The Sense

      Громкая процессия друзей рядом сводит с ума. Головокружение и легкую тошноту вызывает далеко не выпитый алкоголь, а громкая музыка и спертость воздуха в квартире. Хисын зажмуривает глаза и несильно трясет опущенной вниз головой, чтобы смахнуть минутное наваждение, и мгновенно ощущает укрепившуюся хватку на своей оголенной руке ― толстовка, когда-то накинутая поверх, давно покоится на чужих плечах. ― Мне трудно здесь дышать. ― Давай выйдем на балкон? Только наденешь пальто, ― проговаривает в ответ Хисын, прижимаясь губами к виску Сонхуна, бормочущего сбоку, а тот тут же тянется ближе и ластится с закрытыми глазами. ― Может, хочешь уехать? ― Немного.       В ту же минуту Ли поднимается на ноги и аккуратно тянет за собой Сонхуна, бережно касаясь его теплых кончиков пальцев. Он знает, что всегда готов подержать его за руку и подставить плечо, что и делает, пока слегка пьяный Пак, неуклюже перебирая ватными ногами, идет чуть впереди него без страха упасть, доверчиво вжимаясь в крепкую грудь спиной. По пути к выходу Хисын жестом показывает Рики, зашедшему в гостиную с кухни, что они уходят, а уже в прихожей прощается с Сону и просит передать главному заводиле праздника, что Ким на правах второго владельца квартиры и бойфренда самого Чонсона любезно проводил их в добрый путь. В ответ получает лишь смешок и легкую доброжелательную улыбку. ― У меня совсем не хватает сил идти.       Сонхун говорит это, когда откидывает голову назад и затылком утыкается в стену, которая успокаивающе обдает его затылок ловко проникающей через густые локоны волос прохладой. Его разнеженное алкоголем и жарой тело обмякает и растекается на пуфике, пока Хисын, сидящий на кортах, натягивает на его ноги ботинки.              Пак мог обуться и сам, без чужой помощи, пусть и с некоторыми сложностями, но этим занимается его парень, просто потому что может и хочет это сделать.       Этот жест заботы, такой привычной и обыденной, ничем не стесненной, вызывает очередной всплеск нежности где-то в груди, напоминает о том, что вот он, Сонхун, безумно влюблен в Хисына, а он в него тоже, полностью взаимно и необратимо. От этого на раскрасневшемся лице снова появляется улыбка. ― Я донесу тебя до машины, ― доносится снизу тут же, стоит Ли закончить со шнуровкой и подняться. ― Спасибо. ― Не за что, котенок.       Улицы обжигали мерзлым воздухом, непривычно холодным для октября. Но, тем не менее, он для ночи оказывался непременно самым естественным, он ей безоговорочно подходил. Возможно, подходил точно так же, как в зиму кривым деревьям подходит второй коркой нарастающий иней, а горным рекам ― толстый слой льда; возможно, он подходил ей точно так же, как Хисын подходил Сонхуну и как Сонхун подходил Хисыну.              Это было удивительно ― то, как правильно смотрелись пальцы Ли, вдавливающиеся в кожу Пака, в ямки меж ребер, будто бы были созданы для этого.              Удивительно ― как плечи идеально подходили под голову Сонхуна, как они успокаивали, как грудная клетка дарила тепло, позволяя носом уткнуться, а спина запросто скрывала от всего внешнего мира, даруя драгоценное чувство безопасности.              Удивительно ― как объятия согревали, ласковые касания отдавались где-то там, глубоко внутри, приятной дрожью, а поцелуи становились зависимостью.              Сонхун думал об этом, когда, скрутившись на переднем пассажирском сиденье в поиске удобного положения, спокойно схватился за чужое предплечье. Спальный район был привычно тих даже в ночное время, но это придавало чувство умиротворения намного меньше тепла от касания кожи к коже.       Он был достаточно влюблен и любовь эта была достаточно взаимна, чтобы Сонхун мог взять Хисына за руку, в то время как тот неотрывно наблюдал за линиями мимо мчащих машин и полосами асфальтированных дорог, змеящихся из стороны в сторону, и знать совершенно точно одну единственную и самую важную вещь ― он поступает правильно.              Они ехали домой под темным небом, покрытым черной с отливом синего дымкой, что едва можно было различить, только посмотрев на луну, под которой она покорно расплывалась, и целовались на светофорах. А каждый из них, на каждом перекрестке, будто специально, загорался красным и заставлял вернуть руки Хисына с руля на прежние места: правую прямиком в отчаянно ищущую поддержки ладонь Сонхуна, что моментально запечатывала их пальцы в тугой замок, левую ― на обтянутое гладкими брюками дрожащее в неге бедро.

