизни в лесу напоминали разве что по-прежнему белые ушки и всё такой же хвост. Хотя шерсть на них стала значительно мягче. Отношения с техникой и до этого были довольно хорошими, поэтому сейчас парню не составляет проблем включить средних размеров плазму. Надеясь найти какую-нибудь комедию, Чонин закутывается в пушистый плед, сворачивается клубочком и щелкает каналы, но в итоге останавливается на «Король Лев» именно в тот момент, когда маленький Симба впервые узнаёт, каким омерзительным существом может оказаться когда-то близкий тебе лев.       Настроение окончательно теряется в дебрях невеселых мыслей, и парню хочется по-детски захныкать и попросить у кого-нибудь из взрослых конфетку. Но он уже не ребёнок. И из «взрослых» у него остался один лишь Хван Хёнджин — вернуться в квартиру родителей ему не позволит совесть.       На пол юноша спрыгивает уже будучи лисом, подросшим, но всё ещё маленьким. В образе животного все человеческие чувства и эмоции притупляются, освобождается разум от всего ненужного. Ян позволяет себе поноситься по огромному с его точки зрения залу, опрокинуть случайно пару подушек с дивана, а потом его ушки дёргаются от звука отпирающегося замка, и зверёк сам весь напрягается — Джину ещё рано возвращаться домой. Обратившись в прежний вид, Чонин осторожно выглядывает из дверной арки, и его глаза стремительно расширяются от увиденного.       — Ты не забыл… — выдыхает парень, полностью показывая себя и удивлённо смаргивая.       — Конечно, не забыл, — мягко улыбается старший, подходя ближе и обнимая его насколько позволяют всё ещё занятые руки. — С днём рождения, малыш.       «Малышу» исполнилось ровно двадцать, но сейчас он ощущает себя так, словно попал в давно забытое детство, когда для исполнения мечты требуется совсем немного. Чонин завороженно смотрит на разноцветные гелиевые шарики в руках его хёна и охает, когда тот протягивает их ему. Он, словно ребёнок, пищит от нахлынувшей радости, кидается Хёнджину на шею и чмокает в щёку, моментально краснея, будто это вовсе не он стонет под ним практически каждую ночь, будто не он вовсе частенько будит его отменным минетом по утрам.       Бокалы с красным полусладким наполняются, тягуче медленно опустошаются и наполняются вновь. Хёнджин поглаживает младшего по голове, путая волосы длинными пальцами, и оба смеются, расслабляясь под действием дурманящего алкоголя и млея от тепла друг друга. Чонин в какой-то момент поднимает взгляд на лицо парня и в какой раз подвисает: Хван Хёнджин поистине прекрасен. И он наконец решается.       — Хён, — хрипло зовёт, поднимаясь с плеча старшего и садясь прямо, но упрямо боясь посмотреть в глаза. — Ты знаешь… Я люблю тебя, хён.       Юноша облегчённо выдыхает, будто с его плеч только что целая гора свалилась, перебирает край огромной футболки, нервно кусая нижнюю губу, и всё ещё боится посмотреть на Хёнджина. Однако, когда до него доносится что-то непонятное, всё же перебарывает себя и буквально давится воздухом: тот смеётся, и от смеха этого Чонина передёргивает, потому что он какой-то не такой, совсем не тёплый и…надменный?       — Какое «люблю», малыш? — стараясь прекратить смеяться, фотограф разворачивается корпусом к рядом сидящему парню и вмиг становится серьёзным. — Чонин, послушай. Чёрт, ты такой ребёнок ещё…       Джин поднимается с места, чуть пошатываясь, и принимается расхаживать по комнате, собираясь с мыслями. Младший растерянно наблюдает за ним, совершенно не понимая, что же он сказал не то?.. Да, не такую реакцию он ожидал. Что-то внутри него взволнованно трепещет, скребётся неприятно, и оборотня охватывает до крупной дрожи отвратительное чувство — чувство приближения чего-то ужасного.       — Послушай, — зачёсывая назад волосы, Хёнджин наконец прекращает метаться по помещению и обращает всё своё внимание на сжавшегося на диване парня. — Ты мне нравишься, Чонин-а. Вернее…я имею в виду, ты мне приятен, понимаешь? Мне приятно твоё общество, приятно общение с тобой, приятно касаться тебя и слышать твои чарующие стоны мне тоже приятно…       — Но ты не любишь меня? — голос предательски дрожит, и Чонин сглатывает противный ком, часто моргая.       Как на зло, перед глазами начинают мелькать все моменты минувших дней. Вот Хёнджин уставший приходит домой, но улыбается, стоит только Чонину появиться перед ним. Вот он заботливо поправляет одеяло и целует в висок, думая, что младший на самом деле уже спит. А вот он обвивает прохладными руками его талию, утыкается в его плечо и шепчет: «Я так соскучился». И первая слеза скатывается по щеке Яна. Когда же хён был искренен с ним? И был ли вообще хотя бы раз?..       Чонину трудно дышать. Истерика находит на него быстро и незаметно, но он мужественно пытается сдерживать её, поднимая лишь блестящие от слёз глаза на Хвана. Ни тени сожаления или хотя бы ничтожной жалости. От навалившегося осознания грудь сжимает, будто в тисках. Просто приятно?..       Ян чувствует сейчас себя Симбой, выброшенным на крохотное подобие дерева, что вот-вот снесут неконтролируемые дикие звери. Симбой, который только что потерял кого-то очень важного и сейчас смотрит в глаза тому, из-за кого это произошло. И содрогается, потому что в Шраме видит его, Хёнджина. Его Джинни, которого он полюбил всем сердцем и впустил в свой мир, открыв для него душу.       На ватных ногах юноша направляется в комнату для гостей, в которой не ночевал уже очень давно, предпочитая засыпать под боком тёплого и жмущегося в ответ хёна. Задевает старшего плечом и, игнорируя его оклики, заставляет себя лечь в постель, чтобы с рассветом уйти обратно в лес.       Он тихо всхлипывает, всматриваясь пустым, даже стеклянным взглядом в одну точку на противоположной стене, заторможено моргает и не мешает кокону разочарования и вселенского бессилия оплести его с ног до головы, закрывая доступ к кислороду. Ему кажется, что он слышит треск, с которым этот кокон ломает его. Треск, с которым разбивается его сердце. Но на самом деле, ломается вся его жизнь.       Чонин так долго скитался в поисках единственного. Перешагнул негласное табу и решился довериться человеку. Просто потому что чувствовал — хён хороший. Хён его не предаст. Хён обязательно сделает его счастливым. Но он ошибся. Люди такие же отвратительные, как ему и рассказывали родители. А ведь он готов был отдать свою жизнь, чтобы доказать всем и каждому обратное, что Хван Хёнджин не такой. В итоге угодил в ловушку собственной наивности и чрезмерной открытости.       Такие, как он, блуждая по миру, находят того, кого считают достойным, и остаются верными ему до конца своей жизни. Даже если это будет стоить им истекающего собственной кровью сердца.