The Sense

      Дверь комнаты совсем негромко поскрипывает, но этого вполне хватает для того, чтобы мои виски пронзило болезненной искрой. Я запускаю пятерню в волосы и кидаю сумку на кровать. Сейчас около двух часов дня: в такое время в общежитии почти всегда тихо, будто никого живого после занятий уже и не осталось, а за окном так же удивительно безлюдно ― именно по этой причине мой пустой взгляд, пробивающийся сквозь стекло, лишь на мгновение перетекает к мутному потолку. В здании блуждает собачий холод, и мне лишь сбежать хочется.       Домашку как обычно оставляю на вечер и ночь, падаю на кровать тряпичной куклой и как-то жалко утыкаюсь лицом в твердую подушку, от которой у меня каждый божий день отнимается шея. В голове стоит гул после нескольких часов времяпрепровождения в шумных аудиториях, а черепную коробку сдавливает ноющая боль.       Когда становится трудно дышать через плотную ткань, поворачиваю голову. Все тело, кажется, гудит, пытаясь прийти в норму и восстановить силы, но я стараюсь об этом не думать, протягивая руку к тумбочке. У меня там лежат пара чужих зачитанных книжек на японском, раскрытая упаковка с ручками и поломанный на две части пластиковый зеленый карандаш с наполовину стертым розоватым ластиком на кончике. Я отодвигаю последние вещи в сторону, нащупывая дрябленькую обложку какого-то старого романа. Он обычный, мало чем отличающийся от других таких же романов: в главной роли мужчина, ему, вроде как, нет и тридцати, который борется с социумом и стремится к какому-то несуществующему идеалу. А еще он до беспамятства влюблен в одну конкретную даму, но о своих чувствах заикнуться не решается, и, как говорится в некоторых строчках книги, ищет наслаждение лишь в тихом нахождении рядом с ней и в мимолетных касаниях.       Не знаю, почему я это запомнил.       Или же вру самому себе.       Оставляя шатающуюся дверцу распахнутой, достаю книгу из тумбы. Открываю ее в том месте, где закончил чтение в прошлый раз, и убираю вырванную страницу из блокнота, которая верно служила закладкой уже как неделю, — так долго мне дается этот роман. Тут даже точно не скажешь, что мешает больше всего, — вечно забитое расписание или пока еще слишком хромые навыки в чтении и произношении на японском.       Проходит минут сорок, прежде чем я с вымученным стоном кладу раскрытую книжку вверх обложкой где-то рядом с собой и роняю голову на мягкое покрывало, которым застелена кровать. Мне все думался какой-то бред, отвратительно тягучий, и оттого тяжелая голова все никак не уходила в сон. Я просто лежал какое-то время, но окончательно заснуть мне не дала чужая внезапная, но оттого не менее спокойная речь; тембр голоса, который я за два года изучил досконально.       А потому уже знаю, что скажет мне только что зашедший в комнату Рики еще до того, как тот начинает говорить. — Опять без меня, — слышу, казалось ни капли не возмущенные слова, но глаза пока не открываю. — И сколько раз мне нужно говорить, что лежа читать нельзя? А, Чонсон?       Чувствую, как кровать немного прогибается под чужим весом на самом краю, и все же поднимаю веки. Пока еще размытый силуэт парня тянется руками к лежащей рядом книге, а потом переворачивает ее страницами кверху, что-то внимательно разглядывая, пока я сам расфокусированным взором окидываю фигуру около себя. Спустя пару секунд та легко кивает головой, заставляя несколько прядок волос упасть на лоб, и говорит: — Уже двести тридцать четыре страницы прочел. Осталось чуть больше половины.       Я лишь мычу в ответ и, переворачиваясь на спину, начинаю тереть глаза, слегка сонным и осевшим голосом рассказывая: — Там, кстати, в самом начале странички три вывалилось — начиная от пятнадцатой. Зачитал ты их в прямом смысле до дыр. — Мне почти все книги от бабушки достались, чего ты ожидал? — отвечает мне вопросом на вопрос Рики, перекладывая тонкие страницы с правой стороны на левую, пока не доходит до нужной. — Тебе, кстати, пары отменили или прогуливаешь? Как-то рановато освободился. — Но ты тоже. — Сегодня всего три лекции было. — И у меня. Четвертую отменили, там у препода что-то случилось.       Я продолжал лежать на кровати, пока Рики хозяйничал в тумбочке, достав все собственноручно ранее принесенные книги, — он делает так каждый раз, когда проходит пару этажей общежития и наведывается в мою комнату. Кажется, будто что-то проверяет или освежает память, а зачем, я пока толком не понял. Но вот таким тихим присутствием он приносит с собой спокойствие и будто смывает с моей кожи зудящую усталость. Его нахождение никогда не было навязчивым, я даже скорее ждал его, хотя, может быть, не совсем осознанно. Мне с ним просто как-то свободно и приятно, словно тут и есть место Рики, словно он всегда вот здесь, рядом, и должен быть.       