****

― Наверное, совсем некрасиво было вот так уезжать и прерывать рассказы Чонсона? Ты наверняка хотел остаться. ― Выдуманные и якобы грандиозные истории Чонсона можно оставить на потом. ― Мы постоянно меняем планы из-за меня. Ты не можешь оставить на потом весь мир, Хисын.       Сонхун в его пижамной рубашке, линия пуговок на которой тянется от ключиц до середины оголенных бедер. Ли наблюдает за шелестящей тканью, когда тень чужой нависающей фигуры скользит по его лицу, чтобы после словить блестящий взгляд своим.       Крепко и, кажется, навечно. ― Ради тебя ― вполне. ― Почему? ― Мне с тобой жить хочется. Именно с тобой. Просто жить, потому что ты рядом, понимаешь?       И целует.       Целует, целует.       До трепыхающихся вдохов.       До взволнованного закрытия глаз.       Нежная атмосфера домашнего уюта кутает их в свои объятья, пока они хватаются друг за друга в том же жесте. В этот момент вдруг набегает волна обжигающего тепла, безудержного, но аккуратного, словно с самого утреннего горизонта расплывается рассвет, со всем его трепетом и к этому миру любовью тянется сквозь замерзшие за ночь многоэтажки, целуя покрывшиеся слоем льда оконные стекла. В точности так же, как Хисын целует голубоватые и тонкие, дрожащие под прикосновениями веки, с рядами красиво изгибающихся ресниц, а Сонхун под его сухими губами покрывается липкими мурашками и обдается крупной дрожью. ― Руки холодные, Хисын. ― Прости. ― Ничего. Ты знаешь, как можно быстро согреться.       Он как обычно нетерпелив, когда дело касается Сонхуна, и зачастую попросту не владеет своими внутренними порывами, когда получает от него эту улыбку.       На разнеженное горячей водой тело вдруг набегает волна ― мягкая и успокаивающая; она неожиданно оказывается исполненной чувствами Пака, и Хисына от этого неприкрыто ведет. В такие моменты для него нет больше никаких дурацких и не очень проблем, потому что Сонхун прямо здесь, жмется спиной к его груди, бедрами к бедрам, нет больше никаких разочарований, страхов, нет боли, потому что Сонхун лежит под ним, а его позвонки покрываются испариной и принимают на себя плавно скользящий силуэт самого Ли. Все остальное в миг их принятия друг друга, в миг раскрытия их бесконечного потока любви ― всего лишь грустная мелодия где-то на фоне, совершенно неважная и к ним не имеющая никакого отношения.       Просто потому, что Сонхун чувствует Хисына каждым дюймом кожи, и он способен ощутить это тоже.              Просто потому, что Сонхун смотрит на него этими глазами, и это напоминает Хисыну все те мелочи, которые он когда-либо делал и делает.              Это то, что напоминает ему, почему он влюбился в него.       Хисын вызывает у Сонхуна странное чувство. Словно они были связаны всю жизнь и каждые из их воплощений тянулись непременно друг к другу. Нынешнее его воплощение тоже тянется откуда-то из груди длинными пальцами, безудержно горит к Ли; оно, хранимое в рамках времен, его любит своими самыми чистыми намерениями и самыми свежими ранениями.       Когда Сонхун без причины открывает глаза глубокой ночью, Хисын находится рядом. Если бы его не было, Пак знал бы, что он просто в ванной и скоро непременно вернется, а если он коснется другой половины постели, она будет теплой. Настенные часы над рабочим столом аккуратно клонят к скорейшему наступлению утра. Пак спускается пониже, впитывая руками то, как ощущается на коже их постельное белье, и кладет голову на чужую грудь. Существование моментально обретает краски, будто бы не было печалей и бед, мир наполняется самыми добрыми чувствами, и уснуть снова становится совершенно не страшно. ― За всю жизнь сердце человека сокращается до трех миллиардов раз.       Говорит, чтобы после произнести тихое и уставшее: ― Я влюбляюсь в тебя больше раз, чем бьется мое сердце.       И целует.       Целует, целует.       До трепыхающихся вдохов.       До взволнованного закрытия глаз.       Когда они были подростками, для них было странно чувствовать впервые к кому-то неподдельный интерес и осознавать, ужасаясь, насколько были пусты ладони без чужих; было странно закрывать глаза и видеть только друг друга и те мелочи, которые они делали; было странно понимать, что каждое «привет», каждое «пока», каждое «я люблю тебя», которое они когда-либо говорили, заставляло нутро трепетать. Они имели при себе смех друг друга и в наличии искренние прикосновения ― казалось, что этого было вполне достаточно, чтобы добровольно тонуть в глазах напротив.       Просто потому, что Сонхун чувствует Хисына каждым дюймом кожи, и он способен ощутить это тоже.              Просто потому, что Сонхун смотрит на него этими глазами, и это напоминает Хисыну все те мелочи, которые он когда-либо делал и делает.              Это то, что напоминает ему, почему он влюбился в него.              Единственным, о чем Сонхун способен думать, пока не проваливается в сон, становится то, что первое, что он сделает утром, ― дотронется до Хисына рукой.