The Sense

      Только через минут двадцать я наконец-то перестаю сжимать собственную голову обеими ладонями и убираю их из запутанных волос, случайно пару раз дергая с ощутимой болью.       Иногда я думал о том, что мне нужно просто покричать, поистерить, сломать что-то, ударить стену или пнуть какой-нибудь камень на улице, и сразу станет легче. Как-то давно — года три назад, не больше — это действительно помогало и каждый раз превращалось в эдакое спасение, ведь после парочки размашистых ударов по стене вкупе с громким и отборным матом я обязательно успокаивался. Уставал, как собака, но внутри больше ничего не взрывалось и не вызывало желания скорее разбить что-то. Приходил домой и отсыпался, на следующий день уже напрочь позабыв, что там меня вообще тревожило.       Сделав два маленьких шага вперед, наклоняюсь, чтобы поднять свой телефон, благополучно отправленный мною же на знакомство с бордюром. Мне захотелось выбросить этот хлам, когда с чужих губ по ту сторону слетело нечто едкое и болючее, имеющее быстрый доступ к моей голове и жалкой, ненавистной мышце под ребрами.       Разбитый телефон сразу же попадает в карман куртки, стоит мне пару раз нажать на кнопку питания и убедиться, что после такого полета включаться он не собирается. В любое другое время я бы чуть ли не до истерики переживал, что мне там сделает отец за потраченные на воздух деньги, но сейчас это перестало иметь хоть какое-то значение. Ругать меня, увы, теперь больше некому.       «Надо ехать домой», — это первое, о чем я подумал, когда отвлекся от воспоминаний о недавнем разговоре. Я уверен, Хисын первым делом решил отправится туда, когда услышал из динамика грохот, за которым должны были последовать короткие гудки. «Лучше бы не отвечал», — второе, что как-то само озвучилось в моей голове, стоило только сесть в такси, назвать адрес, который почему-то показался слишком незнакомым, и попытаться вспомнить, насколько много пропущенных звонков накопилось за эту неделю. Если бы не сдался и не взял трубку, может, оставил бы телефон в сохранности, нервы, отсрочил разговоры, которых за это время и так было выше крыши, и не возвращался бы в то место, из которого хочется лишь сбежать. Но, что уж поделаешь, раз мои глупые чувства не стали терять сил даже под натиском столь сильных потрясений и негативных эмоций, и я как-то неосознанно нажал на круглую зеленую кнопку на экране.       Хисын появляется в квартире, когда на часах давно переваливает за полночь. Я не смотрю на него, виновато склонив голову на бок, а когда он, поймав мой силуэт взглядом и рассмотрев с пару секунд, начинает заливисто кричать, принимаю решение молча смять под ладонями края куртки и просто наблюдать, как Ли в ярости размахивает руками. Обвинения колкие и едкие, будто черным нефтяным пятном, будто тягучей карамелью оседающие на грудную клетку. Я, между быстрыми репликами, больно влетающими в уши, успеваю сравнивать их и с никотином, сдавливающим легкие.       В комнате по-особенному светло, несмотря на поздний час — сегодня полная луна и, будь в доме моя мать, она обязательно бы зашторила все окна, спрятавшись от леденящих лучей. Стоящая вокруг мебель не сливалась со стенами, как в обычный другой день, а полностью поглощала бледные лучи, откидывая вытянутые, изуродованные тени.       Мои мысли разрушали меня. Я старался не думать, но даже тишина в этот момент казалась давящей и убийственной и заставляла меня сравнивать ее с огромной бетонной плитой, которую бережно уложили мне прямо на грудь.       Когда перед глазам появляется пелена, а голова начинает болеть с особой силой, ко мне внезапно приходит осознание, что недавно истеривший Хисын, взгляд которого теперь казался отчего-то напуганным, затих и принялся молчать. — Извини, — говорит как-то резко, словно эти пару минут обдумывал, как произнести еще хоть слово, которое не окажется спусковым крючком для моего побега, и тоже садится сбоку на прохладный пол. — Я реально переборщил, — долгая пауза, прерывающаяся теперь лишь еле слышным дыханием. — Почему? — Почему что? — знаю, что идея играть в дурака сейчас не совсем хорошая, но почему-то задаю глупый вопрос, уже заранее зная ответ, и неожиданно для самого себя смаргиваю откуда-то появившиеся слезы. — Почему ты нам, — было начинает, но резко осекается, — все еще пытается после криков не сказать чего-то лишнего, ведь знает, что с языка слетело уже достаточно много, — мне ничего не сказал?       Хотелось, но я внезапно подумал, зачем мне все это. «Что изменится, если я поделюсь с кем-то своими мыслями?»       