Фриссон души

      В этот раз утро было не таким уж и плохим, если сравнивать с предыдущим днем. Его даже можно было назвать добрым! Все сны парня о роскошной жизни в одиночестве в просторной квартирке находятся на грани того, чтоб сбыться! С каждой секундой этот мир казался прелестней, а от теплого и уютного покрывала и вовсе не хотелось отрываться. Одеяло превратило его в мумию, намертво прижившись к коже. К таким условиям легко привыкнуть.       Все, как в американских фильмах про подростковый возраст и старшую школу в каком-то там штате США: солнечные лучи бьются в окна сквозь шторы, на улице птицы напевают свои мелодии, машины гудят, а сила всемирного притяжения Земли притягивает сегодня уж слишком сильно. Не хватает лишь матери, которая бы весело готовила на кухне яичницу или блинчики с наипрекраснейшим запахом по всей квартире.       Да, лишь его матери на кухне, которая бы весело готовила. И, вероятно, сожгла бы все. Безумно не хватает.       Времени на излишние мысли нет, когда к нему в личное пространство бесконечно сладкого сна буквально врываются (медленно заходят через дверь), начинают кричать о том, что он уже опаздывает (просят просыпаться скорее, так как завтрак уже давно готов и им, желательно, скоро выходить) на пары. Кошмар-то какой. Ни в одной вселенной нет покоя.       Ну и, конечно, Скарамучче приходится сделать все, о чем его просят с усталым вздохом. Не потому, что он не хочет куда-либо идти или прочие неоднозначные причины, а потому, что это все казалось слишком приятным. По сути своей, даже если его не вернут назад, то он своими руками сможет заново построить собственную жизнь с нуля. Словно кнопка «рестарт» в прохождениях игр. Ну, или создание нового аккаунта, когда всю игру ты уже прошел.       Почему Скарамушу все еще приходится посещать институт, если ему там сроду места больше нет? Они с Син Цю договорились об этом еще прошлым днем, когда шли домой. Было решено: оставлять путешественника по вселенным одного было наименее успешным вариантом, так что, пока у Альбедо есть свободные окна без практик, они все вместе будут разбираться прямо в учебном заведении.       В этом нет ничего плохого, да и хорошего не так много. Правда, права жаловаться у парня точно не было. Пока есть на кого положиться, горевать уж точно не придется. Он тут больше искренних друзей завел, чем за все времена старшей школы.       – Там в шкафчике наверху есть чаи и кофе. Не знаю, что ты предпочитаешь, так что предоставляю целый ассортимент, – Син Цю показал пальцем в направлении того, о чем говорил. И в самом деле, открыв дверцу ему был предоставлен обширный выбор самых разных заварочных пакетиков и баночек. На любой вкус и цвет: ягодные, цветочные, фруктовые заварки, а еще штучные три-в-одном кофе. Да и кружки были какие-то своеобразные, будто коллекционные. Удивительно, как люди вообще заморачиваются насчет таких мелочей в жизни. Не то, чтобы парень сам не развел сцену лишь насчет одного уезда. – Кстати, когда тебе признались, еще раз? Вроде июнь, и если он, то вы уже больше года встречаетесь... На самом деле, долго.       Син Цю, видимо, некоторое время хотел переспросить дату, чувствовался интерес. Любопытство убивает, но у Скарамуччи слишком хорошее настроение с утра, чтоб взять и обломать все. Он знал наизусть, где, как, когда и во сколько. Это было неотъемлемой частью их с Каэдехарой истории. Это как два плюс два, количество сезонов в году, таблица умножения или формула закона Ома, элементарная вещь. Это то, что хранится при любых обстоятельствах.       Парень открыл рот, чтоб произнести месяц, ведь это явно был не июнь. И не июль. И не... А было ли это вообще летом? Скарамуш и в правду задумался на долю секунду, пытаясь просчитать закономерность того, насколько давно это было. Только вчера упоминал в разговоре, должно быть на языке. Не осень, не зима точно, да и вряд-ли весна. Почти год назад, или больше? Какого…       Тут в голову ударило осознание.       Куникудзуши не помнит. Не помнит, когда Казуха признался ему.       Какого черта. По телу прошли мурашки, а конечности обвил холод, как будто бы мимолетный страх. Брови резко нахмурились, губы так и остались приоткрытыми без ответа на вопрос. Скарамучча пытался припомнить детали, о чем так яростно думал только вчера, но в голову не приходило ни единой мысли, воспоминания будто бы просто-напросто исчезли. А до этого, до признания, что было? Когда они познакомились, где и как? Были ли они одноклассниками или просто друзьями, может вообще незнакомыми людьми? Черт, черт, черт!       – Все в порядке?       Нет, нисколько! Он не помнил один из самых важных моментов в его бесполезной жизни, который пообещал хранить в сердце до самого конца! Может, просто недосып? Спросонок мозги работают медленнее, чем обычно, так что это должно быть ошибкой или сбоем. Недопустимо. Он не может…       – В июле… Да. Долго, – единственное, что парень смог выпалить. Выбрал самый ближайший месяц от спрошенного, но точный назвать был не в силах. Скарамучче пришлось проморгать парочку раз, чтоб прийти в себя и вернуть нейтральное выражение лица. Испуг тут явно не к месту, особенно к его характеру. Он должен радоваться новому миру, новым возможностям, избавлению от былых людей, которое так жадно желал. Должен быть благодарен за исполнение своих потаённых желаний и случайному попаданию сюда.       Син Цю, вероятно, заметил момент нерешительности, но доставать-таки не стал. Закончив все домашние дела, напялив пару чужих вещичек (спасибо Господи, у них был сравнительно один размер одежды) и морально подготовившись, они выдвинулись на путь получения знаний. Новый друг Скарамуччи оповестил его о том, что, обычно, ездит с личным водителем и лишь ради него сделал исключение, так как было бы не очень-то весело, узнав родители о каком-то впервые явившемся двоюродном брате. У него, конечно, была тетя по рассказам, но детьми там даже и не пахло. О, большое спасибо за такую жертву в виде прогулки пешком с обычным смертным! Ох уж эти замашки людей с бесконечным запасом денег, подумал Скарамуш.       Когда парни проходят мимо ресторана с тематикой Ли Юэ, Скарамучча точно знал, что там было кафе с сакурой. Запомнил очень хорошо, но чувствовал, что с этим местом связанно что-то большее. Вроде не работал там никогда, слишком часто не посещал. Почему теперь каждая мелочь чувствуется такой чужой, такой потерянной во времени и пространстве? Ведь оттуда веяло теплыми воспоминаниями, запахом клубники и какао, но события были пусты. Странно.       В этот раз обоих сразу пропустили через университетские турникеты (по большей части потому, что Райдэн держал рот закрытым) и студенты прямиком направились в аудиторию к четверокурснику. Казалось, что единственный просветленный и взрослый человек среди них – именно он. Или же лабораторный халат вместе со склянками давал такой невероятный эффект, непонятно. Альбедо был не плохим человеком, серьезно. Это даже чувствовалось на подсознательном уровне, как будто он сам испускал из себя нотки доверия к себе. Такое редко происходит.       