Проигравшие заказывают музыку

У Пупсиковой и правда было ничего. Комната была уютная, обжитая, со вполне приличными бежевыми занавесками, не чета тряпочке, которая висела у Ленки с Лотковой. Правда, разглядывать обстановку было трудно при толпе, которая каким-то чудом набилась в комнатушку. Пупсикова с Попугаевой сидели на кровати и радостно перешептывались, то и дело поглядывая на Ягуна. Шито-Крыто забралась на подоконник и теперь болтала ногами, то и дело задевая батарею. Украшенные какими-то цепочками и черепушками берцы сиротливо притулились на полу. На нее изредка косилась Танька, но ту отвлекали как Прасковья, так и Бейбарсов. На соседней кровати расположились Жикин с Лотковой и — тут Свеколт ехидно поджала губы — Гломов со Склеповой. Гробыня уселась к Гуне на коленки и то и дело принималась щекотать то Гломова, то Жикина, то стоявшего слишком близко к ней Тузикова. Наконец, вконец рассорив всех, Гробыня подняла глаза и уставилась на Лену. — О, ты новенькая? Ты откуда, девочка? — Учусь здесь, — пожала плечами Свеколт. — А что, это проблема? — Нет, конечно! Ученье свет, а неученье — к нам на журналистику! Склепова ехидно заулыбалась и добавила: — Анна Склепова, к вашим услугам. Добрые люди забывают мое имя и регулярно зовут меня Гробыня — пару раз я обрыдалась, а потом привыкла. — Лена Свеколт. — Ленка пожала плечами, после чего Склепова потеряла к ней интерес. Ей было неуютно. Лена никак не могла понять, о чем разговаривать и как себя вести в толпе людей. Сыпать знаниями и случайными фактами не хотелось: из этого она выросла еще в Тибидохсе, а новую стратегию так и не придумала. Прижавшись к стене лопатками, Ленка искоса разглядывала болтающих ребят и подумывала, когда можно вернуться к себе в комнату так, чтобы никто этого не заметил. Тут ей замахала Танька, позвала к себе и шепнула: — Опять эта толпа. Не знаю, как Ягун меня уговаривает сидеть с ними… — У тебя хоть неплохо получается, — шепнула Лена. — Из нашей тусовки с людьми обычно общается Жанна. Лицо у Тани сделалось забавное: она вдруг наморщила лоб, выпятила подбородок, неестественно выпрямилась и начала пристально оглядывать комнату, Лене даже показалось, что рядом с ней сидит Жанна в очередном приступе высокомерного любопытства. Они с Гроттер расхохотались, переглядываясь и строя друг другу рожицы, и это и положило настоящее начало вечеру. Потом Ягун и Пупсикова наконец вытащили из шкафчика пластиковые стаканчики, явно пережившие не одни такие посиделки, все потянулись за штопором и криво нарезанными Веркой бутербродиками с огурцами, колбасой и сыром. Таня пришла с одним-единственным энергетиком, поэтому Лена предложила ей вина из ее бутылки — и осторожная трезвенница в мире магии и Тибидохса Татьяна Гроттер, даже на выпускном едва пригубившая шампанское, не отказалась от напитка. В какой-то момент Рита Шито-Крыто, разместившись с гитарой посреди комнаты, запела. Голос у нее был низковатый, немного прокуренный, но это лишь добавляло ей темперамента. Ритм она держала хорошо, играть действительно умела, и Лена не успела понять, когда они с Танькой начали подпевать, изредка поглядывая на найденный в интернете текст песни. Потом Рита с Гроттер переговаривались, выбирая следующую песню, после чего Таня вполне профессионально принялась играть вместе с Ритой. В комнату незаметно набилось еще больше людей, и когда все они вдруг принялись хлопать девчонкам, Лена вдруг поняла, что больше не может ни завидовать, ни злиться. Может, это схлынула некромагия, а может, Лене просто нужно было немного оттаять, чтобы понять, что все это время рядом с ней были такие же люди со своими ошибками и победами. И если уж у нее не было возможности побыть человеком раньше, то почему не начать сейчас? Поэтому Лена смотрела и слушала: и видеть, как о чем-то быстро и взволнованно рассказывает Пупсикова, а неожиданно молчаливая Попугаева только кивает, как тихо и скромно смеется шутке Валялкина Зализина, как Ягун и Таня рассказывают очередную хохму на двоих — все это вдруг оказалось настолько волнительным, что Лена не заметила, когда их с Гроттер бутылка вина подошла к концу. — Курить пойдем? — покосилась на нее Таня. — Пошли, а то все сейчас на парочки разобьются! Они покосились на Лоткову, ухитряющуюся строить глазки как Жикину, так и Ягуну, и аккуратно выскользнули. Перед этим, правда, Таня бережно уложила контрабас в футляр и подхватила его, чтобы занести к себе. В Таниной комнате было темно — на соседней кровати, завернувшись в одеяло, спала какая-то светловолосая девчонка, и Таня беззвучно положила футляр на пустую кровать и ретировалась. — Не дай бог мы Феклищеву разбудим, она и так все время нервная. Первокурсница, а зубрит хлеще вас с Шурасиком! Если бы я так училась, мне бы грамоту дали. Может, родители бы обрадовались в кои-то веки. Лена подняла брови. — Все так плохо? — Все злятся, что я уехала. Считают подростковым бунтом. Вот только у меня с детства на тайгу аллергия, а уж какие они консервативные… — буркнула Гроттер. Взгляд у нее был раздосадованный и испуганный одновременно, и тут Лена разом обо всем догадалась и выдохнула, чтобы не обидеть Таньку усмешкой. «Как ты только додумалась выйти за Валялкина! — пораженно подумала Свеколт. — Неужели ничего не понимала? Или попросту боялась себе признаться? Конечно, сначала родственнички типа Пипы Дурневой, потом вокруг тебя крутятся влюбленные парни, а примеров, что все может быть по-другому, просто нет… Это в избушке мертвяки тебе-восьмилетке рассказывают, как напоследок всю ночь трахали сослуживца в конюшне, потому что с девушками никогда не хотелось, да и на Лысой горе все попроще, а тут… И о том, что влюбляться можно по-разному, только вот с одними хочется целоваться, а с другими хорошо разве что разговаривать и вместе лечить какого-нибудь дракончика, тебе еще никто не говорил…» — Ты им не сказала? — спросила Ленка, когда они вылезли на балкон, отодвинув расшатанную дверь с висевшим чисто для красоты замком. Таня тревожно покосилась на Лену. — О чем не сказала? — О том, почему тебя и Бейбарсов, и Валялкин интересуют только платонически. Лицо у Гроттер стало бледное-бледное. — Ты и про Прасковью знаешь? — Нет, — Свеколт пожала плечами. — А что мне нужно знать? Таня вытащила две сигареты, протянула одну из них Ленке, вторую немедленно прикурила и затянулась. Потом отдала зеленую зажигалку, разрисованную лимонными цветочками, и поморщилась. — Мы с ней встречались летом. Я даже домой только на две недели ездила. Потом остались друзьями, ничего личного. — По ней заметно! — усмехнулась Свеколт. Таня только пожала плечами. Она еще раз затянулась и уставилась на ночное небо, покрытое тучами. Накрапывал дождик, и Таня периодически высовывала с балкона левую руку, а потом растирала между пальцами капли. — Интересно, могло все быть по-другому? Что-нибудь большее, чем дурацкий институт, проводки с компьютерами, непонятные перспективы? Вот мы закончим в следующем году, а потом где-то снимать квартиру, налоги считать, каждое утро проверять новости… — Быт всегда такой, даже в магическом мире. Просто в книжках про это не пишут, — пробормотала Лена. Даже на Лысой горе пришлось бы находить работу и зарабатывать дырки от бублика. Конечно, оставалась магия, долгая-долгая жизнь, множество загадок и странностей, которыми полнилась жизнь элементарного мага, но взрослеть приходилось все равно. И, пожалуй, в двадцать лет от этого действительно было тоскливо. — Лишь бы все это того стоило, — наконец кивнула Таня. — Если остается какой-то смысл, зачем вообще продолжать двигаться, можно справиться даже со счетами и налоговыми декларациями. Спать пойдем? Я обратно не хочу. Лена кивнула и поднялась, неловко отряхивая джинсы. Они не заметили, как по стене общежития прошла одинокая трещина.

