You're All My Mind

      Он не просит Феликса уйти, тот не порывается покинуть стены малознакомой квартиры, в сердцах крича что-нибудь о предательстве и не оправданных надеждах. Молча сидит, давая Хёнджину время прийти в себя и, возможно, всё-таки объясниться. Хёнджину стыдно и, если честно, немного боязно посмотреть в глаза собеседника и увидеть в них не то разочарование, не то подтверждение, что он, Хван Хёнджин, оказывается, мудак редкостный. Хочется поделиться всем, чем душа сейчас режется, или позорно ото всех спрятаться, забаррикадироваться и больше никого к себе не подпускать. Чтобы о него, грязного, не испачкались.       — Ну же, хён, — гость не выдерживает. — Ты можешь довериться.       Феликс по-доброму улыбается, касаясь чужого плеча, чуть поглаживая. И лавина всё же обрушивается бурным словесным потоком. Хёнджин говорит сбивчиво, почти ничего не утаивая, и сам удивляется, с какой лёгкостью ему даётся всё это рассказывать. Ликс только внимательно слушает, и на его лице понимание смешивается с намёком на осуждение. Все карты разложены, но яснее ничего не становится, потому что:       — Может надо было рискнуть и попробовать?       Будто слыша желание старшего, Феликс не рвётся узнать все подробности и не разбрасывается пустыми советами, давая лишь лёгкое напутствие посидеть на досуге и хорошенько порефлексировать. Одну простую истину не озвучивают, но она для обоих и так проясняется: никто за Хёнджина в его чувствах не распутается и за ручку к определенному выводу тоже не выведет. Феликс уверен, что Хван со всем справится, и, если будет желание, тот может быть где-нибудь рядышком. Ли не злится и не обижается, в конце концов, всё заранее уже почти обговорено, и по честному признанию прерывать их общение для него было бы грустным событием. Ему что-то подсказывает, что друзья из них выйдут хорошие, и это то, чего обоим сейчас хочется.       Хёнджин не чувствует ничего, кроме безграничной благодарности. Предлагает досмотреть всё же фильм, пока немного отлегло, и поспать прямо тут, на диване, чтобы парню не возвращаться домой одному, время всё-таки уже позднее. Бутылка вина пустеет ещё на два бокала, а Хёнджин чуть погодя укладывается в прохладную постель, думая, что Феликс с ним слишком добр и вообще похож на солнышко.       Хёнджин в эту ночь приходит к первому выводу: Феликс очень хороший, просто он не Чонин.

***

      К удивлению обоих произошедшее никак не отражается на их общении. Ни больше, ни меньше, словно того вечера не было вовсе. Однако Хёнджин по-прежнему улавливает отголоски чего-то схожего с облегчением. Не сразу, но он буквально пропитывается этим чувством: когда сугубо личная тайна перестаёт таковой являться, больше не давит тяжёлым грузом на грудную клетку, позволяя наконец хотя бы иногда дышать полноценно. Вновь погрузившись в работу, Хёнджин всё же прислушивается к словам новообретённого друга, изо дня в день оставляя себе немного времени на подумать. Делает это не спеша, даже, пожалуй, слишком аккуратно. Копаться в собственных ощущениях тяжело и страшно. Нырять в водоворот сумбурных мыслей, не зная, какие открытия подарит очередное осознание, страшно вдвойне.       Постепенно самоанализ, кажется, входит в привычку. Хёнджин редактирует новый поток фотографий больше машинально, чем искренне заинтересовано в достойном результате. Всё больше погружаясь в размышления, он с удивительным спокойствием принимает тот факт, что больше не чувствует себя одиноко. Рутина не кажется столь неприятной, как раньше, а однообразные вечера в пустой квартире обволакиваются комфортом, будто только сейчас фотограф научился уживаться с самим с собой. Отчасти так и есть: получая регулярные дозировки желанного и не очень общения, он вновь обретает возможность наслаждаться минутами, — часами, — уединения, не пытаясь больше избегать того, что действительно волнует. Так Хёнджин приходит ко второму выводу: так или иначе, он всё равно безбожно скучает.       