You're All My Mind

      В это утро Хёнджина не будит ни тычок тёплого носа куда-то в шею, ни тонкие пальцы, щекочущие подушечками грудь и торопливо сбегающие вниз, даже будильник оказывается безучастным — Хван просыпается резко, словно от подлого удара, и сонно оглядывает спальню, медленно хватаясь за реальность. Зябко. Рука ложится на подушку рядом и встречается с прохладной тканью вместо ожидаемой копны мягких волос. Тяжело вздыхая, фотограф обеими ладонями закрывает лицо, в голове прокручивая вчерашний вечер, и всё становится таким очевидным: Чонин бы не лёг с ним снова, больше нет.       Ступая босыми ногами в кухню, парень жмурится, разминаясь, и привычно почесывает низ живота, ставя на конфорку турку. Когда по комнате разносится аромат кофе, Хван хмурится снова, замирая в полудвижении. В квартире слышится целое ни-че-го, и на Джина только сейчас накатывает реальное осознание сути всех дел. Чонина в его — их — доме уже нет. Словно в подтверждение — заправленная кровать в гостевой и отсутствующие кроссовки младшего в привычном уголочке прихожей. «Что ж, — хмыкает себе под нос фотограф, — так для нас обоих будет лучше».       И Хёнджин ныряет в водоворот своей предшествующей жизни с головой, совершенно не собираясь в нём же в итоге захлебнуться.

***

      Лес встречает Чонина как старого друга, а щебетание птиц служит проявлением сочувствия — такого чуткого и горького, что эта горечь на языке оседает и расплавленной медью прямо по горлу — к самому сердцу. Разочарование где-то там, в самой недосягаемой частичке души, граничит с бессилием и стремительно угасающей верой во всё хорошее. Чонин знает, что отныне во всём огромном мире у него остался лишь он сам, и юный лис совсем не уверен, что сможет с этим справиться. Вернуться в отчий дом, казалось бы, вот оно — идеальное решение, тот самый выход, который так долго ищут самые отчаявшиеся, но взглянуть в глаза родителям будет теперь для лиса настоящей пыткой, заставляющей вместо крови по венам растекаться обжигающее чувство вины и стыда.       Он так отчаянно стремился доказать им когда-то, что среди людей тоже есть особенные: понимающие и искренние, добрые и верные, такие же как Хёнджин. Но сейчас лишь от имени его внутри всё болезненно сжимается, а сердцу, кажется, хочется кричать.       Чонин бредёт в самую глубь леса, не утруждая себя запоминать дорогу. Где-то рядом в безмолвном одиночестве его дожидается покинутая норка, ставшая когда-то вторым пристанищем, что своей промозглой темнотой бережно скрывала от невзгод и страхов людского мира. И лучше бы Чонин и дальше прятался в ней и не ведал, какими фейерверками взрывается жизнь, когда в нее пускают не нужные никому чувства.       Хотя, быть может, никто и ничто не ждет его даже здесь.       Перед глазами против воли всплывает образ матери. Лишь на момент зажигается острая необходимость мысль очутиться в её родных объятиях, вдохнуть полной грудью аромат тепла и почувствовать себя, наконец, дома. В детстве он никак не мог понять, зачем оставаться в облике тех, к кому не питаешь доверия, зачем учиться их жизни, зачем ограничивать себя человеческими рамками, когда перед ними — вся природа целого мира. «Зато так мы не теряем себя, милый», — сказала ему мама, и Чонин этим вопросом больше не задавался. «Тогда что мне делать?!» — отчаянно брошенное уже подросшим лисом в ответ получило простое: «Блуждай дальше, сынок». Чонин и тут поверил: не бросил попытки, скитался по ближним городам и странам, но так и не смог найти «своё» среди себе подобных. «А что если?..» — робко озвученное спустя пару лет и ожидаемо воспринятое в штыки. Что, если всё это время Чонин искал не там и не того? Родительский гнев обрушился на него гвалтом ругательств и предубеждений, но Чонин преисполнился верой. А когда на его пути повстречался скромный фотограф Хван Хёнджин, уверовал окончательно: попытаться действительно стоило.       Иначе как объяснить непреодолимое влечение, желание взглянуть хотя бы одним глазком? Как объяснить трепет, наполняющий душу, от одной лишь улыбки незнакомого человека? Как объяснить отсутствие стремления блуждать и дальше? Когда Чонин встретил Хёнджина, он и сам ещё не знал: его сердце уже сделало выбор.       Только Чонин винить его не в силах. Оно ведь, глупенькое, хотело сделать лучше. Кажется, сейчас настало время Яна защищать его в ответ. Возможно, думает он, терять себя не будет так же больно.