Возможно, из-за этого я стал так же спокойно и умиротворенно принимать тот простой и давно известный факт того, что в его компании частота моих сердечных сокращений выходила за рамки нормы.       За окном все громче воет ветер. Я рассматриваю чужие черные волосы и длинные пальцы, которые аккуратно удерживают старую бумагу под собой. От Нишимуры пахнет чем-то резким: он любит надевать только-только высушенную одежду, специально не позволяя порошку и ополаскивателю выветриться из белья, пока оно лежит в шкафу. Потому я смело предполагаю, что это снова химозный аромат, оставшийся после стирки, заполняет мои легкие и мажет терпкими пятнами в носу, каким-то образом прилипает даже к небу, пока мой гость, сгорбившись, внимательно вчитывается в какие-то слова на отдающих желтизной страницах и все ближе опускает лицо к лежащей на коленях книге. — Зрение испортишь, — подмечаю, лениво перекатываясь на край постели, и укладываю голову на сложенные друг на друга руки.       Рики молчит. Он всегда молчит вообще-то, когда внимательно что-то читает. Я не повторяю своих слов, знаю ведь, что он услышал, но предпочел не отрываться, а потому лишь просто продолжаю лежать и наблюдать за какими-то мелочами. Одна из таких почти сразу цепляется за мой взгляд — чужие предплечья еле заметно дергаются и покрываются мурашками. — Холодно? Отопление еще не включили, но на улице мороз, ― и сам почему-то зябко ежусь от собственных слов, чтобы кивком головы подметить: ― А ты в одной футболке. — Я не замерз, — говорит через какое-то мгновение, когда перелистывает страницу, поднимает на меня взгляд и укладывает раскрытую ладонь на книгу. — Врешь же.       В ответ мычание и едва заметный кивок. — Возьмешь мою толстовку? — Не отказался бы.       Уже через несколько минут Рики сидит на кровати в своих растянутых на коленях серых спортивках и моей желтой толстовке, которая самую малость ему великовата. На его ногах все еще находится раскрытая книжка, которую он почему-то внимательно читает, хотя давно знает вдоль и поперек, а я лежу рядом, подсунув под голову руку, и, словно по традиции, наблюдаю за ним. Постоянно так делаю, все пытаясь каждый раз понять, какими мыслями заполняется моя голова и какие чувства возникают в груди, пока я разглядываю чужие, всегда вьющиеся от влаги черные волосы и слегка отекшие веки под густыми бровями.       А у меня, если быть честным, каждый гребанный раз что-то екает внутри и превращается в свистящий, порывистый ветер ― никак больше я не могу объяснить, что тогда помогает искре раздуваться и превращаться в пожар.       Он внезапно поворачивает на меня голову и тоже смотрит в ответ, а я в этот момент все пытаюсь ухватиться за темный отблеск на радужке его глаз и не растеряться. И, чтобы не проиграть, чтобы не дать понять одним взглядом, что стремительно и безоговорочно сгораю прямо сейчас изнутри, то ли спрашиваю, то ли утверждаю: — Говорят, в этой книге хороший конец. — Нет, — Нишимура отвечает мне почти сразу, даже немного пугая этим, и отворачивается ― я тем временем начинаю учиться дышать заново. — Героя лишь сделали счастливым, но на самом деле это не так. Он сказал это самому себе и принял фантомное ощущение счастья, когда по-настоящему его и не было вовсе.       Я слушаю его внимательно, но ничего не отвечаю. Мы на самом деле привыкли к такому — молчать, когда, вроде как, нужно было бы что-то сказать. Не то чтобы понимаем друг друга с полуслова или без слов, просто иногда чувствуем, что можно ничего не произносить, будто любая речь наоборот станет скорее лишней, чем нужной.       Но на самом деле, когда имеешь дело с такими глазами, как у Рики, ― темными, глубокими, похожими на две переспелые вишни и безбожно выразительными, искренними ― кажется, что говорить и вовсе незачем.       На самом деле, когда находишься рядом с таким человеком, как Рики, сразу становится понятно, что с ним можно молчать хоть постоянно, но он поймет абсолютно все, и это молчание никогда не станет неловким.       И потому сейчас я и не пытаюсь найти тему для обсуждений, но почему-то все еще ощущаю расширяющуюся, как пузырек жвачки, тревогу в грудной клетке, которая по неясной мне причине умудряется приносить боль. — Если хочешь, мы можем прочесть это следующим. — Ки, ― тяну краткую форму его имени и чуть ли не хнычу, ― мне бы первую книгу осилить сначала. — Не хочешь сейчас почитать? ― чужие темные брови приподнимаются в вопросительном взгляде, а я, конечно же, соглашаюсь.