Одиночество больше не грызёт внутренности, ему хорошо одному, но где-то на подсознательном уровне он знает, чувствует, что может быть лучше. Будет лучше, если по утрам он будет ощущать почти невесомую руку, опоясывающую его поперёк талии, или покоящуюся на мерно вздымающейся груди в такт спокойному дыханию ещё не до конца проснувшегося тела. Будет лучше, если весь внутренний монолог разбавится его голосом и неспешный разговор прервётся тихим смехом, мягким и чистым, таким, каким обладает только он. Боже, Хёнджин отдал бы сейчас всё, лишь бы только услышать это вновь.       Фотограф вполне счастлив в своём уединении, но хотелось бы, чтобы рядом был Чонин.       Стабильность его убеждений пошатывается, когда он ловит одну и ту же мысль всё чаще. Она обретает больше силы, преобразуется, становясь чем-то физическим. «Я скучаю» стремительно трансформируется в «чертовски не хватает», и Хёнджин ощущает эту нехватку каждой клеточкой тела. Жизнь не лишается в миг всех красок, но пальцы то и дело подрагивают, не имея возможности коснуться недосягаемого, мысли предательски путаются, подкидывая все возможные варианты, если бы Хёнджин в самом деле попробовал. Он давится нахлынувшим озарением, захлёбывается горечью и отчаянием, чувствуя как сердце, пропитанное тоской, наконец освобождается, выплёскивая тайком копившуюся всё это время боль прямиком в пульсирующие артерии.       Хёнджин, блять, сделал всё неправильно.       Это оказывается слишком ошеломительным. Так много и долго рассуждать, тщательно разбирать все мысли и ощущения, сравнивать, анализировать, собирая обновлённую версию себя по крупицам, чтобы конечным результатом стали поселившаяся в груди тяжесть и звенящее чувство безысходности. Хёнджин неимоверно сильно корит собственные глупость и трусость. Давно сбившееся дыхание учащается, кажется, перед глазами всё начинает плыть, и парень сильнее погружается в сокрушающую панику. Непозволительно много времени он потратил на то, чтобы прийти к очевидному, и это знание ломает окончательно. Его крупно потрясывает. Готовый броситься в лес прямо сейчас, не заботясь хотя бы накинуть ветровку, он с трудом себя отдёргивает. Новая волна тревоги вперемешку с обречённостью едва не выбивает оставшийся в лёгких воздух. Что, если Чонина там вовсе нет? Что, если он ушёл из этого города и вернулся на родину? Что, если он и правда отправился дальше на поиски? А если уже нашёл того самого? Захочет ли Чонин видеть его в принципе? У Хёнджина один вариант хуже другого, но он уже не в силах остановить робко крадущуюся уверенность. У Хёнджина ноль гарантий и сто необходимости всё исправить, и в этот раз он постарается.       Сон беспокойный, прерывистый. Мрачный силуэт леса сменяется лисьим прищуром, за ним — вполне человеческий взгляд, что всё ещё отдаёт чем-то звериным, но даже так в нём читается осуждение, ни на намёка на прощение. Хёнджин несколько раз просыпается раньше будильника, но образы продолжают преследовать уставший разум, из одного сна перетекая в следующий. В очередной раз проснувшись от колкого холода в чужих глазах, Хёнджин, наяву ощущая неприятную дрожь, волной прокатывающуюся по рукам и спине, больше не хочет погружаться в кошмарные образы. Он чувствует себя разбито, когда встаёт с кровати и смывает остатки сонливости прохладной водой. Злится, когда кофе убегает из турки прямо на стеклокерамическую поверхность, которую когда-нибудь потом придётся отмывать с трудом. Становится почти удрученным, медленно размешивая сахар на дне кружки, в которую так и не налил горьковатый напиток. Почему именно в этот день, требующий всю концентрацию внимания, ясность мыслей и сосредоточенность, ночь решила высосать из него последние силы?       Переступая черту леса, Хёнджин забывает о былой усталости и несобранности. Его всего окутывают воспоминания их первой встречи, наполняя благоговейным трепетом, предвкушением и совсем немного страхом. Последнее, если быть откровеннее, стремится затмить собой всё остальное, но Хёнджин старательно этому противится. Страх сейчас не союзник; он подло нашёптывает, взывает к сомнениям и манит к смирению — покорно опустить руки, забыть и не рыпаться. Фотограф не может позволить себе сдаться.       