Ничего не изменится. Мы все иногда становимся жертвами эмоций, действий, обстоятельств, прогибаемся под ними, выгораем под их давлением. И это будет всегда. Это что-то такое, что с годами останется неизменным, потому что у каждого человека есть то, над чем нельзя выстроить свою власть. Например, над смертью.       А еще мне, может самую малость, не хотелось доставлять тебе дискомфорт. В этом можешь уверенно винить лишь то, что я чувствую по отношению к тебе, но меня самого, прошу, не трожь. Я не готов ни к одному из возможных разговоров. — Посчитал ненужным?       Я отвечаю через пару минут, которые тянутся, как тщательно пережеванная резинка, давно потерявшая свою сладость. Кажется, что за это время Хисын уже мог забыть свой вопрос, но после моей реплики он внимательно осмотрел мое лицо и молча отвел взгляд. Следующее мгновение мы оба не раскрывали ртов.       Когда я очнулся от раздумий, Ли так же спокойно дышал по левую сторону и выглядел так, будто тоже переваривал и взвешивал что-то определенное в своей голове. Мне было не страшно с пару минут понаблюдать за ним, напряженно не поджидая момента, когда станет нужным скорее отвернуться, и мог смотреть, как Ли периодически поправляет упавшие на лицо прядки волос и, кажется, кусает щеку изнутри или же просто сжимает челюсти. Мне правда было не страшно не сводить с него глаз, но все же терпеть неровное биение сердца оказалось задачей слишком трудновыполнимой.       Устремив внимание на стену напротив, я все так же без слов подтянул к себе ноги, окинув всю комнату расфокусированным взглядом. В голове появилась мысль, что собственный дом теперь внезапно показался чужим, столь родные стены стали давить на голову, будто прогоняя, а люди на нескончаемых фотографиях в рамках словно не желали больше видеть. Мое изображение на семейных снимках одним мгновением превратилось в фальшивку, заставляя думать о том, что либо нынешний я уже не тот человек, коим был прежде, либо того Сонхуна из далекого прошлого просто никогда не существовало.       Я не понимал, почему меня не покидало это чувство. Но точно знал одно — у прошлого и нынешнего меня не такая уж и большая разница. Но она все-таки есть.       У старого Сонхуна были бы зашторены окна.       И нынешний я сегодня, в очередной раз пройдясь вдоль знакомых улиц, дворов и своего дома, понял, что внутри больше ничего не щелкнуло. — Тебе, кстати, идет.       На внезапные слова я быстро поворачиваюсь — Хисын малозаметно улыбается, легко кивая головой на мои недавно выкрашенные волосы. Сначала с несколько секунд молчу и только после понимаю, что значил этот набор букв, как-то незаметно пролетевший мимо моих ушей.       Приподняв уголки губ, в ответ произношу в пол голоса небольшое «теперь буду знать». — Я не знаю, зачем пришел, но ты не подумай, что я не уважаю твое право на личное пространство или пытаюсь влезть в жизнь и качать свои права, — предварительно шумно вздохнув, Хисын начинает говорить местами слишком быстро, словно боясь что-то упустить или ошибиться, и взволнованными глазами бегает от одного предмета к другому. — Просто переживаю. А тут ты еще в одиночку решил пережить такое..       Я понимаю, о чем сейчас пойдет речь, а потому лишь шепчу ему "не нужно" и прикрываю веки, внезапно показавшиеся мне слишком тяжелыми. — Я просто не хотел, чтобы тебе было больно. И чтобы ты закрывался от всех нас, решив, что хорошо справишься и один.       На секунду теряюсь и даже слышу, как сердце слишком громко стучит и запинается в груди. Я роняю голову на колени и зажмуриваю глаза, мысленно прося его подождать. Минуту. Дай мне минуту, пожалуйста, я ничего не слышу.       Как и смотрящий в окна лунный свет, Ли, будто слыша мои беззвучные мольбы, находился рядом, и его присутствие не было навязчивым. Найдя силы, я позволил себе вскользь рассмотреть какие-то детали его одежды и, когда мой взгляд мимолетно коснулся его лица, подумал, что появляется в моей голове в этот момент.       Время словно течет сквозь нас. Я вижу его, он видит меня. Почему-то мне приятно это чувство и одновременно до дрожи отвратительно.       Ноги замерзли, будто вся кровь во мне резко эвакуировалась в голову, превратив ее в огромный бурлящий котел, где каждый пузырек взрывался так, что можно было сравнить с десятком летевших пуль прямо в виски.       И, признаться честно, каждый раз, когда я видел тебя, мне тоже хотелось стрелять. — Ты нравишься мне. Я давно хотел сказать об этом. Не очень подходящий момент, но я просто хочу, чтобы ты знал. Пока я еще не сошел с ума.       Себе в голову.