****

      Все мое внимание мгновенно падает на телефон, который коротко вибрирует и оттого едва заметно и совсем незначительно сдвигается с первоначального места на прикроватной тумбочке, но ясно дает понять о только что поступившем новом сообщении. Я же игнорирую лениво и утомительно-неторопливо заползающую мне под кожу усталость, и, прислонившись к прохладной стене позади спиной и затылком, снимаю блокировку с заляпанного отпечатками пальцев экрана. heeslee 15:10 чонсон не хочешь с нами сейчас в кафешку завалиться? мун-сонсэнним завалил кучей работы но отдыхать тоже нужно

jykive 15:12

мне и в общаге хорошо отдыхается без вашего галдежа куриц-наседок

так что хорошо проведите время потом расскажете что интересного было

heeslee 15:14 оке       Быстро печатаю короткий, но вполне приемлемый для привычного общения ответ, снова прекращая одаривать смартфон хоть каким-то смыслом, но удерживаю тот в опустившейся на постель руке все так же крепко.       А через секунду до меня доходит.       Отчетливо ощущаю, как потеют ладони и киваю самому себе, когда думаю, что на силиконовом прозрачном чехле стопроцентно останутся грязные разводы куда страшнее тех пятен, которые покоятся на потухшем экране. Я так беспардонно схватил телефон и отставил книгу, когда Рики, вообще-то, продолжал внимательно меня слушать и отдавать свое время только одному мне, что сейчас от осознания этого действа ощутил, как к горлу начинает подниматься ком тревоги.       Но меня тут же успокаивает чужой спокойный тон, который, кажется, даже отдает какой-то нежностью и заботой: — Может, отдохнуть хочешь, Сон-а? — фраза на корейском языке спустя минут сорок японского врезается в уши как-то слишком остро.       Через какое-то время, после нашего общего решения заняться чтением, я все так же перелистывал очередную тонкую страницу, сглатывая слюну. В горле расползлась Сахара, а язык слегка побаливал от чтения вслух. Прошло, может, всего где-то полчаса, но я уже начинал понемногу уставать, хотя прекращать все никак не хотелось — не каждый день появляется возможность попрактиковать чтение и произношение с носителем языка.       Хотя, по большей части, я не останавливался не по этой причине.       На самом деле сегодня был неплохой день. Утренние пары разве что тянулись, словно карамель, долго и отчасти под свой конец мучительно, а за окном ветер заставлял деревья стучаться в чужие дома и просить впустить погреться ― я слушал, как они скребутся когтистыми ветвями в комнату, пока делал очередные попытки правильно произнести слово.       Рики лежал у меня на ногах. Удобно устроив голову, сложил руки на животе и прикрыл чуть опухшие веки. Кроме нас, здесь не было никого — мои соседи по комнате еще около двадцати минут назад забежали и, быстро сбросив сумки, сразу смотались куда-то подальше от колледжа, чтобы на какое-то время забыть про изматывающую учебу. — Нет, я не устал, — отвечаю ему, виновато отводя взгляд и снова цепляясь за отложенную книгу. За свою опрометчивость мне по-прежнему было ужасно стыдно. — Неправда. — Ага, — киваю зачем-то и снова нахожу строку, на которой остановился читать в прошлый раз. — Неправда.       