Син Цю снова поспешил на пары, оставляя напоследок фразу: «В этот раз ничего не натвори! Пожалуйста». Скарамучча лишь закатил на это глаза, ведь он вообще был не при делах во всех бедах мира. То, что он из параллельной вселенной не делает его везде виноватым, а то смахивало это уже на расизм. А вообще, делать оставалось почти нечего в этих злосчастных четырех стенах еще более большой квадратной коробки под названием юридический. Отсиживаться на заднице все время? Попытаться заговорить с Тартальей? Снова попробовать найти Казуху? Все варианты звучали просто по-идиотски, от чего оставалось только выть от скуки.       Походив вокруг, да около столов и приборов, Скарамуш все-таки приобрел дельную идею для разжевывания. Раз Альбедо разбирается во всей этой теме побольше него, значит, и вопросы можно не утаивать.       – Альбедо, – он начал, делая лицо более серьезным. Даже если захочешь отшутиться в этой ситуации, просто-напросто не получится. В реальной жизни такого не бывает и Куникудзуши об этом знает. Знает, что человек не может потерять память полностью, это не свойственно для человеческого мозга. В фильмах показываю амнезию от одного удара по голове, да до такой степени, что он даже рождения своего не помнит, но это невозможно. Невозможно... А что тогда, вообще, сейчас возможно? – Я забываю события включительно до, относительно, чуть больше года назад. Помню, что было недавно, но не дальше. Это все связано?       Глаза четверокурсника сначала поднялись в удивлении, а после нахмурились. Видимо, у того уже назревали догадки и предположения к этому явлению. Можно было ожидать чего угодно, от реально дельного решения до констатирования Альцгеймера, а еще лучше деменции под предлогом того, что переместившись, тело начало стремительно стареть. Да там могло быть, честно говоря, что угодно. Может, законы физики отказались его принимать и теперь парень постепенно умирает.        – Я не смогу сказать точно, почему это, но... Мне кажется, что, чисто теоретически, «наша вселенная» могла начать подстраивать тебя под себя. – Получив очень вопрошающий взгляд от Скарамуччи, Альбедо попытался объяснить все проще. – Смотри. Тебя тут никогда не существовало, верно? Соответственно, ты являешься внешним объектом в этом мире. Чтоб устранить дефект, как в кодах, системе нужно либо подстроить его под себя, либо устранить. Если мы не поймем, как вернуть тебя, то твоя память подстроится под эту пространственно-временную линию и... Ты забудешь все, что было в твоем родном мире. Начнешь жизнь заново, как будто новорожденный.        «А-ху-еть», – Райдэну понадобилась пара минут, чтоб перекрутить в голове все сказанные до этого слова. Значит, это все не шутки про амнезию и склероз, а серьёзная, черт возьми, проблема! Тоже самое, что и теория путешествия в прошлое: с полетом назад, не только твоя физическая оболочка откатывается назад в былое состояние, но и нейроны в мозге принимают свое прежнее положение, возвращая память в прошлое. Фактически, о своем путешествии человек ничего помнить не будет, ведь в точке возвращения и мысли о таком не существовало.       – Конечно, есть и другие варианты, но данный показался мне самым реалистичным в этой ситуации. Нет достоверной информации, забудешь ли ты базовые способности: как говорить, ходить, родной язык или простейшие навыки обучения, – непонятно, пытался ли Альбедо его успокоить или же наоборот, накидать еще больше деталей на эту тему, но даже если это и был первый вариант, он ни черта не помогал. Студент было начал снова говорить, но резко запнулся, не решившись. – Насколько быстро ты теряешь память?       Скарамучча просто стоял на месте, впав в ступор. Он был без понятия, как это происходит и как быстро. Если за ночь его мозг успел позабыть, как Казуха признался ему относительно год назад, значит...       Возможно, к концу дня все будет кончено.       Он желал именно этого, разве нет? Исчезнуть из чужих жизней, начать все заново, без глупых ошибок и пролетов. Прям перед тем как заснуть в этой несчастной беседке, он искренне мечтал о своей пропажи, так что же сейчас не так?       Скарамучча лишь ответил невнятное: «не знаю» и засел обратно в лабораторную комнату. Размышления заводили парня в лабиринты бесконечных загадок о том, что должно случиться потом. Его вообще ищут там, в оригинальном мире? Звонила ли мать хоть раз узнать, где он шлялся всю ночь? Интересовался ли Тарталья, почему посреди ночи Скарамушу приспичило напроситься ему на ночевку? Волнуется ли Каэдехара, даже после их идиотского расставания? Если Райдэн должен забыть их всех тут, значит там... Они должны забыть его, получается?       Бездетная, злая учительница права и высших математических наук. Рыжий студент с множеством знакомых, но без единого лучшего друга. Парень с большими амбициями, в которого влюблен его давний друг, но который никогда не был с кем-то в отношениях. Пустое место в аудитории с самым лучшим видом из окна. Домашняя комната, обвешанная постерами рок-групп выглядела бы так, будто там обязан был кто-то жить. Подарки без отправителя. Вещи без хозяина.       Это все звучит максимально странно и не реалистично. Может, все-таки есть хотя бы малейший шанс на то, что это все несмешная постанова? Прям как в фильмах, где проучают избалованных богатеев, отправляя их в бедность. Не за что Скарамуччу было наказывать! Он не... не виноват ни в чем. Казуха сам захотел уехать. Чайлд сам перестал ему отвечать. Мать сама довела. Сами-сами-сами!       Чтоб мысли не сгрызли его до костей, стоило бы прогуляться. Хоть немного. Хоть по этим серым и пустым коридорам этого бесполезного института. Было бы немыслимо подумать, что собственные думы могут душить тебя за горло до потемнения в глазах и затруднения дыхания. Скарамуш бы поспорил с данным утверждением. Это как сон в коме. Прошел лишь один день, а он уже метается из стороны в сторону, пытаясь проснуться.       Какая идет пара по счету: первая, вторая, третья? Без понятия. Раз уж в стенах пусто, точно не перерыв. Скарамучча шагает куда-то. Куда глаза глядят – туда и ноги тащат. Парень проводит рукой по холодному монолиту, вроде бы опираясь, вроде бы из простого желания нащупать хоть что-то рядом. Обычно, в таких ситуациях неопределенности он бы написал Каэдехаре, который просил никаких переживаний не утаивать. По итогу что? Пустой контакт.       Нет, он не переживает. Это не повод наводить на себя страх или панику. Жизнь прекрасна, даже очень! Скарамуш все забудет, поступит на направление, которое ему не посоветуют, а он сам выберет. Все не так плохо. Все хорошо. (Попытки успокоить себя звучат слишком отчаянно).       Закрытая дверь, но не на замок. Он наткнулся на вход в какую-то аудиторию, хотя на лекционную не было сильно похоже. Что-то вроде творческой студии: чехлы от музыкальным инструментов, шкафы с фотографиями с награждений, немного прикрытые занавески и ни единой живой души на пару десятков квадратных метров. Листы с нотами, разбросанные по небольшим столам были безумно неаккуратно сложены. Зачем такое чудо присутствовало на юридическом факультете – непонятно. Видимо, люди не хотели носом утыкаться лишь в судебные дела. Глупо винить их в этом.       