14. Понять и простить.
30 сентября 2022 г., 17:00
Пак Чимину четырнадцать. Он несётся по коридору как можно быстрее, всеми фибрами души чувствуя, что уже почти опоздал, из-за чего неуклюже сталкивается в дверях с хмурым незнакомцем. Пак, не поднимая головы, наспех извиняется, растерянным полушёпотом бормоча что-то очень заезженное, и бежит дальше, через секунду забывая о случившимся. Но незнакомец наверняка не забывает. Он появляется через пять минут в его собственном классе, как ни в чём не бывало заползает внутрь, прикрывая за собой дверь, лениво машет рукой преподавателю, пребывающему в этот самый момент в полнейшем шоке, и садится за единственное свободное место, будто бы специально приготовленное для его персоны. Чим наблюдает за этим с серьёзным изумлением и тут же понимает, что его секундное опоздание по сравнению с таким поведением, кажется, не тянет даже на самый пустяковый пустяк. И ещё больше его удивляет то, что в лице незнакомца он узнаёт лицо странного мальчишки, подсевшего к нему на площадке в глубоком детстве. Сам «мальчишка», судя по всему, ничего вокруг себя не замечает, поэтому и пялиться на его спину и другие самые различные части тела весь оставшийся урок Чимин может позволить себе бесконечно.
С тех самых пор он везде начинает следовать за Мин Юнги, перенимать все его хорошие и не очень привычки, прислушиваться к нему и дышать ради него одного. Он уже не следит за тем, во сколько дают звонок, чтобы не опоздать на урок — он следит за тем, во сколько в класс заходит Юнги, в каком он настроении и по какой причине сегодня не выспался. Мин же ко всему этому относится нейтрально. Пак даже не понимает толком, помнит он его или нет. Может, никогда и не вспоминал, а может, тщательно наблюдает за каждым его действием с таким же замиранием сердца, как и Чим за его собственными. Он правда не имеет понятия.
Всё, о чём он может думать с того самого момента, как Юнги перешагнул порог его класса, так это о его венах, выпирающих на бледных тощих руках. О его синяках под глазами, кажущихся на удивление естественными и даже в какой-то степени симпатичными. О его переплетающихся под партой в нелепом танце худых ногах. И о сигаретном дыме, которым он уже давным-давно достал всех одноклассников и учителей. Пак, если совсем уж честно, от запаха табака так же, как и они, всегда жмурился и незаметно прикрывал нос, но ради Мина может и потереть. Ради него можно стерпеть всё что угодно.
Его одноклассники, наверное, выбрали бы совсем другую тактику. Не сидели бы, сложив руки на коленях и заткнувшись в тряпочку, а действовали бы всеми возможными способами. Кричали бы что-нибудь, подлизывались, толкались, смеялись, унижали или унижались, втаптывали в землю, обескураживали, превозносили и много чего бы обещали. Но Чимин такого не понимает. Он не толкает и не пихает других, чтобы показать им свою симпатию. Он выражает любовь любовью, как и должно быть, и не так, как, скорее всего, думает добрая половина его ровесников. Да и с Мин Юнги ни один из этих нелепых способов наверняка бы не сработал.
Проходит время, и Пак, к своему же удивлению, начинает получать от Юнги своеобразную отдачу. Тот почти каждую перемену незаметно треплет его по волосам, смотрит в глаза слишком вызывающе и чего-то ждёт. Чим не знает чего, но готов дать ему всё, о чём он попросит. Только Юнги ни о чём не просит. И всё равно продолжает вызывать в зрачках Пака экстазные искры и давать ему новый повод жить, необходимый подросткам так же, как и маленьким детям — повод бежать. Чимин бесконечно молится, чтобы это никогда не закончилось. Молится, и пока что его молитвы сбываются. Юн так же треплет его по светлой макушке и невыносимо долго молчит, продолжая их случайную традицию на каждой перемене, и всё в их жизнях встаёт на свои места.
Даже когда надоедливые жестокие одноклассники показывают на него пальцем в отсутствии Мина и толпятся вокруг, заливаясь мерзким обвиняющим смехом, он продолжает думать о пьянящем хриплом смехе Юнги. Даже когда после очередного озлобленного пинка какого-нибудь старшеклассника, не по наслышке знающего, с кем Чим обнимается на лавках, Тэхён зализывает его раны в ближайшем школьном туалете, своими руками нежно обхватывая его голову, он продолжает думать о бархатных недостижимых руках Юнги. Ему стыдно. И он плачет, сгорая от невозможности думать о чём-то кроме Юнги. И он обхватывает голову своего лепестка в ответ так же нежно, но по его лицу всё текут и текут горькие морские слёзы, которые он не в силах сдержать. Если бы только он мог отплатить им обоим тем, чего они на самом деле заслуживают.
— О чём ты плачешь? — спрашивает Ким, гладя его длинными воздушными пальцами по спине, но Пак не может ответить ему ни чем, кроме всхлипов.
— Я чувствую, что твоя боль стала другой.
Чимин мысленно соглашается, ведь чувствует то же самое, но жгучее чувство стыда не позволяет ему ответить. Что там, он почти уверен, что сгорит с потрохами, если позволит себе хотя бы поднять уставшие заплаканные глаза на понимающего Тэ.
И теперь уж точно не Тэхёну нужны заветные забота, ласка и тактильность. Теперь не он, полностью забываясь, каждый новый день падает в бездонные поддерживающие объятья друга. И теперь не Ким зависит от Пака. Отныне лишь Чимин, жалостливо смаргивая слёзы, ищет внимания к себе во всём, что его окружает. Отныне лишь Чимин мечется из стороны в сторону, умоляет, впадает в жар, плачет, путается в пелене своей неуверенности, боится, усыхает, наблюдает, верит, отдается, тонет, выныривает, делает крохотные глотки свежего воздуха и снова опускается на тёмное вязкое дно.
Но ему уже целых четырнадцать, и потому его можно понять и простить.