На самом деле, кроме отнимающегося языка, у меня были начинающие понемногу затекать ноги. Я периодически шевелил пальцами, чтобы окончательно не перестать их чувствовать, и пытался отвлечься на что-то другое. Обычно этим служил какой-то непонятный шум городской суеты за окном и тихое, размеренное дыхание друга. В окружении всех этих вещей я успокаивался по щелчку пальцев, и мне казалось, что я лучше умру, чем потревожу сложившуюся обстановку.       Меня вырывает в реальность из мыслей и монотонного чтения, когда Рики внезапно ударяет меня по ладони, и я даже вздрагиваю. Это было моей плохой привычкой — удерживая в одной руке книгу, пальцами второй я отрывал кутикулу и зачастую до кровавых ранок. — Прекращай, — говорит он и берет в свою ладонь мою левую, изувеченную постоянными терзаниями. — У тебя уже живого места на пальцах нет. Из-за чего все время так переживаешь? ― Рики вздыхает тяжело и рвано.       Мне не хотелось отвечать на этот вопрос, потому что чужая реакция пугала до дрожи в коленках. По этой причине я поджимаю губы, чувствуя себя ужасно слабым под вниманием Нишимуры, и вновь позволяю себе соврать ему: — Я делаю это без какой-либо конкретной причины, — в ответ мне следует только молчание, и я даже начинаю волноваться, не зная, стоит ли мне оправдаться или продолжить читать. — Почему, — идея задать какой-то вопрос кажется мне отличной для того, чтобы успеть успокоиться, — герой так отчаянно любит эту даму, но никаких попыток рассказать о своих чувствах не делает?       Хочется спросить, как прекратить хоть что-либо к нему чувствовать.       Хочется спросить и то, как ему признаться. — Думаю, ты можешь задать этот вопрос самому себе и, возможно, у тебя даже получится ответить.       Он говорит это слишком быстро, чрезмерно торопливо и непривычно для меня, который привык к его неисчезающей меланхоличности. Звучит пылко и одновременно блекло, но с не меньшей силой вгоняет в мое тело лезвия: болезненно, почти невыносимо.       Все, что у меня остается после тихого и безмолвного ухода Рики, ― покрытые липким туманом кадры совместного времяпрепровождения, превратившиеся в мутные, облепленные тиной воспоминания, в которых я отчетливо вижу только лишь темный отблеск на его радужке, за который так отчаянно пытался ухватиться. Но даже скудность картинок перед глазами не лишает меня возможности ощутить фантомную тяжесть от чужой головы на своих ногах и вновь впитать в себя вместе с воздухом остатки жгучего запаха стирального порошка.       Ничто не мешает мне почувствовать обруч вокруг грудной клетки, одновременно и болезненный, и мягкий, что сдавливает в тисках и не дает толком вздохнуть, не позволяет думать о чем-то другом, кроме как о том, кто стал причиной его появления.       Прямо сейчас.       Вчера.       Неделю назад.       И в тот момент, когда эта причина впервые коснулась моей руки кончиками пальцев еще два года назад.       Все, что остается в моих мыслях после тихого и безмолвного ухода Рики, — сумасброд и что-то странное, напоминающее тяжелый валун.