Казалось, внутри находилось еще одно помещение. Скарамучча проворачивает в ладони округлую ручку новой двери, в стене напротив огромного черного рояля. Считая, что воздух был уже сходу пропитан едким запахом красок, воображению представилась картина художественной мастерской. Ну, или небольшого кружка по рисованию, там уже как повезет и карты лягут.       Правда, он явно не ожидал увидеть это. За табуреткой перед мольбертом с полотном, которое было явно не меньше семидесяти на пятьдесят сантиметров, мирно и тихо сидела девушка. Длинная, темная как смоль коса свисала до самого линолеума, пока свет отражал ее пурпурные блики. Из проводных, и на вид дешевых, наушников можно было услышать шум (вероятно, кто-то жаждал послушать музыку на бешеной громкости). Благодаря этому постороннего и не заметили. Объект его наблюдений медленно и нежно водил кистью по картине, изображая грозовые тучи и отблески молний.       Скарамушу и в голову не могло прийти, что мисс Райдэн-Баал-Копия-Стерва может творить что-то… Красивое? Другими словами этого не описать. За ухом был спрятан карандаш и, видимо, забыт там же. Изящные руки были измазаны в попытках смешать цвета, ведь так легче, нежели на палитре. Никто в семье таким никогда не интересовался: Эи было явно не до тонкого искусства, Скарамучча и подавно пальцами кисточки не держал. Насчет тети он не уверен, но тоже навряд ли. Около десятка минут парень тихонько наблюдал, и около десятка минут девушка была упорно занята своим делом. Была видна тяга, желание и способности творить, серьезно!       Да ведь эта особа даже выглядела как робот какой-то, то ли кукла при их первой встречи и фотографиях в социальных сетях. По всеобщим стереотипам, такие людьми склонны к нудным офисам и постам бухгалтеров, нежели проникать в души людей своими творениями. А тут аж целый пейзаж: пустое поле посреди сильной бури с грозой и молниями, два дуба, один из которых только начал расти. Корни старшего пытаются всеми силами переплестись с чужими, не давая отрастить собственные ветви. Позади меньшего дерева был силуэт копии дуба побольше, правда сломленного на две части. Возможно, в таких произведениях закладываются потайные смыслы, хотя того же «Давида» слепили без весомого аргумента. Так, на заказ безделушка.       Так бы все и продолжалось: он смотрит из любопытства, а она не чувствует ни единого подвоха, что здесь не одна. В один момент девушка сняла правый наушник по непонятной причине, а Скарамучче стало просто-напросто скучно бездействовать.       – Не подумал бы, что ты рисуешь, – Райдэн мгновенно подскочила и обернулась назад, выискивая хозяина голоса. Наушники окончательно спали и парень мог даже отчетливо услышать песню, играющую оттуда. Удивительно, как младшее поколение до сих пор в курсе о «Pierce the veil» (он старше лишь на год). – Так еще и пост-хард-рок вместо Баха и Шопена, ого.       – Как ты вообще сюда, твою мать, зашел?       – Не знаю, попробуй у незакрытой двери спросить. Она уж точно ответит.       Спасибо за уточнение про его мать. Она у них, кстати, общая. Лицо Баал было просто неописуемым: Райдэн старший разглядел целый Ньютоновский круг эмоций, состоящий из удивления, раздражения, гнева и непонимания всей ситуации. Точнее, все было понятно, просто оставить дверь открытой – такое впервые. Наверное, она впервые использовала такую человеческую функцию, как чувства в любых их проявлениях. Хоть какое-то превосходство же должно иметься у парня, ведь так?       – Если хоть единая душа узнает – прикончу. – Ее взгляд сжирал с потрохами. Скарамучче лишь осталось скорчить рожицу, всем видом показывая свое непонимания просьбы. Во-первых, ему принципиально некому рассказывать. Син Цю, Альбедо... Да кто они ему? Тем более, такие вещи изо рта, как у Тартальи, у него не вылетают с легкостью (нет, они с Каэдехарой не чертили сеть знакомств всего своего окружения). Во-вторых, Скарамуш искренне не мог понять затею с утаиванием таланта девушки. Нет, серьезно, Баал рисовала вполне себе неплохо. Будь он глупым, необразованным и щедрым миллионером, которому некуда девать зеленые бумажки, купил бы пару композиций от нее. – А еще картины не рисуют, а пишут, недоумок. – Не купил. Даже за единицу моры.       – Обороты сбавь. Что за скрытость от публики? – Ему без каких-то либо потайных умыслов было интересно. Она же вроде такая дерзкая, прямолинейная и строгая, так чего же давать заднюю в таком плевом деле. – Если боишься, что распизжу, то мне незачем. Да и осталось мне здесь недолго.       Парень пожал плечами и не особо надеялся на честный ответ. Как-никак, первому встречному о наболевшем не расскажешь. Скарамучча всегда считал бессмысленными слова «Выскажись, незнакомец забудет, а тебе полегчает». Это ведь даже звучит глупо, разве нет? Никаких аргументов или претензий против такого способа облегчения души, но метод по-идиотски смешон. Просто потому, что ему не нравится, хорошо? Правда, девушка реально задумалась над вопросом.       – Думаешь, когда вся твоя семья – профессионалы в одном деле, ты сможешь отличиться? – Ладно, он чутка не продумал данный вариант. Если его мать не стала юристом, а в последствии стала педагогом, не значит, что ее мать сделала также. Скарамуш просто не мог мысленно провести параллель, в какой момент жизнь Эи так кардинально поменялась. В плане, его женщина родила в лет двадцать, а псевдо-сестру в двадцать один, как получается. Пока что, такие факты продвижений не давали. – Меня даже назвали в честь тети. О каком искусстве может речь вообще идти.       Точно! Куникудзуши все никак не мог понять, где раньше слышал или видел имя «Баал». Безумно знакомый набор букв. После упоминания тети все детальки сложились в единый механизм. Буквально недавно, когда он перебирал свои виньетки с девятого и одиннадцатого классов, парень наткнулся на старый фотоальбом семьи. Детские фотографии его матери, ее сестры и их общих друзей переполняли полиэтиленовые пакетики в обложке. Везде давние даты, небольшие подписи и рисуночки в виде звезд и сердец. На последней странице была картинка, на которой его мать с тетушкой стояли вместе в возрасте около десяти лет на фоне величественных инадзумовских пиков. Прям рядом была заложена бумажка с надписью: «Вельзевул и Баал». Как узналось позже от хозяйки альбома, эти имена были их прозвищами между собой последующие годы. До несчастного случая.       – Тетя такого же направления?       – Она умерла еще до моего рождения, – ладно... Это событие у их вселенных сходится. Видимо, Макото было предначертано погибнуть в каждом мире. Печально, на самом деле. У него почти не осталось воспоминаний о ней, так как жизнь оборвалась, когда Скарамушу был лишь годик, но Эи всегда отзывалась лишь хорошо и воспоминания были только приятные. – Иногда кажется, что мать пытается вырастить из меня копию собственной сестры.       