The Sense

      Солнце таяло где-то высоко, словно приклеившись к небу на дешевый пва, и кидало свои капли на землю — они стекали сладкой и тягучей патокой по широкой листве деревьев и падали на крыши серых многоэтажек, разливаясь тонкими ручьями по старым балконам. Пара таких забежала в мою квартиру, облепив весь пол и стены с потолком, разбудила мою двухлетнюю кошку и меня вместе с ней тоже.       На улице слишком жарко и солнечно, чтобы чувствовать себя хорошо. Я откидываю одеяло и снимаю с груди пушистый комок шерсти, пока он с недовольством бурчит себе под нос что-то на кошачьем. Солнце оставило разводы по всем комнатам и запачкало мебель, а я осматриваю бессовестно заляпанные большими светлыми ладошками обои, пока ставлю чайник кипятиться и открываю холодильник. Мороз бросается в долгожданные объятия из пустой металлической коробки, в которой одиноко настолько, что я почти тут же захлопываю дверцу и решаю, что сегодня позавтракаю чаем и воздухом. Или в крайнем случае попрошу кошку поделиться со мной своим кормом, и ей придется это сделать, ведь в противном случае ее хозяин откинет копыта и еда в этой квартире уж точно больше не появится. Забавно звучит, учитывая то, что и с фактом моего существования она здесь не так часто водится. Но мы пока не будем думать об этом.       Поворачиваюсь и на какое-то мгновение застываю посредине комнаты. У меня позади негромко посвистывает полупустой чайник и легкие болезненно плавятся, когда я нервно втягиваю воздух ноздрями. — Какого черта?       Солнце плавит оконные рамы, а я впиваюсь взглядом в зажигалку на подоконнике и одновременно борюсь с желанием ногтями вонзиться в собственную кожу и начать рвать ее на себе. Перед глазами мелькает вчерашний вечер и завязывающий шнурки в прихожей со странным выражением лица Чонвон, что кивнул мне в то момент со словами "я там кое-что оставил", на которые я внимания не обратил как обычно. — Так вот оно что.       Беру вещицу в руки и разглядываю кривые рисунки на ней — я прекрасно помню, как раскрашивал ее одним холодным зимним утром, пока Хисын в соседней комнате познавал все последствия ночных тусовок с друзьями. Задеваю ногтем большого пальца выпуклости букв и веду к колесику, но появиться огню не позволяю. Становится смешно.       Смешно до слез: когда уже все, вроде как, позабыто и пережито, все равно появляется вещь, самая малюсенькая и незначительная мелочь, которая заставит вспомнить, что у меня до сих пор сквозит меж поломанных ребер. Надавливая подушечкой пальцев на выведенные белым на черном "H" и "S", сразу сжимаю зажигалку в ладони до побеления кожи и болезненной пульсации и начинаю смеяться громко, чувствуя, будто схожу с ума.       За спиной раздается щелчок и вода понемногу перестает неистово бурлить, а я замолкаю мгновенно, словно меня только что освободили от гипноза и вернули рассудок. Даже слезы чувствую — не горячие совсем, как обычно бывает, уже подсохшие на щеках и стекающие по шее, растворяющиеся под воротом футболки.       Я помню как выводил буквы на зажигалке одним холодным зимним утром, сидя около того самого подоконника в одной рубашке, а стоило Хисыну появиться рядом и обнять со спины, сказал ему, чтобы он бросал курить.       Каждый раз, крутя колесико, ты будешь сжигать наши чувства ради того, чтобы просто покурить. Представляй это, когда будешь видеть буквы на этой зажигалке. — Вот только курить ты так и не бросил — ты сжег меня. Все еще ли ты куришь ментоловые мальборо? Все еще ли стоишь утрами на балконе, наполняя легкие дымом?       Разжимаю зажигалку, глазами на секунду улавливая красные полосы на ладони и все же нажимаю на колесико. Раз. Два. Еще раз. Еще, еще и еще. — Гори же, блять.       И снова проваливаюсь. И снова чувствую, что предела моих сил было недостаточно. И снова этого не хватило. Снова.       Огня нет — зажигалка пуста и я, в принципе, тоже.