***

      Заказ за заказом, щелчок затвора фотоаппарата за щелчком, обработка полученных кадров и постоянные переговоры с клиентами. У Хёнджина работа кипит, дедлайны не терпят отлагательств, а свободное время, дружелюбно помахав ручкой, упархивает восвояси, не обещая вернуться. Впрочем, Хёнджин не возражает. Так было всегда, в период весеннего тепла особенно, и сейчас всё просто возвращается к привычному течению хвановской жизни. Только в лес больше не тянет совсем и спешить скорее домой тоже не хочется.       Чонин стал для него привычкой. Приятной, уютной, но обольстительной. Наивной и ласковой, даже пленительной. Не таящей в себе никакой опасности: будь собой, обнимай — всё, что требуется. Чонин весь для него и не просит большего; Хёнджин — трус, сбежавший от чужой искренности.       Чонину не нужно признавать свои чувства вслух, афишировать; они сквозили едва уловимо в каждом его движении, читались во взгляде, и лишь глупец не заметил бы очевидного. Хёнджин глупым не был, но умел игнорировать. И пока Ян молчал, всё было в порядке.       Слова, что миллионы ждут с таким трепетом, запустили процесс разрушения. Стали началом конца, а Хёнджин, заменив алебарду жгучей истиной, срубил с хрупких лисьих плеч остатки тленной надежды. Чонин для него — всё, что же мог дать в ответ Хван? За столько лет жизни он не смог сохранить ничего, что кто-либо когда-то ему отдавал. В его руках ломались души и счастье, но не сберечь маленького лиса оказалось куда страшнее. Любовь — это ответственность, и брать на себя такую ношу Хёнджин не был готов. Как там говорят, дорожишь — отпусти? Хёнджин решил даже не пытаться бороться.       Он всё сделал правильно. С Яном было хорошо, — с ним было правда приятно, — но от многих привычек стоит избавляться, пока их последствия не стали губительными. Лис, Хван уверен, не успел привязаться достаточно. По неопытности мог запутаться в собственных чувствах, и совсем скоро это утихнет. Скоро станет легче и Чонин отправится дальше, найдет того, кто сделает его счастливым по-настоящему. А Хёнджин обязательно всё забудет.

***

      Когда, не находя в лицах прохожих знакомых черт, Хёнджин вдруг начал расстраиваться, он объяснил это лёгким выгоранием из-за обилия рабочих проектов. Когда лисий взгляд стал мерещиться ему тут и там, он списал всё на обычное недомогание. Когда, усевшись перед телевизором поздним вечером, Хёнджин ощутил нехватку чужого тепла рядом, он впервые в самом деле испугался.       Чонин ушёл почти три недели назад. Хёнджин позволил редким мыслям о нём задержаться. Времени на осмысление особо не было, но, оставаясь наконец наедине с собой, он постепенно начинал сомневаться. Мог ли он выразить свою позицию иначе? Мог ли обрубить всё на корню, не давая и шанса вспыхнуть этим дурацким чувствам? Хватило бы ему довольствоваться только приятельским взаимодействием? Или всё, что между ними, было тем, что ему действительно нужно? А что, если сейчас в нём говорит лишь накатившее вдруг одиночество?       Нет, Хёнджин всё сделал правильно. В отношениях всегда один любит сильнее, а быть на месте второго ему почему-то не хотелось.       Неделю спустя Хван расслабленно растекается по мягкому дивану, поставив на низкий столик бокал с янтарным напитком. Кубики льда звонко ударяются друг о друга, но звук тонет в ненавязчивой музыке и голосах рядом сидящих парней. Хёнджин мельком оглядывает каждого прежде, чем присоединиться к бурному обсуждению недавно вышедшего фильма. Кто-то из ребят вспоминает другую картину одного из актёров, и всё внимание уже утекает к ней, пока разговор вновь не меняет направление, а тема становится вообще далека от кинематографа. Столько новостей накопилось, столькими событиями хочется поделиться... Хёнджин с упоением слушает истории друзей, не шибко вдаваясь в подробности собственной рутины, и ощущает себя до невозможности радостным, можно даже сказать счастливым, если не позволять назойливым мыслям глумливо просачиваться сквозь обилие полученной информации, что ещё не успела разложиться по полочкам. Бан Чан готовится стать папой; Минхо раздумывает над предложением руки и сердца своей избраннице; Чанбин открыл собственную студию звукозаписи и анонсировал скорый выход нового трека. Хёнджин в свою очередь внезапно осознаёт, сколько времени прошло с их последней встречи. Когда учёба осталась позади, четверо амбициозных парней разлетелись кто куда в поисках личной дороги к желаемому будущему. И теперь, когда под гнётом взрослой жизни изменились приоритеты и обстоятельства, бывает так сложно выкрасть немножечко времени на былые дружеские посиделки. И от того они становятся ценнее и волнительнее.       Всё-таки выбраться в бар этим вечером было отличной идеей. Только среди приятных чувств затаилось одно пока не до конца ясное, неоформленное. Хёнджину требуется третий бокал, чтобы схватить несуразное, потащить сопротивляющееся нечто к поддетому алкоголем разуму и разоблачить наконец пугающее понимание. В кругу родных и близких, в атмосфере тепла и веселья ему отчаянно не хватает лишь его.       — Хёнджин-а, — тянет Чан, меняя свою дислокацию поближе к другу. — Я тебя кое с кем познакомить хотел...       Прочистив горло, австралиец упирается локтями о стол, наклоняясь ко всей компании и задорно играя бровями, уточняет:       — Не против, если к нам присоединится мой хороший знакомый? Он тут недалеко как раз.       Вот она, думает Хван, неплохая возможность отвлечься от глупых мыслей.       — Ребята, это Феликс, — представляет Чан подошедшего к их столику брюнета.       Все трое поочередно пожимают тому руку, представляясь. Хёнджину кажется, или в глазах напротив зажигаются искры?       Хёнджин сделал всё правильно, помните? Это ли не шанс двигаться дальше?