А ему такая возможность не представилась из-за того, что вместо икса в хромосомах у него игрек, или что? Если сопоставить все вышесказанное, то Райдэн старшая тут – тиран, что насильно заставила ее пойти учиться, делает копию Макото и ужасна в материнстве в принципе. Назвать ребенка в честь погибшего родственника это, конечно, уметь надо... Парню, тогда, знатно повезло. Хотя, сравнивая это, Скарамучча резко вспомнил, что, вместе с тем памятным альбомом, Эи еще и мельком сказала: «Я помню, когда сестрица узнала о том, что скоро на свет появишься ты, то была намного счастливей меня самой. То, насколько любвеобильно она относилась к тебе в младенчестве, учило меня быть такой же». Получается, если здесь она погибла до появления Баал, то женщине было не от кого учиться? Это единственный разумный вариант развития событий в его голове.       Девушка рассказала ему не так много, но больше, чем парень мог ожидать. В любом случае, примерный паззл всей ситуации в голове уже сложился, выводы сделаны. И это те самые семейные тайны, о которых ни единый человек института не знает, серьезно? Да здесь два плюс два даже складывать не надо, чтоб все понять. Быть смышлёным – призвание не для всех, как оказалось.       – Сам-то откуда вылез?       – Для вас это не так важно, Пабло Пикассо, – Скарамучча пожал плечами и прищурился, все еще оценивающе разглядывая собеседницу. Ну, на Райдэнов она слабоватенько тянет... (ее оценки, вероятна, в три раза лучше, чем у Скарамуша). Чем дольше смотрит, тем больше видит свою мать в молодости. Это так необычно. Интересно, вырос бы он таким же, будь на месте Баал? Он не узнает. Скорее всего, к лучшему. – Все сказанные слова останутся в стенах этой комнаты, расслабься. – После этих слов девушка показательно направила взгляд на дверь, чтоб тот вышел и, желательно, не возвращался. Человек хочет побыть в одиночестве, наедине со своим хард-роком и уже засыхающими кистями, что тут непонятного? Куникудзуши делает пару шагов и, оказавшись на пороге двух комнат, вдруг разворачивает голову. – Не давай другим загонять себя в рамки. Картина, кстати, неплохая.       Казуха когда-то твердил ему об этом. О рамках. О свободе выбора. О том, что мы сами определяем свою будущую судьбу и никто не властен над нашей жизнью помимо нас самих. Кузнецы своего счастья, хоть и неумелые, но они такие. Тогда Скарамучча начал верить, что все могут поменять предначертанное им изначально и поменять русло реки и перестал зацикливаться на понятии судьбы. Если бы Баал была его младшей сестрой, то он бы так и сказал: известная семья с единственным направлением в жизни не клеймо. Наверное. (Он бы все еще предпочел быть единственным ребенком в семье).       Понять девушку-то можно. Вот эти типичные высокие ожидания от родителей, за которыми скрываются их несбывшиеся детские мечты и желания. Хотя, в их ситуации мечты сбылись и добавилась новая переменная – тетя и ее смерть. Поэтому, все это давление со взрослой стороны с раннего возраста могло так сказаться, да и та же скрытость от публики их семейных дел. Жизнь Скарамуша, в таком случае, сложилась очень даже удачно. В каком-то смысле. Характер у него, конечно, не лучше ни в один раз, зато, на минуточку, любящая мать! И парень (уже нет).       «Это все слишком по-ебучему странно. Хочется снова пиздануть Хэйдзо. Почему? Ах да, точно, ведь ради него Казу решил остаться. Позорище», – да, ситуация его так и не отпустила. Принципиальный вопрос: почему? Почему Хэйдзо? Два идентичных Каэдехары. Два идентичных исхода события. Здесь ради человека, он оставил свою мечту. Там – ради мечты он оставил человека. Собирался оставить. Это просто несправедливо. Нечестно. Скарамучча заслужил быть в приоритете больше, чем кто-либо другой.       Чем сильнее парень об этом думал, тем меньше обращал внимания на то, куда идет. Оставалось лишь скрипеть зубами друг об друга, иногда задевая внутреннюю часть щек, буквально искусывая их. Нос все еще изредка ныл от боли и унижения. Кулаки потряхивались от того, насколько сильно он их сжимает. Райдэн чуть не спотыкается о лестницу, не заметив ступеньку. Идет на ощупь, по памяти.       Через пару минут распахивается дверь на открытую площадку – крышу. Она огорожена по бокам высокими заборным сетками, дабы никто не выпал. Ни единого человека вокруг. Как, в принципе, и всегда. По крайней мере, так было у него в мире. Скарамучча уже и сам путается где заканчивалась его вселенная и начиналась чужая, вторая. Та, в которой сейчас он медленно забывает свою жизнь, кусочек по кусочку. И он понятия не имеет, хороший ли это исход происходящего или нет. Любая мысль неоднозначна, любое действие чувствуется непонятно неверным. Да и настоящей реальностью это не чувствуется.       Почему крыша? Точной причины нет. Просто... Они с Казухой обнаружили это безлюдное место еще в начале курса, случайно поднимаясь не по той лестнице на третий этаже. Тут было очень даже уютно: никто наверх никогда не смотрит, так еще на огороженную местность, да и уголок где посидеть был. Когда идти некуда или же совсем ни в какое другое место не хочется – крыша была единственным выходом. Даже запасы делали себе: Скарамуш натаскал туда энергетиков, спрятав в укромное место, а Каэдехара всякие жвачки и заварные чаи. Кипяток всегда можно было украсть у кого-то из лекторов. Не чужое, все-таки, пространство.       Скарамучча оперся локтями об ту самую ограду, рассматривая вид. По цвету неба казалось, что уже около четырех часов дня. Прохладный ветер заставлял мурашки пробежать по коже, ведь верхнюю одежду он взять не додумался. Да и не до этого было совсем. Если парень не вернется назад, никогда ведь и не узнает, скучал по нему Каэдехара или нет. Проверял, все ли в порядке с ним. От неизвестности подташнивало, а вид на многоэтажки становился не таким уж и приятным. Деревья сакуры стремительно теряют свои цветы.       Когда Скарамуш решил повернуть голову, последнее, что он мог ожидать увидеть в данной ситуации – профиль лица, смотрящего в ту же точку, что и он сам. Красивого лица. Знаете, с такими еще светлыми волосами и глупой челкой, вьющейся во все стороны. И такой же глупой, выделяющейся красной прядью по правый бок. С придурковатой полу-улыбкой, создающей расслабленное выражение. Так спокойно стоит, будто ничего никогда и не было. Ну, на самом деле-то и не было, речь идет лишь о драке с его парнем. Удивительно, что они на этой крыше в десна еще не лезут друг другу. Мерзость.       – Еб твою мать! – Проговорил Скарамучча потому, что испугался. На секунду. Серьезно, кто так вплотную подходит к людям, когда они совсем этого не ожидают? Мозг парня вообще занят другими делами, а тут его застают, буквально, врасплох. Никакого уважения или приличия. – Ты бы хоть сказал, что все это время был здесь, черт возьми.       – Только сразу не нападай.       И Казуха тихо посмеялся. В ту же секунду Райдэна унесло. Объяснения данному явлению нет, тем более какого-либо логичного, но его смех… Был просто невыносим. Причем всегда. Скарамучча мог слушать его всегда. Подкалывал других, шутил нелепые шутки не для авторитета или показателя его чувства юмора (как было до десятого класса), а просто чтоб снова услышать этот голос. Каэдехара был невыносим просто по всем параметрам, о которых мог додуматься человек. Было еще хуже от того, что перед ним стоит, по факту, Казуха. Живой, настоящий, но не его Казуха.       