The Sense

      Телефон в ладони начал вибрировать, разнося разряды по кончикам пальцев. Словно сотни обеспокоенных чужими шагами мотыльков, тишина так же стремительно поднялась с моей постели и ринулась куда-то за окно, прямо под моросящий дождь. Может, она бы предпочла спрятаться в другой комнате, забиться в грязный угол на чердаке, если бы я не приоткрыл форточку, впускающую ночную свежесть, тяжелый запах улиц и одновременно дарующую ей свободу.       Он разбудил меня звонком: — Ты спал? Извини.       Нахожу в себе силы только лишь с мычанием перевернуться на спину и, не открывая глаз, непослушными ото сна пальцами бросить телефон сбоку на подушку, почему-то через интонацию в чужом голосе чувствуя, что губы на том конце трубки растягиваются в легкую улыбку. Где-то отдаленно проскакивает шум капель дождя и гул машины.       Он только едет домой. — Спи, Джеюн-а. Только не выключай, пожалуйста. Мне ведь можно послушать тебя? Так спокойнее. — Ты всегда звонишь так поздно и постоянно извиняешься, хотя знаешь, что я сплю, — улыбаюсь тоже и по привычке начинаю теребить пальцы. — Я не знаю, что делать с тобой.       Это был очередной рывок из сна, один из тех многочисленных (я перестал запоминать точное количество, когда оно перешло метку в двадцать раз), когда он по средам и пятницам едет домой, допоздна задержавшись в салоне с теми самыми постояльцами, которые плотно забивают рукава и спины. На моей памяти их было примерно столько же, сколько и внезапных пробуждений в районе полуночи. — Все, что захочешь.       Смеется. Красиво сотрясает хрипловатым голосом шум на фоне и мою комнату, пока я вспоминаю почему-то, насколько же мы разные. Казалось, мы с ним несовместимы по всем параметрам: он татуировщик, когда-то бросивший университет и пришедший к тому, о чем мечтал половину жизни, а я отношусь к тому сорту людей, который называют офисным планктоном. Но почему-то в один из самых обычных дней нашей самой обычной жизни я оказался в салоне с яркой вывеской "VIPER" и последующие свои выходные тратил на сеансы с самым очаровательным парнем во всей вселенной. Одну маленькую татуировку на плече дополнили изображения по всей правой руке, я забил фаланги пальцев и тыльные стороны обеих кистей, я украсил его эскизами свое тело и не хотел останавливаться. Меня душило желание позволять ему бесконечно клеймить меня.       Так мало было часов в сутках, когда он вырисовывал аккуратные линии на моей коже, а я пытался скрыть румяное лицо от того, что был в бессилии спрятать табуном пробегающие по телу мурашки, и нырял в него бездумно, без сожалений, без зазрения совести.       Он целовал каждый дюйм моих ладоней и туда же наносил две тысячи проколов, а мне чудилась даже в них нежность. Я до сих пор ощущаю жжение от живущей под кожей краски и одновременно тепло от его губ. — Болит? — спрашивает, закончив рассказывать о том, как сегодня Чонсон нелепо запнулся об свои же ноги и чуть не опрокинул дисплеи с украшениями для пирсинга. Я на его слова лишь улыбаюсь (кажется, с момента начала звонка и не переставал) и сильнее надавливаю на пленку на левом предплечье, под которой совсем немного накопилась вышедшая краска свежей татуировки. — Пока держу тебя за руку, не болит. — Но сейчас не держишь. — Поэтому болит.       Он целовал каждый дюйм моих ладоней и туда же наносил две тысячи проколов, а мне чудилась даже в них нежность. Я до сих пор ощущаю жжение от живущей под кожей краски и одновременно тепло от его губ.       Я никогда не любил так прежде.       Хочется начать слезно умолять, кричать в отчаянии и просить прижать меня к себе крепче, не дать эмоциям заставить тело дрожать. Остервенело сдавливать кожу под пальцами и как мантру повторять, что мой дом всецело заключен в нем, мои чувства, мое нутро, моя любовь влита лишь ему в вены. — Завтра болеть не будет, Джеюн-а. Обещаю.       Снова давлю растекающуюся по лицу улыбку и проклинаю так глупо поднимающиеся вверх уголки губ от любого его слова, пока незаметно для самого себя проваливаюсь в сон и руками вожу по одеялу в поисках его объятий. Он тихим, уставшим голосом продолжает рассказывать мне какие-то мелочи своего дня, перебирая мысли на полочках в голове и местами посмеиваясь, а я слушаю молча, прикрыв тяжелые веки, и замечаю, как мое сердце находит в парне по ту сторону телефона покой.       Мои глаза открываются лишь тогда, когда на часах высвечивается «08:42». Я только проснулся, заметив, что всю ночь лежал неподвижно, а телефон так и оставался сбоку на подушке.       Растираю безжалостно сонное лицо обеими ладонями и вспоминаю, что было вчера ночью.       Он, оказывается, оставил мне сообщение: «01:13» «Мне стало безгранично тепло как только я понял, что ты ушел в сон. Люблю тебя».       В Чонвоне всецело заключен мой дом. Только в венах Чонвона течет моя любовь. Чонвон — моя вторая вселенная. Чонвон — клеймо на моей коже.       Я никогда не любил так прежде.