The Sense

      Не видел тебя всего две недели, а по ощущениям кажется, словно прошла целая вечность. Бесконечная, мучительная и горькая. У меня в груди жар и лишь робкое желание на шатких ногах подбежать к тебе (не побегу) и коснуться хоть кончиками пальцев (не дотянусь). У меня язык прилипает к небу, а горло першит неистово, когда лунный свет неровными штрихами разукрашивает небо, пробираясь чрез густые облака, а ты стоишь напротив моего подъезда и куришь мальборо с ментолом. У меня руки трясутся и совсем не от ночных холодных объятий, которые я хочу променять на твои такие же мерзлые, но в стократ болезненные и колкие, когда я подхожу ближе и не знаю, что сказать, а ты с тяжелыми полуприкрытыми веками вздыхаешь непозволительно громко и с обветренных губ роняешь: — Прежде чем уйти, хотел попросить, чтобы ты был в порядке. Прости, что так поздно и трусливо вышло.       А я стою, выпрямившись, как стрела, но почему-то чувствую, что одновременно падаю куда-то далеко и очевидно надолго. Хисын молчит и я тоже начавшие трястись губы не раскрываю. Кажется, тихо мычу что-то невпопад, когда он выбрасывает окурок на припорошенную снегом землю, и подходит вплотную, смотря мне куда-то под ноги. Я знал, что скажет когда-то, знал, что придет с таким лицом и с такими глазами.       Мы оба уже совсем давно записали друг друга в незнакомцы, закинули всю прожитую вместе жизнь в дальний ящик и оставили чувства пылиться в облезшей шкатулке. Он с холодным ветром и чувством вины, я — с грозовыми тучами и немыми криками в черепной коробке. — Переживи меня, ладно?       Он вздыхал устало и думал о встрече, которая закончит эту глупую цепочку клоунизма, что мы разводили на протяжении полугода, я же — отчаянно тосковал и хотел вернуться. — Склей его, — и пальцем показывает мне на грудь, где-то слева.       Я играл в прятки с его сердцем, уже заранее зная, что останусь в проигрыше и никогда его оболочки не коснусь. Мое же Хисын крепко сжал меж шершавых ладоней как только на таймере засчиталась секунда. — Почему ты говорил, что любишь меня, если это была ложь?       И раздавил.       У меня на ладонях для тебя был весь мир, для меня на твоих же — осколки чего-то живого, что было во мне, и насквозь проколотые руки.