Скарамуш не переносит этого. Не переносит того, что ужасно хочет поправить эти неаккуратно уложенные волосы. Не переносит того, что они стоят в полуметре друг от друга, ведь парень привык быть с ним намного ближе. Не переносит того, что не может приобнять, пока тот кладет свою голову ему на плечо. Это разрывает Куникудзуши изнутри, просто пожирает каждый сантиметр его тела. Эта граница, что запрещает ему делать то, что раньше казалось плевым делом. Все мышцы кривит от перенапряжения, будто его стукнули все двести двадцать розеточных вольт.       – Обычно сюда никто не заходит, – процедил его собеседник, поворачивая голову в сторону парня. Когда-нибудь эти рубиновые зрачки перестанут выжигать в Скарамуше все существующие чувства в мире. Не сегодня. Еще далеко не скоро. Пока память не заставит его забыть.       Полторы недели назад. Они сидели вдвоем, в углу, около выхода на крышу. Скарамучча вновь принес что-то невероятно вредящее здоровью, из разряда смешанного в бутылке капучино из ближайшего магазинчика с энергетиком, в котором доза таурина близилась к ста пятидесяти. Такими темпами и сердцу осталось не так много. Да и ладно. Казуха рассказывал, как заходил куда-то там вместе с Аякой, то ли косметический по ее просьбе, то ли прилавки на ярмарке, неважно. Это были излишние детали. Достал из бардового рюкзака пакетик, наименованный хной. Скарамуш никогда и не интересовался такой ерундой, пока Каэдехара не нарисовал ему на запястье кленовые листья и приказал ждать, пока те высохнут. Себе же парень вывел на том же месте зонтик. Почему? По его словам, Райдэн ассоциировался в основном с проливным дождем и укрытием от него.       Разрисовывать тело тем, что рано или поздно сотрется просто детская глупость... Но, господи, Казуха делал это так сосредоточено, так усердно пытаясь вывести каждую линию в идеальной симметрии, просто чтоб сделать им что-то парное. Неважно что, парень всегда старался. Искренне. И это тоже пожирает Скарамуччу. Факт того, что для него стараются. Обычно, на такие вещи его совесть вообще никак не откликается, если она элементарно существует. Единственный ребенок в семье, которого затапливали любовью и вниманием, все на золотом блюдечке! Какого-то черта от Казухи это ощущалось совсем-совсем по-другому. С Каэдехарой вещи вообще переворачиваются с ног на голову.       Куникудзуши ненавидит то, что не может ненавидеть Казуху. То, что не может отпустить. Он никогда не держался за людей! Почему, ну вот почему Каэдехаре нужно было уехать. Почему ему нужно было сказать это за день до отлета. Почему ему нужно было поступать в этот идиотский институт где-то далеко за океаном. Почему все нужно было преподносить в таком свете, просто бросать Скарамуччу, для которого Казуха – единственный, за которого он готов держаться до последних сил. Жизнь просто несправедлива.       – Еще чего.       – Как нос?       – Волнуешься? – Скарамуш закатил глаза. Какой смысл вести этот диалог, так еще и в таком ключе, если они друг другу являются абсолютно никем? Скарамучча готов умолять Каэдехару о том, чтоб тот прекратил делать вид, будто ему не все равно. Пусть орет, кричит, безразлично сжигает взглядом, но не спрашивает, все ли в порядке. – Сегодня без своего точечного. С чего бы?       – Точечного? – Снова посмеивается над неудачным прозвищем парня. Это уже выходит машинально – смешить Казуху. На чертовом автоматизме. Он уже не помнит их первого знакомства из-за всяких исправлений вселенной, но в этот момент они будто заново все начинают. Имя, возраст, увлечения. Перед Скарамуччей стоял незнакомый человеком, о котором он знал абсолютно все. Абсурд. Какая-то умалишенная, клишированная книга с плоским сюжетом. – С чего бы такая чистая неприязнь?       – Есть причины, – не любит оправдываться. Если надо, значит надо. Даже если не слишком необходимо. Первое качество человека должно быть прямолинейностью и, по возможности, честностью. Все остальное давно уходит на второй план. Каэдехара всегда старался выбить из него правду. Даже если не слишком необходимо, даже если совсем не хотелось. Чувство любопытства перевешивало все остальные. До безумия. – Слышал, даже заграничный универ ради него бросил.       – О, вот как. Что еще обо мне шепчут? – С наигранной заинтересованностью спросил парень. Какая-то неоднозначная реакция... – К твоему разочарованию, я не поступил. Пары баллов не хватило. Не думал, что все так перевернут.       Ого... Так. Ну, Казуха не остался на Рито только потому, что Хэйдзо его попросил. Это уже, как минимум, неплохо. Значит, Скарамучча пока что не слишком сильно уступает место на посту парня Каэдехары. «Тупа туда этого шакала», – тут же подумалось юноше. Он знал, что намного лучше (нет, он не спал всю ночь не потому, что думал, что не заслужил, чтоб ради него остались. Никогда)! Но нет, отходного пути уже нет. Если уж и докапываться до искренности в словах, то прямо сейчас. Пока есть такая возможность.       – А если бы добрал? Уехал от своего ненаглядного?       – … – Казуха посмотрел в его глаза так пронзительно, что все мысли на фоне поблекли. Снова. Снова эта нужда находиться до неприличия ближе, желание вплотную впиться и не выпускать. Чувство нехватки сводит его с ума в буквальном смысле. Скарамушу не сдались сейчас поцелуи или прочие прелюбодеяния, элементарно постоять рядом подольше. Немного подольше. – Да. Зависеть от человека неразумно. Я бы не хотел оказаться под каким-либо контролем. Свобода это то, ради чего мы живем, в конце-концов. Птицы учились летать не для красоты, а для постижения непостижимого. Существовать с цепями, даже невидимыми, которые будут сковывать конечности и мысли... Разве это жизнь?       Ответа «да» хватило парню, чтоб удовлетворить свои ненужные и нелепые волнения. Правда, последующие слова заставили задуматься. Все эти высказывания о свободе, о ее важности, о золотых клетках... О том, как ненавидит рамки и о том, как Хэйдзо всегда заботили правила и их соблюдение. Может, поэтому они и начали встречаться со Скарамуччей.       – Порой мне кажется, что я принимаю неверные решения всю свою жизнь.       Просить остаться с ним. Разве это было какой-то границей его свободы? Разве обычное желание быть вместе вживую, которое должно быть обоюдным, запрещает Казухе что-либо? Он просто не понимал. Не понимал, почему должен лишаться всего, что они построили за несколько лет. Скарамуша кто-то спросил? Конечно же нет. Конечно же его понятия об этой теме кажутся совсем иными. Конечно же, его никто не послушает и сделает по-своему.       Нет, не так... Казуха его выслушал бы. Попытался прояснить свою мысль. Постарался успокоить партнера, понять, почему он так переживает, а Скарамучча бы не послушал. Обычно так и происходило. Каэдехара... Черт, это все слишком трудно. Райдэн ненавидит признавать своей вины в чем-то. Не страшно оказаться неправым, страшнее открыто высказаться об этом.       «Блять», – другого аргумента и быть не может. Когда он поднял взгляд обратно на собеседника, того уже не было. Будь то скукота от монотонного молчания и тихих раздумий Скарамуччи, или же грядущие дела. Неважно. Или все-таки важно? Парень взглянул на свое запястье. Ни зонтика из псевдо-чернил для татуировок, ни единого намека на радость. Рисунок стерся еще спустя неделю, как сильно бы Райдэн его не оберегал. Вдоль руки так пусто, да и не только там. Зонт исчез сам по себе от внешних воздействий и о существовании его остались только воспоминания. Они чем-то схожи. Совсем немного. Только от Скарамуша воспоминаний не останется совсем.       