****

      Рики всегда был таким. Всегда был молчаливым, спокойным, извечно холодным. Я чувствовал его холод на расстоянии в несколько метров, который пробирался мне под кожу и беззвучно приказывал никогда не подходить.       Никогда не прикасаться.       Никогда, черт его возьми, ничего не чувствовать.       В этот день мы в довольно позднее время оказываемся в моей на удивление пустой комнате и снова слишком много читаем на японском. Мерзлый пол, местами обшарпанный и скрипучий, служит отличным сиденьем, а отсутствие шума позволяет немного сосредоточиться и произношение иероглифов нанизывать одно на другое. Кажется, что моих мыслей откровенное множество и ровно столько же за окном фонарей, которые в этом неполноценном мраке небрежно предстают дополнительным источником света, помогая настольной лампе давать мне возможность рассмотреть написанное. Свет мажет грязной желтизной по стенам помещения и отражается от них совсем тускло и убого к потолку. — Давай последнюю страницу, — обрывает, стоит мне замолчать на секунду, — и я пойду.       И прямо сейчас я точно также чувствовал, как чужой разум бьет тревогу и отгоняет меня с каждым разом все яростнее. Выпускает шипы, прорезает мою плоть острыми кусками льда. Холод в мою сторону распространяется по всей комнате, а мой чересчур восприимчивый к Рики организм распознает его как самое жестокое и беспощадное оружие, бьющее безоговорочно по сердцу.       И если моя кровь циркулировала, только чтобы коснуться Нишимуры, то его — чтобы сделать рывок и пронзить меня насквозь морозной рапирой.       Обязательно смертельно.       Обязательно без шанса на выживание.       После нашего первого урока, на котором я, да и на последующих тоже, лишь просто учился правильному произношению и изредка записывал значения кандзи, которые видел впервые, Рики сказал, что удивлен моим навыкам, и коротко улыбнулся.       Возможно, до этого я никогда не видел, как он улыбается.       Возможно, именно в тот момент ко мне пришла мысль о том, что я — самый что ни на есть обыкновенный человек, как и все остальные.       Самый обычный, просто влюблен в парня.       И как и самый обычный человек, безумно этого пугаюсь. Скучаю по Рики, хочу его коснуться, но до животного ужаса боюсь всего, к чему так стремятся мои душа и тело.

— Почему герой так отчаянно любит эту даму, но никаких попыток рассказать о своих чувствах не делает?

      Так почему же?

— Думаю, ты можешь задать этот вопрос самому себе и, возможно, у тебя даже получится ответить.

