Любовь, такая сука!

      «Какого черта?!» — проносится в голове у Дазая, прежде чем он со скоростью света пролетает мимо проезжающих машин и останавливается на обочине. Его глаза слегка прищуриваются, когда он замечает знакомую фигуру девушки, бредущей по дороге мимо городского кладбища. Время — почти час ночи. Какого мать его черта она делает в нескольких километрах от своего дома в столь позднее время?! Близость кладбища навевает не самые приятные мысли, но он старается их отсекать, предпочитая думать, что она с кем-то гуляла.       Волна неприятного холода спускается к самой заднице, когда в мигающем свете фонаря достаточно четко получается разглядеть замазанную в земле одежду. Она явно не просто решила пойти мимо кладбища, и он, уже заранее зная, что это может обернуться ему боком, с ревом проносится по встречке и тормозит у бордюра, едва не залетев на него шинами. Девушка запинается, чуть ли не падая от неожиданности, и отскакивает в бок, пугливо таращась на открывшуюся дверь. — В машину, быстро! — рявкает Осаму и сам не узнаёт своего голоса.       Он злится и больше сам на себя. Вот какого черта он остановился? Мог же просто проехать. Ну мало ли девчонка загулялась, будто с ним такого никогда не было. Его ученики не зависят от него после окончания рабочего дня, но, похоже, её это не касается. Ну сука, у него же планы были… — Я сказал, БЫСТРО! — Девчонка подпрыгивает на месте и послушно садится в машину, заставляя все слова для спора застрять у него в горле. — А теперь, какого черта ты делаешь на улице в такой поздний час? Родители уехали, и думаешь, всё можно?! Шляешься по ночам, а если с тобой что-то случится? Что если тебя изнасилуют где-то на обочине? — Лика опустила голову вниз и поджала губы. — Я домой шла… — Домой? В час ночи? Мимо кладбища? Позволь спросить, откуда ты в таком, — он окинул взглядом её одежду, — виде шла? — Девушка молчала. Слёзы щипали глаза, затуманивая зрение.       Ну чего он начинает? Это вообще не его дело, откуда она возвращалась. Подумаешь, случилось бы что-то — её же вина была бы. Ему вообще фиолетово должно быть. У него других дел нет? Правильно сказал, час ночи. Он спать должен. — А вы вообще что в такой час на улице делаете? — подавленно спрашивает она, и Дазай давится воздухом от возмущения. Какого черта она вообще спрашивает его? Совсем уже всю субординацию потеряла? — Это не твоё дело. Я взрослый человек и перед кем-то оправдываться не должен. А ты — я больше спрашивать не буду — отвечай, живо! — Не буду! Мы с вами не настолько близки, чтобы я оправдывалась! — зло говорит она, и Дазай хватает её за плечи и хорошенько встряхивает, вызывая сдавленное «ой».       Он явно не в духе для игры в хорошего преподавателя, которого она привыкла видеть. — Я повторюсь, ведь, по всей видимости, с мозгами у тебя явно туго, Юнг. — Выплеснутые слова ударяют её наотмашь и ощущаются больнее всякой пощёчины. Хотя с чего бы? Она уже должна была привыкнуть к такому тону и пренебрежению со стороны взрослых, пусть и от Дазая она почему-то ожидала большего. — Где ты, чёрт возьми, шлялась в столь позднее время?! — Он встряхивает её ещё раз, не обращая внимания на жалобный всхлип, сорвавшийся с её губ. — На кладбище! Я была на кладбище! — резко произносит она, сталкивая его руки со своих плеч. — У меня друг умер! Я не могла… — Лика осекается и отворачивается в другую сторону. Слёзы сдержать не получилось, и они теперь бесконтрольно текут по щекам, смешиваясь с пылью, осевшей на коже.       Дазай молчит, поглядывая на неё. Он не видит лица, но по подрагивающим плечам понимает, до чего её довёл, и тяжело вздыхает. Ну зашибись, теперь он себя последней тварью чувствует. Знал же, что ему это обязательно боком обернётся. — Слушай, мне жаль, — начинает он и замечает, как она сжимает кулаки, впиваясь ногтями в нежную плоть. Согласен, не самое лучшее начало. — Я не знал, хотя даже если бы и знал, то навряд ли по-другому отреагировал. — Сознаётся он, и Лика всхлипывает. Дазай осторожно разжимает её кулак, беспокоясь о возможной крови в местах, куда впились ногти. — Терять кого-то очень нелегко. Я сам два раза терял… терял. Но это не повод подвергать себя опасности, лежа на холодной земле до самой ночи. С тобой могло случиться всё что угодно. — Он вздыхает и выпускает её пальцы. — Мёртвые ничего не чувствуют, им всё равно на наши страдания, но я уверен, что, будь они живы, они не хотели бы причинять столько боли.       