Он не знал, что делать. Что думать. Куда идти. Да и разницы уже не было, один черт он этого не вспомнит, если не выберется. Выберется ли? Ответа нет. Будет ли этот ответ до того, как он перейдет точку невозврата – тоже неизвестно. Скарамучча ненавидит неизвестность. Ненавидит то, что не может узнать или предугадать, что будет дальше. Немыслимо. Весь этот мир – издевательство чистой воды и не больше. Стадии принятия пошли в обратную сторону, от самого согласия с исходом событий до отрицания. Все смешалось.       На крыше ему больше делать нечего. Весь мир все еще кажется симуляцией, а его прогрессивная потеря воспоминаний выдумкой. Даже в самом паршивом фильме главный герой не заканчивает свой путь... Так. Так бессмысленно и глупо. Скарамуш ведь даже не старался что-то сделать для того, чтоб вернуться. Ему нравилась идея новой жизни, новых людей, второго шанса. Сейчас это казалось погребением, похоронами всех его восемнадцати лет, каждый год из которых был с кем-то неотъемлемо связан.       Считал ли он Тарталью клоуном на полном серьезе? Ну, только иногда. В моменты, когда тот мог повести себя слишком неадекватно в общественном месте, хоть и было это до безумия смешно. Когда Чайлд относительно недавно написал ему в шесть с чем-то утра: «Дождь начался! Пошли гулять и не дрыхни много», а после взял и вытащил парня на улицу насильно. Было холодно и мокро. Совсем немножко весело. Особенно, когда вдвоем они укрывали уличных котов от ветра под куртками и бежали в ближайший мини маркет, чтоб отогреться самим. Нелепо. «Идиотина, только недавно отболел, заново хочешь? Я за твоими лекарствами в этот раз бегать не буду».       Ступени казались бесконечными. И время, за которое он проходил каждую потеряло свой отсчет. Или он уже думал о чем-то таком? Гребанное чувство дежавю, преследующее мозг. За какие грехи именно ему приходится переживать все это?       Говорить «считай, что меня никогда не было, как и тебя для меня» тоже было до безумия глупым решением, если думать об этом сейчас. Мать любит его, несмотря на все необдуманные слова. Она никогда не растила вторую копию своей умершей сестры из парня. Просто... Все ее команды, указания, попытки воздействовать на его личную жизнь, (не)нужная помощь... Душит, заставляет мучаться и метаться от недостатка самостоятельности и собственного упорства... Оправдания у Скарамуччи, конечно, нелепо сказочные. В какой раз он оправдывает себя и свои действия у себя в голове? Сколько уже можно обвинять всех вокруг в зле всего мира, когда перед глазами лишь зеркало?       Неправда... Он не отмазывает себя! Жизнь просто несправедлива! Все происходит само по себе, Скарамуш даже руки не притронул ни к единому событию. Эи, Тарталья, Казуха... Он (не) жалел ни о едином слове.       – Скарамучча?       Голос Альбедо. Скарамуш и понятия не имел, как оказался в лабораторной комнате и насколько долго там пребывал. Да и за окном темнее стало... Будто бы только что очнулся. Точнее, его пробудили стуканьем по плечу. Пару раз помотав головой и проморгав, тот все-таки удосужился взглянуть на звавшего его человека.       – У Син Цю пары кончились еще пару часов назад. Мы увидели, что ты уснул и будить не хотели, да и у Син Цю встреча с друзьями была назначена. Я заканчивал подготовку к проекту по химии, поэтому уходил не скоро. Правда, сейчас уже восемь, так что мне необходимо проводить тебя, – студент аккуратно складывал ноутбук в портфель, пока цедил все это. – Если голоден, можем по дороге куда-нибудь зайти и взять поесть. На твое усмотрение.       Скарамучча помотал головой снова. Если бы было слово, описывающее термин вещи меньше чем ничего, то он бы так и ответил на вопрос о том, хочет ли чего-то. Альбедо проверил, закрыл ли каждую нужную дверь на ключ и они направились к выходу. В стенах было до ужаса пусто. Зато, теперь Райдэн точно ни на кого не наткнется. Ему хватило на сегодня приятных встреч от и до. Для полноценной картины не хватает лишь встретить либо мать, либо Яэ Мико.       Идя по вечерней улице, четверокурсник даже не пытался начать говорить о чем-либо. Во-первых, Скарамуш толком и не разговаривал, да и желания как-такового не было совсем. Бессмысленные беседы на то и такие, без смысла и нужды в них. Во-вторых, достойной темы для разговора не было и подавно. Все, что нужно было рассказать для дела парень огласил. Что дальше, о личной жизни болтать что ли? Делать больше нечего? Как в детстве у него выпал молочный зуб было явно самым интересным фактом, предоставленным на выбор. Все-таки, рот на замке держать не удалось.       – Почему вы мне вообще помогаете? – Искренне поинтересовался Скарамучча. В плане... Сколько раз он бы об этом не думал, парень все также остается им абсолютно чужим и незнакомым человеком. Словив вопросительный взгляд от рядом идущего, Райдэн продолжил. – Вы знаете меня день от силы.       – Ну, в этом нет ничего такого, – собеседник пожал плечами. – У тебя достаточно трудная и неоднозначная ситуация, а мы в некоторых силах хоть чем-то помочь. Столкнуться с таким и для меня загадка. Тем более, я не думаю, что кто-нибудь бы захотел или смог специально прыгнуть из одной вселенной в другую. Особенно в вариацию, где человека не существует.       В этом, черт возьми, и дело. Он хотел. Невыносимо хотел. Перед тем, как уснуть в этой несчастной беседке. Они помогают Скарамучче ни с чем. Пытаются устранить его собственные эгоистичные желания. Это похоже на решение тригонометрических неравенств: находить, чему равен тангенс икс при значении нуля в косинусе. Бессмысленно. Там ни единое пи значение не поможет. Это все настолько абсурдно, что он в голове сравнивает серьезную ситуацию с математическими задачками. Скарамуш – как ноль в квадратном уравнении, а три значения – Эи, Тарталья и Казуха. На что бы они не умножались, в какие числа не возводились, ноль останется нулем. Это всем известно, как правило или факт.       Райдэн искренне не понимает, как сейчас реагировать на мысль о том, что он всерьез все забудет. Если до этого момента парень смутно осознавал это и даже отшучивался и всячески успокаивал себя, то в настоящее время его охватил озноб. Похолодание во всем теле и мурашки по спине. Снова. Он уже скудно помнит, что было на прошлой неделе, а дальше? Дальше что?       «Не хочу...» – говорить со вселенной в такой момент бесполезно, если она не услышала тебя еще пару дней назад, когда ты ее проклинал во все внутренние голоса. «Еб твою мать, я не хочу начинать жизнь сначала. Я не хочу другую семью. Я не хочу другого друга. Я не хочу других знакомых. Я не хочу другого человека вместо Казухи. Это было несерьезно. Нет-нет-нет! Я не хочу оставаться здесь, чтоб стать совершенно другим человеком! Что угодно, только, блять, не это!»       