Вспоминая все известные тропы, он не торопясь проходит по каждой, боясь упустить что-нибудь важное. Вряд ли Чонин проявит желание встретиться с ним добровольно лицом к лицу, Хёнджин на это даже не надеется, отчего упорнее вглядывается в окружающую зелень и вслушивается в царящие здесь звуки совсем иной жизни. Полуторачасовые поиски не приносят ровно никакого результата. Да он и не знает толком что именно нужно искать! Не знает, меняется ли как-то его шерсть со сменой сезона, становится ли он самым обыкновенным лисом или с превращением приобретает особенности, свойственные только его виду. Чонин не сильно распространялся о тонкостях своего естества, а Хёнджин не особо-то пытался эти тонкости выяснить. Фотограф выучил все особо чувствительные зоны податливого тела, но едва ли сможет точно назвать его любимый цвет. Сердце болезненно сжимается от пронзившего в который раз осознания. Хёнджин не просто мудак, он поистине человек отвратительный настолько, что ему от себя самого становится тошно. О прошлом жалеть бессмысленно, но сейчас Хёнджин как никогда прежде жалеет, что не проявил должного участия. Хотя сам Чонин, думает Хван, помнил о нём каждую мелочь. И от этого становится только паршивее.       Треск надломленной ветки вынуждает тут же обернуться. Глаза улавливают движение, что заставляет сердце Хёнджина сперва замереть, а после загнаться в бешеном ритме. Словно опомнившись, парень озирается по сторонам в попытках вновь уловить нечто подобное и только сейчас понимает, что стоит на той самой полянке, с которой всё и началось. Место, теперь не укрытое снегом, ожидаемо переменилось за столько месяцев, но многое кажется знакомым: повалившееся дерево упирается иссохшим стволом в соседнее, чуть позади виднеются обрамлённые пышной зеленью ветви кустарников, а лучи солнца, недавно зашедшего в зенит, падают сквозь листву высоких деревьев аккурат на портящий вид неказистый пенёк. Его Хёнджин помнит отчётливо, ведь тогда именно о него он запнулся и едва не полетел носом в сугроб.       Если здесь Чонин впервые решился перед ним показаться, значит рядом должна быть и его нора, верно? Догадка рождает новую волну надежды, и губы Хвана сами собой вытягиваются в довольной улыбке. Неподалёку что-то вновь мелькает и по характерно дрожащей траве начинает прослеживаться чей-то торопливый путь. Джин осторожно шагает следом, боясь спугнуть или упустить из виду. Трава становится реже и наконец из неё выскакивает серо-чёрное создание, неуклюже перебирающее короткими маленькими лапами. Зверёк опасливо поглядывает в сторону незваного гостя и скрывается в норке. Хёнджин с досадой узнает в нём барсука.       Вся вера в миг улетучивается, практически отдавая бразды правления вселенскому отчаянию. Хёнджин понятия не имеет, где находится, как отсюда выбираться, не додумался взять с собой хотя бы воды. Не поддаётся панике только потому, что как будто бы это не имеет уже никакого значения. Моментально всё теряет смысл: эти поиски, чаяния, что Чонин может быть по-прежнему здесь. Остаются лишь жгучее желание всё исправить и удушающее бессилие. Хёнджин мечется между упорным продолжением поисков и попыткой всё же выбраться к тропинкам и повержено вернуться домой. Выбирает первое.       Он сделал ещё недостаточно, но лесная прохлада больше таковой не кажется, от жажды уже саднит горло, сил с каждым шагом всё меньше. Нет, он не успокоится, пока не исходит чёртов лес от и до, пока точно не убедится, что искать здесь бессмысленно. Но на сегодня, пожалуй, пора заканчивать. В следующий раз он подготовится лучше.       Дорога обратно сперва не вызывает ничего, кроме подступающей тревоги. От шальной мысли, что так он и закончит своё бренное существование, а его тело вряд ли когда-нибудь отыщут, Хёнджин невесело смеётся, отмечая однако, что, возможно, этого и заслужил. Когда впереди виднеется знакомая поляна, парень облегчённо вздыхает. Дальше должно быть легче. Но тут взгляд цепляется за то, что в летнем лесу отчётливо выделяется. Глупое сердце снова сбивается с ритма, потому что, Хёнджин готов поклясться, этот лис сегодня ему ещё не попадался.