The Sense

      Где-то в мирке моих утопий свой век коротает безлесная равнина с невиданными чужим взором цветами: там блики световые прячутся в колосьях травы, а ветер не дует — обнимает.       Мне бы из трясины реальности тебя утащить туда, подобно монстру, живущему под детской кроватью, и под шквальным огнем спрятаться рядом, сгореть до углей, держаться за руки во время скоротечной кончины, или захлебнуться водой-любовью, узоры на твоих щеках ногтями выводя, пока лицо тонет в ледяной пропасти. Я умру, я умру, я умру за тебя.       У меня грудная клетка заливается кровью, под кожей открываются родники синие-синие, пока сердце, внезапно проснувшееся, колотится в бедствии, штормовое предупреждение отправляет, изнутри сигналами о спасении разрывается.       И падают мосты, и рушится небо, где я, покрытый гнилью маг и лжевоин, в твоих поцелуях пытаюсь найти огонь, чтобы смочь впервые за несколько веков согреться. Вдыхаю жизнь с твоих губ и глажу кожу щек — ее тронешь и, казалось, как бумажный лист порвешь. Я умру, я умру, я умру за тебя.       Мне вкус ненависти язык обжигает, и я глотаю ее тоннами, когда у тебя соленой водой боль прожигает тонкие, в страхе трепещущие веки. С каждым сокращением мертвого сердца тело дергается вперед, руки сами обнажают меч, холодный, смертями ненасытный.       Ты во мне не светом, ни теплом, ты — дыханием сладким в груди осел, и не вытравить тебя из моих вен, ты там вместе с грязью скользишь, так, словно по руслу нескончаемой реки движешься, пока не доходишь до прозрачного, покрытого толстым слоем ржавчины и плесени сердца.       А его удары из-за тебя слишком громкие, слишком отчаянные, слишком болезненные для тела, что их давно позабыло. Я под твоими ладонями пылаю, я под твоим взглядом и мимолетным касанием дрожу, беснуюсь, подобно непокорной морской волне и... ...кричу, когда прутья моей груди рассыпаются в пепел. ...кричу, когда твой рот открывается, а губы тянет улыбка.       Не моя родная.       Не моя любимая.       Смотрю тебе в горло и вижу, как оттуда поднимается тихое: «Прости меня, моя любовь». Черты твоего лица искажаются, превращая тебя в меня — холодного, в полумраке заснеженного леса погибшего.       Я знаю, что мне этого никогда не забыть.       И не страшны мне отныне ни сталь, ни стекло, ни серебро, ни золото, ни порывистый ветер, гонимый с моря, ни снежная лавина над головой, ни пропасть под ногами.       Я меч достаю из ножен, а он порхает, подобно черной бабочке, несущей кошмары, и мечтаю по каждому человеку в области шеи пройтись, чтобы ни одни на свете глаза больше не посмотрели на звезды.       Потому что они им не принадлежат, они — все твои.       Где-то в мирке моих антиутопий свой век коротает безлесная равнина, объятая пожарищем: там языки пламени танцуют с ветром, а он не дует — душит.       Мне бы из трясины реальности тебя утащить туда, подобно монстру, живущему под детской кроватью, и под шквальным огнем спрятаться рядом, сгореть до углей, держаться за руки во время скоротечной кончины, или захлебнуться водой-любовью, узоры на твоих щеках ногтями выводя, пока лицо тонет в ледяной пропасти.       В этом мире, пронизанном моими криками, я храню дорогое сердцу, вновь остановившемуся, фантомное твое присутствие. Берегу гору из камней, под которой тело твое тихо спит, согретое пылающей страхом кровью тех самых не людей — монстров, которых я своими руками лишаю жизней.       И себя, монстра, я лишу жизни. Пройдусь пылающим от криков и жара человеческой кожи мечом по своим внутренностям, подобно смертельной болезни охвачу свое нутро и выйдет кончик острия из моей перекошенной над твоим ликом спины. Моя любовь, сегодня нам придется умереть