Скарамучча остановился и опустил глаза вниз, на сухой асфальт. Да даже дорога тут совсем иная, нежели было раньше! Он сам себе противоречит: своим желаниям, мыслям и суждениям за эти три прошедших дня. Парень безудержно старался оправдать все свои слова и действия, направленные против людей вокруг, хотя бы найдя достойную причину, вследствие чего так и случилось, но ничего. Каждое предложение было пустой отмазкой.       «Зачем?»       «Показать, что я имею хоть какое-то значение в чьей-то жизни. Что я важен».       «Я хочу, чтоб меня искали. Хочу увидеть их грустные лица. Хочу, чтоб они поняли, что меня не так легко бросить».       «Не хочу забывать».       Нужно действовать. Срочно. Ему необходимо предпринять хоть какие-то меры по исправлению всей этой нелепицы. Хоть раз в этой чертовой жизни Скарамучча должен взять себя в руки и принять решение, не только импульсивное, как это обычно бывает, но еще и правильное. И сердце начинает стучать быстрее от накатившей ответственности перед самим собой до невыносимости.       – Казуха, – Альбедо повернулся и вопросительно взглянул на нового знакомого, чьи глаза все еще стремились в грунт. Потеряв хотя бы одну переменную квадратного уравнения, оно будет нерешаемым и несуществующим. Особенно, если она является первой в приоритете. – Я должен его увидеть. Где он живет?       – Через пару улиц, если я не ошибаюсь, – четверокурсник сперва опешил от такой внезапности, поэтому ответил лишь спустя пару секунд. Что творится в голове у Скарамуччи знают лишь, наверное, одни архонты. Потому, что другим просто-напросто невозможно понять этих внезапных порывов мышления. Все ступени самопознания либо смешаны, либо потеряны совсем с концами.       – Девятиэтажка? – Вопрос, сопровождающийся судорожным взглядом. Альбедо произнес только «Скорее всего», ведь с объектом их разговора близкой дружбы не вел. Вспоминая, как, по рассказам, Райдэн набросился на бедного Хэйдзо (кто был, в свою очередь, очень близок к Казухе) сразу же назревали сомнительные предположения о том, что тот собирается сделать самому Каэдехаре. Правда, когда Скарамучча разворачивается на все сто восемьдесят градусов обратно и начинает буквально бежать в непонятном направлении, крикнув на последок что-то вроде «спасибо», то слова застревают в горле и остается лишь смотреть ему вслед.       – Не за что...?       И Скарамуш бежал. Через толпы людей, во всю веселящихся в субботний вечер. Через знакомые, а вроде и по-странному чужие переулки и дома. Через пешеходные переходы, даже если на светофоре насыщенным цветом горел красный, а машины были готовы сбить его к чертям и сигналили на всю улицу. Через тот непонятно родной ресторан кухни Ли Юэ, который сейчас светил яркими оранжевыми огнями, освещающими лицо парня. Через небольшой магазинчик, который обеспечил его скудным набором еды для ночи вне дома. Через парк, в котором он ту ночь и провел. Челка ужасно мешала, развиваясь во все стороны и от ветра, и от его скорости и обзор давался трудновато. Он стирает чужую обувь в щепки, наступая куда попало, но это неважно. Это все так неважно, когда собственные ноги промокают от попадания в лужу (от дождя, вероятно, ночного).       Весь мир идет кругом, когда ты врезаешься почти в каждого неизвестного прохожего. Мир идет кругом еще сильнее от отчетливого осознания понятия выбора. Вроде такой легкий термин, кто его может не понять? Даже дурак тут все разберет самостоятельно. Только вот Скарамучча не дурак, а полный кретин, который только сейчас уловил весь потайной смысл этого всего. Когда люди берут себе питомцев на попечение (будь это уличный кот или дрессированный щенок особой породы), животным ничего не остается, ведь хозяев они не выбирают. Взял кто-то хороший – повезло, никак иначе. Когда у родителей появляется чадо, ни сами опекуны, ни ребенок не выбирают друг друга. Это стечение событий. Это принужденная любовь из-за обстоятельств. Это те, кого мы любим потому, что так надо. Потому, что вынуждены.       А есть Казуха. Казуха, за которым бегала добрая половина их старшей школы, в надежде на взаимность от такого прелестного человека. Казуха, который никогда не принимал их заботу и лесть, ведь уже давно сам выбрал кого-то, кому будет предназначена вся его жизнь. Казуха, который весь этот год мирился с его отвратным поведением, иногда выходящим за рамки приличия, всегда готовый первым просить прощение. Казуха, который сам выбрал любить Скарамуччу. Не из-за каких-то особых обстоятельств, не из-за вынужденного решения, а просто за то, какой он есть. И чем больше понимаешь это, тем быстрее хочется бежать, волочить ноги на встречу судьбе. Хотя бы в этот раз, в единый чертовый раз Куникудзуши должен сам выбрать Каэдехару.       Иногда Скарамуш ненавидел Рито. Просто потому, что большинство людей здесь поверхностные и ничего не стоящие. Потому, что этот город считался днищем, как минимум для него самого, хоть и был центром всея Инадзумы. Потому, что среднее образование здесь скудное, а вытягивают репутацию лишь элитные частные универы, в который он попал по счастливой случайности. Потому, что каждая улица наполнена бессмысленными однотипными кафешками, магазинами до ужаса дорогой (не стоящей своей цены) одежды, кинотеатрами и остальным хламом. Единственным неплохим местом был порт. Изюминка столицы.       Любил, тоже иногда. За ночные улицы, наполненные неоновым светом, цветущими деревьями и живыми людьми. За свою небольшую, но уютную квартирку, как и совсем крошечную семью. За то малое количество искренних друзей и знакомых, которых он успел завести за всю свою жизнь. За невероятно прелестное небо, что переливалось всеми оттенками фиолетового под вечер и оранжевой палитрой ранними утрами. За круглосуточные мини-маркеты, наполненные всякой вкусной дрянью, с возможностью скупить там все по низкой цене даже в три часа ночи. За каждую локацию, в которой они с Каэдехарой успели побывать и провести уйму времени наедине (будь то невыносимо грязный кинотеатр или же парк аттракционов). За тот самый порт, на который он часто глядел, будучи в гордом одиночестве и видел грузовые корабли Ли Юэ. Они прибывали и отбывали, иногда на их месте были туристические паромы.       Парню противно пролетать знакомые улицы чужого города. То, где он сейчас находится – не Рито, который он одновременно обожает и ненавидит всей душой. Со всеми здесь он был незнакомцем, знающем о них абсолютно все. И это до безумия страшно.       Та же новомодная многоэтажка, куда так несчастливо два дня назад Райдэн направлялся после последней пары по истории. Откуда выбежал тогда со всей злостью и обидой, раздражаясь от любой незначительной мелочи. Стоя перед входной дверью подъезда, навевает холодом и сыростью. Будто бы только что тут прошелся ливень, причем не летний и теплый, а моросящий осенний, пробирающей до каждой косточки тела. Дыхание сбилось до коротких отдышек от быстроты бега и нервозности. Скарамуш почти никогда не ощущал чувство, похожее на панику. Только если мимолетный страх, испуг, да и самая малость мурашек по коже, но не паника, при которой дышать невозможно, а ноги становятся ватными, как сама невесомость. Парень чуть ли не пробивает кнопку вызова лифта своим пальцем, пытаясь ускорить его прибытие, хоть и зря. Он давно застрял на девятом этаже, где какая-то женщина не может уместить коляску в миниатюрную комнату, поэтому он снова бежит. По лестнице, этаж на этажом, дверь за дверью.       