***

      Телефон вибрирует, оповещая хозяина о новом сообщении. Парень улыбается, пробегаясь глазами по строчкам, но отвечать не торопится — фотография сама себя не обработает, а таких у него на сегодня ещё полсотни, если не больше. Их общение завязывается само собой; не разрастается до ежедневных «сладких снов» и «доброе утро», но остаётся стабильным. Редкие встречи едва ли можно назвать робким «свиданием», но Хёнджину они нравятся. Хёнджину Феликс в принципе нравится. Он красивый и жутко обаятельный. Он умеет шутить, с ним интересно разговаривать. Он добрый и много знает о животных и не только. Но Хёнджин в этот раз поступает осмотрительнее. Обозначает личные рамки, приоритеты и принципы. Не обещает розовых замков в облаках романтичности, мельком говорит о планах на будущее, в которые нарочно не включает что-то серьёзное в делах сердечных, но намекает, что скрасить одинокие ночи был бы не против. И, судя по предложению самого Феликса, обоих данный расклад устраивает.       Феликс приходит аккурат к назначенному времени, демонстративно потряхивая пакетами с закусками. Он улыбается так очаровательно, что не ответить взаимностью невозможно физически, но в сердце Хёнджина по-прежнему почему-то ничего не «ёкает». Не обращая на это внимания, — такие тонкости ни к чему, если речь о притяжении другого характера, верно? — хозяин квартиры жестом приглашает желанного гостя зайти и, запирая замки, объясняет, где расположена кухня.       Вечер идёт своим чередом: закуски съедены, основное блюдо ещё не готово, для десерта слишком рано, а бутылка дорого вина опустела ровно на два бокала. Переместившись на диван, двое молодых людей на время замолкают, погруженные в неожиданно интересный сюжет случайно выбранного фильма. Хёнджину с Феликсом комфортно, но руки не тянутся коснуться лишний раз, не желают слегка надавить на плечи, чтобы тело ощутило на себе чужую тяжесть, не хотят зарыться в тёмные пряди, которые, Хёнджин почему-то уверен, не такие мягкие, какими кажутся на первый взгляд. На долю минуты Хвану это кажется странным.       Феликс целует первым. Осторожно, будто на пробу, легонько касается его губ своими, и Хёнджин замирает, напрягаясь. Спустя мгновение, словно проснувшись, он подаётся чуть вперёд, ловит губы Феликса, что ещё не успел выпрямиться, и целует увереннее, за шею притягивая парня ближе. Время не замедляется, голова не начинает кружиться и никакие фейерверки не взрываются. Хёнджин резко отстраняется. Загнанно дышит и ошарашенным взглядом смотрит в смущённые глаза напротив.       — Извини... — отсаживается. — Чёрт, прости! Я не... — шумно втягивает носом воздух, пальцами сжимая собственные волосы на затылке.       Хёнджину целовать Феликса в действительности всего лишь приятно.