Девочка молчит. Она смотрит на расплывающийся перед глазами ночной пейзаж и тихо шмыгает носом. Эмоциональная взбучка была как нельзя кстати, но не от Осаму Рентаровича. Он и так поймал её посреди ночи, а сейчас вообще непонятно, о чём думает. Хотя, если говорить совсем честно, его слова почти успокоили её. Почти. — Говори адрес, я тебя домой отвезу.       Поездка была наполнена неловкой, давящей тишиной. Лика отвернулась к окну и погрузилась в свои мысли. По её виду было понятно, что говорить она не намерена. Дазай временами поглядывал на неё, чтобы убедиться, что с ней всё нормально, ну или удостовериться, что слёзы окончательно прошли. Он не очень хотел себе признаваться, что его терзает неприятное чувство вины. Видимо, он в этот раз действительно облажался. Похоже, ему лучше свой рот вообще рядом с этой девчонкой не раскрывать. Чёрт, как же ему это уже надоело. Дазай крепче сжал руль, так что побелели костяшки, и притормозил на светофоре. — Послушай, — начал он ровным голосом и запнулся. Вот что он ей сейчас может сказать? — Я, возможно… я могу понять то, что ты чувствуешь. Сколько бы времени после смерти дорогого тебе человека ни прошло, ты всегда будешь чувствовать внутри себя пустоту. Всегда будешь задаваться вопросом, как сложилась бы ваша судьба, если бы смерть не пришла так рано. Как бы это лицемерно ни звучало, боль проходит только с разговорами о человеке, который умер. Только так можно полностью осознать, что именно произошло, избавиться от сожалений и отпустить. Расскажи о своём друге, каким он был?       Лика дёрнула плечом и скосила глаза, смотря на него пару мгновений, а затем прислонилась к стеклу головой. Не то чтобы ей хотелось отвечать, особенно после того, как она развела сопли, но он не отстанет. Она глубоко задумалась. Ей всегда казалось, что она может легко ответить на подобного рода вопрос, но задумавшись по-настоящему, поняла, что нет. Вот каким был для неё Женя? Весёлым, добрым, жутко умным, правильным. В этом он ей жутко напоминал Куникиду. У Жени было особое чувство юмора, порой его чёрные шутки выходили за грань приличного, но он всегда заставлял её улыбаться. Он показал ей музыку, тех исполнителей, которых она бы, наверное, сама никогда не стала слушать. Он… он показал ей семью и умудрился стать ей действительно дорогим человеком. Он был для неё всем. — Он был… — начала она. — Он был чем-то похож на вас.       Осаму поперхнулся и приподнял бровь. Не этого он ожидал, совсем не того. По правде говоря, его просто терзало любопытство по поводу человека, который сумел стать для неё таким важным. — На меня? Он был такой же надоедливой задницей? — на полном серьёзе спросил он и получил невнятное покачивание головой. — Не совсем. Точнее, да. Вы такой же упрямый, когда дело касается меня. С одной стороны, это должно быть лестно, но такое внимание мне неприятно. Я сама себе спасатель, сама себе психолог, и не нужно мне в душу лезть с ненужными вопросами. Вы не мой друг, и если хотите помочь — не трогайте просто.       С этими словами она вышла из машины и, добежав до тротуара, завернула во двор. Как оказалось, это не та тема, которую она могла бы спокойно обсуждать. Да, поступок безусловно детский, но в её голову, кроме побега, ничего не пришло. — Юнг! Чёрт тебя дери… хватит вести себя по-детски!       Осаму был в ступоре. Какого, мать его, черта она творит?! Он ударил руками по рулю. Она глубоко ошибается, если думает, что может без последствий такое вытворять. У него нет желания ей помогать. У него своих проблем хватает, и он уже замучился спасать того, кому это совсем не нужно. За три месяца этой недопомощи он не приблизился к ней ни на шаг. Она только и делает, что отталкивает его, и он уже на грани того, чтобы просто сдаться. Если бы Доппо не попросил… если бы… Дазай медленно вздохнул. Копаться в себе из-за неудачи с ней он не будет. Какая вообще разница, почему он ей до сих пор помогает? Ему самому на этот вопрос отвечать не хочется. Завтра же пошлёт Куникиду куда подальше, вместе с этой особой, и в это дерьмо он больше не сунется. С этой мыслью Дазай нажал на газ и вскоре скрылся из вида карих глаз, что наблюдали за ним из-за угла проулка, ведущего в жилой двор.