Даже если устал. Даже если больше не может. Даже если он хватается за перила, лишь бы не грохнуться прям там на месте в бездыханном состоянии, Скарамучча продолжает перепрыгивать по две-три ступеньки за раз, лишь бы побыстрее. До чертиков боится не успеть вовремя. Боится забыть. Боится быть забытым. Он не вынесет, если мать забудет, для кого готовила каждый день кулинарные шедевры, превращавшиеся в темные угольки лишь из неопытности. Не вынесет, если Тарталья забудет, как у него появилась смешная кличка «Чайлд» и шрамы от неудачного падения при побеге со школьного двора. Не вынесет, если Казуха никогда не вспомнит их долгие вечера, проведенные вместе под нелепые комедии на телевизоре, с чашками горячего шоколада и белым котом под боком. Это хуже самой смерти.       Скарамуш стоит перед заветной дверью, запыхавшись и с отчаяньем в глазах. Делает пару аккуратных стуков, будто бы думая, что предмет хрупкий, как стекло. Снова. И еще разочек, пока его стук не переходит в яростные удары по дереву. До посинения ладони, до покраснения костей, до скрипящих зубов. Он думает о том, что если дверь не раскроется в ближайшие секунды, то это конец самого конца. Пропасть, черная дыра среди бескрайнего космоса, куда ему было суждено попасть по своей же воле. Мир взорвется в эту же секунду, разобьется на тысячи разных частей, не оставив ни-че-го. Только недавно парень проклинал архонтов, а сейчас просит у них лишь об одной услуге. Потому, что больше не на кого надеяться. Он здесь один.       Он все еще стучит, хоть и понимая, что это бесполезно. У Каэдехары чуткий слух, он бы услышал с первого раза. Скарамучча теребил дверь кулаком в надежде, что, может быть, все-таки выйдет человек невысокого роста, с платиновыми волосами и выбивающейся из пучка красной прядью? С такими ярко-выраженными алыми зрачками и еле-еле видными веснушками на щеках? Пожалуйста...       – Понимаю, что Хэйдзо тебе не понравился, но выламывать дверь в его квартиру – сильно, – в первый и последний раз Скарамуш был рад хотя бы этому имени. Судьба дает ему шанс, огромнейший и, вероятно, последний. И парень готов прямо сейчас кричать слова благодарности в небо. Красные щеки от ветра, которые немного прикрывал такой же красный шарф с черным декором. Это все, что сейчас нужно. Это все, что нужно было всегда. – Его, кстати, до завтра не будет. Держу в курсе.       – Это разве не твоя квартира?       – Я живу в доме напротив. Тебе вновь нашептали что-то неверно, увы, – Каэдехара пожал плечами, переступая последнюю ступень лестницы и подходя к Скарамучче. По его немому вопросу на лице все понятно, поэтому тот снова отвечает. – Мне необходимо зарядку свою забрать, вот и поднялся. Тебе что-то нужно было?       Куникудзуши стоял и молчал, будто бы был и немым, и слепым, и глухим. Это явление не поддается иному разумному объяснению. Казуха влияет на него слишком сильно, до дрожи в пальцах и глупого моргания в пустоту. Он чувствует невыносимое желание обнять собеседника прямо сейчас. Раньше Скарамуш не был бы инициатором всяких тактильных действий, но на данный момент ему это необходимо. Будто бы возьмет в свою хватку, а тот сразу же исчезнет или совсем рассыпится, словно горстка пляжного песка. Он жалеет о каждом слове. О расставании. О своем чертовом языке, что надо было держать хоть раз в жизни за зубами. Ему жаль, что Каэдехара имеет такого парня идиота. Ему жаль, что он не захотел понять. И, что важнее, достойно принять.       Казуха искренне не понимал, почему на него так упорно палятся и молчат, будто он экспонат музея или инопланетянин с Марса. Это и настораживало, и по странному успокаивало. Он не планировал заходить в квартиру к Хэйдзо в это время, то было завтрашним событием, но ноги сами повели его прямиком сюда. С появлением этого парня в его жизни все перевернулось с ног на голову и обратно. Можно ли это как-то объяснить? Навряд ли. Каэдехара даже имени его не знает, но чувствует некий сбой или дежавю.       – Знаешь, – Казуха начал, думая, что сейчас самый подходящий момент сказать что-то настолько странное. Когда он сказал на крыше, что всю жизнь принимает неверные решения по ощущениям, не соврал. И навряд-ли сейчас соврет, – обычно я делаю то, что считаю нужным, но будто бы каждое мое действие не имеет должного смысла. Когда я увидел тебя, шестеренки будто бы встали на свое законное место. Будто бы наконец мои решения стали верными. Наверное, поэтому я сейчас здесь, в чужом подъезде посреди девяти вечера. Благодаря тебе что-то изменилось, но я не до конца понимаю что.       А Скарамучча знает, что. Это очевидно, что им суждено быть вместе в каждой вселенной. Что Казуха без Скарамуша, что сам Скарамуш без Казухи – просто недоразумение и путаница миров. Такого быть просто-напросто не должно. Этот мир – огромная ошибка, прототип, выброшенный куда-то далеко и надолго самими архонтами. В каждой галактике он должен быть Каэдехарой – заботливым и терпеливым, а Скарамучча – с трудным характером и колким языком. Разве не поэтому они вместе? Разве они не связаны особым образом?       – Прости.       – Что?       – Прости меня, – Куникудзуши не знает, как вернуться обратно. Он не знает, сможет ли вообще это сделать. Даже если он останется в этом чертовом мире номер два, даже если потеряет все свои воспоминания (как приятные, так и не очень), даже если в мире номер один его навсегда забудут и имени больше не упомянут, он должен напоследок извиниться. Выразить, как же Каэдехара ему дорог и как он сожалеет обо всем. Даже если он ничего не поймет. Даже если это не его Казуха. – Я был неправ. Я облажался как последний идиот, когда мы расстались. Я правда рад за все твои мечты, но пиздецки боялся, что ты оставишь меня одного. Думаешь, я бы смог прожить четыре года, видясь лишь на праздники? Теперь я знаю, что готов пойти на это. Ради тебя. Потому, что ты выбрал любить меня, а я выбрал любить тебя.       Скарамучча надеется, что какие-то волшебные силы смогут донести его слова до его настоящего Казухи. Чтоб тот понял, все понял и больше не злился на Райдэна. Чтоб они никогда больше не расставались и Каэдехара уехал в свой институт мечты, где-то далеко за тысячи километров от Инадзумы с мыслей о том, что Скарамуш его ждет и искренне любит. Даже если этого Скарамуша больше там не будет существовать и ждать будет некому. Его собеседник лишь моргает своими светлыми ресницами с непонятной эмоцией на лице. Но парню достаточно того, что он все высказал и, буквально, выкинул камень со своих плеч.       Губы предательски дрожат, пальцы хватаются за краешек свисающей кофты. В зрачках все плывет от понимая того, что никто его магическим образом не вернет обратно. Это очевидный конец, ведь с каждой секундой от проведенных дней с семьей, друзьями и Казухой остается лишь одно название, но не памятные записки в голове. Главное, он все рассказал. Даже если теперь его ждет жизнь с нуля и от старого Скарамуччи ничего не останется. Даже если говорить о своих чувствах и настоящих мыслях тяжело.       Даже если не тому.