      Возможно, я нашел ответ.       Нашел его, когда приблизился к последней строке страницы, чтобы прочесть последнее слово, которое главный герой непременно посвящает своей возлюбленной: ― «Aishiteru».       Чтобы, сам того не зная, навеки потерять способность дышать, потому что в привычной тишине раздается неожиданное, до мурашек по коже хрупкое: ― Я тоже люблю тебя.       Пристальный взгляд Рики ощущается острым лезвием ножа, подставленным к горлу. Он направлен точно на меня, продолжает о чем-то говорить следом за своим хозяином, но я понимаю, что все еще не в состоянии эти сигналы расшифровать. Пульсирующие спазмы в районе живота стремительно поднимаются к груди и следом к горлу, огромной массой сдавливают легкие, и вот он я, обезоруженный, потерянный и до ужаса собственными же предположениями и догадками испуганный.       А мне ведь просто хотелось когда-то сказать ему «люблю», застрявшее у меня комом в горле. Хоть два пальца в рот ― никак не выходило. Этот ком меня душит, заставляет нутро трястись в боязни сломаться: я так сильно запутался, что в моменте мне отчетливо кажется, что уже не распутаюсь и погрязну в этом болоте навечно.       Мои мысли ощущаются гигантским валуном, под напором которого громко хрустят кости, ― я слышу каждую из них и пытаюсь сдерживать дрожь. ― Перевод, да? Да, точно, я знаю перевод и… ― Идиот.       Единственное, что я слышу, прежде чем понимаю, что Рики схватил меня за затылок и прижал к себе.       Моя паника нарастает скачущей вибрацией по коже, пока трясущиеся руки утыкаются в грудь напротив. Мое внезапно похолодевшее тело мгновенно обдает парализующей волной жара, когда приходит осознание: его губы сейчас покоятся на моих собственных.       Филигранно вписываются в неровные трещинки и успокаивают внутреннюю дрожь.       Повисает загадочная тишина. Я не знаю, что мне нужно сделать в этот момент и, черт, не знаю того, что обычно люди делают после того, как их поцеловали. Просто сижу — прирос ногами к полу, спиной к кровати, и только слышу очередной шум за дверью комнаты, но он не беспокоит меня так сильно, как колотящееся прямо в висках сердце.       И если совсем недавно я спокойно и умиротворенно принимал тот простой и давно известный факт того, что в компании Рики частота моих сердечных сокращений выходила за рамки нормы, то сейчас, когда он внезапно смеется, очевидно забавляясь от моего растерянного вида и наблюдая, как я яростно терроризирую рукава своего свитшота, мне это состояние полнейшей эйфории вперемешку с шоком не кажется обыкновенным от слова совсем. — Это?..       Не знаю, что сказать. Все пытаюсь ухватиться за темный отблеск на радужке его глаз и не растеряться. Чтобы не проиграть, чтобы не дать понять одним взглядом, что стремительно и безоговорочно сгораю прямо сейчас изнутри. А Рики ведет своей ладонью по моему предплечью, давая почувствовать, как следом за этим движением вверх к шее ползет теплый комнатный воздух и жгучий запах стирального порошка, греет плечи и постепенно выше мягкими мазками лижет удивительно горячие щеки.       Нишимура передо мной молчит. Его резковатые черты лица становятся плавными, дышит он мерно и глубоко, приподняв уголки блестящих стеклянным слоем блеска губ.       Мне почему-то хватает его взгляда, чтобы слегка успокоиться и начать нормально дышать.       Когда Рики отстраняет свою ладонь от моего лица, все равно остается рядом — садится сбоку, совсем впритык ко мне, и роняет голову набок. — Он просто боялся, да? — Верно. Он не мог признаться из-за страха даже самому себе, что до беспамятства влюблен в нее, — слышу, как от его едва различимого смеха сотрясается тишина. — Я наконец-то смог признаться в этом. И тебе, и себе лично в том числе.       Иногда мой разум блекнет, и я едва могу сделать еще один вдох. Сейчас я чувствовал что-то похожее и неосознанно вспомнил, когда испытал подобное впервые.       Тогда я только-только закончил упаковывать подарок на день рождения Рики и выключил свет в комнате, прекратив мешать своим сокурсникам. Когда комнату наполнила тьма, я заметил, что луна светила безмерно ярко. Ночной воздух успел стать холодным и из-за этого я почувствовал наступающую осень, а также то, что вместе с едва ощутимым ветром ко мне через окно залетело одно неведомое чувство, названия которому я никак не мог обнаружить.       Сейчас я понял, что это было на самом деле.       Что это было за чувство, оседающее смолой на кончиках пальцев, из-за которого я не мог посмотреть Рики в глаза.       Что это был за миг, который я, оказывается, прекрасно осознавал — просто отторгал всем своим нутром из-за боязни услышать осуждение и отказ, отторгал в попытке защититься и найти укрытие.       Это было «koi no yokan». Чувство, что вот-вот влюбишься в человека.