***

      Лика вернулась домой только под утро. Ей нужно было прочистить мысли и всё обдумать. То, что происходило в её жизни, начало уже сильно надоедать. Ей надоело постоянно бояться, винить себя. Осаму Рентарович сказал всё правильно — нужно отпустить. Прошлое ей не подвластно, а вот будущее… Кажется, мать что-то говорила о продолжении учёбы в Германии. Ей не хотелось жить с родителями после всех скандалов и оскорблений, но она помнила время, когда для всех была самой любимой принцессой. Время, когда её любили и ценили. То, что было когда-то, уже не вернётся, но она может построить своё будущее сама.       Девушка забралась на крышу многоэтажки и села на край, свесив ноги в зияющую пустоту одиннадцати этажей. Ветер бил прямо по лицу, но она стойко выдерживала хлёсткие пощёчины, не опуская подбородка. Раньше она тут сидела очень часто, пугая друзей своим бесстрашием сидеть прямо у самого края. А иногда это место становилось местом разговоров по душам… разговоров с ним. — Ты сумасшедшая! — Женя настороженно коснулся её плеча, молча прося отойти подальше от края. — А если сорвёшься? — Не сорвусь, — весело заверила его Лика и, улыбнувшись, всё же отошла от края. — Ты так переживаешь, будто в первый раз видишь, как я сижу.       Парнишка закатил глаза и уселся на принесённую подстилку. Он поднял голову и посмотрел вверх. Небо сегодня было безоблачным, как летом, хотя уже был октябрь. Необычайно тёплым, надо отметить. — Ты очень странная… — пробормотал он, не обращаясь к ней.       Лика лишь усмехнулась, усевшись рядом с ним. — На себя посмотри, Воронцов, — возмутилась она, забавно нахмурившись. Женя лишь улыбнулся. Ему не нужно было видеть её лицо, чтобы знать, какие у неё эмоции. — Ладно, ладно, не начинай. Я же любя.       Она закатила глаза ещё сильнее. — На самом деле ты удивительная. Никогда не забывай об этом, ладно? — Парнишка протянул руку и заправил ей волосы за ухо. Ему всегда хотелось это сделать, и сегодня он смог. — Случилось что-то? — удивлённо спросила Лика, подозрительно вглядываясь в его глаза. — Если ты хочешь в долг попросить, то скажи прямо.       Женя звонко рассмеялся и замотал головой.

Она тогда не понимала, что на него нашло, но…

— Ты же не забудешь, что я тебе сказал? — уже серьёзнее спросил Женя, и девочка кивнула. — Ты самая удивительная девушка на всём белом свете, и у тебя всё обязательно будет хорошо.       Он потянулся к своей шее и снял небольшой кулон в виде сердца. Он был красивым, немного кривым, но всё равно идеальным. — Это чтобы ты об этом никогда не забыла. Не потеряй его, ладно?       Кажется, тогда, перед тем как разойтись, он крепко её обнял. Она совершенно ничего не поняла. Если бы она только знала, что это их последняя встреча, что это последний раз, когда она увидит его голубые глаза вживую, то ни за что не отпустила бы его из своих рук.       Лика подняла голову. Небо было чистым. На востоке начал зарождаться рассвет, окрашивая горизонт в ярко-малиновый цвет. Она улыбнулась и осторожно сняла кулон в виде сердца. Женя говорил тогда так, словно знал, что это будет их последняя встреча. Кажется, она оказалась плохой подругой — ведь почти забыла его слова. Она сжала кулон очень крепко в своей ладони и осторожно улыбнулась.       Она достала телефон и пролистала до забытого мессенджера. С фотографии на неё смотрели два пятнадцатилетних подростка. Она медленно перевела глаза с аватарки на последнее сообщение с годовым сроком давности. «У тебя всё обязательно будет хорошо».