***

Сарданапал не менял своих привычек и в лопухоидном мире. Спустя несколько минут после начала пары он появился в кабинете, то и дело одергивая бежевые шаровары. На рукавах просторной белой блузы уже виднелись следы синей пасты. — Ну что ж, сегодня мы рассмотрим социально-экономические, исторические и духовные предпосылки развития философии как науки. Лена поежилась. «Ну да, что еще мог вести академик!» — подумала она перед тем, как открыть тетрадь. Две одинокие записи с прошлой недели были сделаны Ленкиным аккуратным почерком, и даже наклон букв влево был именно такой как у нее. Правда, на этой лекции у нее не хватало сил для качественных конспектов. Спать хотелось безбожно. Она-то ухитрилась вернуться в двенадцать, но остальные продолжали шуметь и веселиться; потом в районе четырех Ягун аккуратно уложил Лоткову на кровать и заботливо укрыл одеялом. На возмущенный взгляд Ленки, быстро прикрывшей одеялом голые коленки, Ягун почесал затылок и шепотом стал извиняться. Оказалось, после их ухода в комнате и частично в коридоре началась практически дискотека, последствия которой завтра предстояло разгребать Жикину, Гломову и Лотковой. Верка Попугаева была просто в бешенстве. Гроттер дремала справа от Ленки, уткнувшись в раскрытую тетрадь, исписанную теорией по коммутации. Глеб изредка косился то на нее, то на конспект, но не будил. Сидевшая неподалеку Аббатикова, в свою очередь, пристально смотрела на них обоих, даже не притворяясь, и Лене вдруг показалось, что все в порядке. Они просто немного задремали на лекции Сарданапала, но Тибидохс устоял, мир подчиняется законам Прозрачных сфер и Тартара, и ничего, совсем-совсем ничего ужасного больше не происходит. Мысль эта была трогательной и хрупкой в своей иллюзии, и Ленка, прикусившая губу, чтобы постыдно не расплакаться при всех, не сразу заметила, что доска за спиной академика вдруг начала пылать. На задней парте раздался крик, потом почти в ту же секунду зазвучала пожарная сигнализация, а они с Гроттер сидели и переглядывались как две очень сонные совы на рассвете. Глеб покраснел пятнами — одно на левой скуле, а второе, розовее, на шее; попятился, забормотал что-то неразборчиво и зло. Лена краем уха услышала только: «это не мог быть я, я больше не ненавижу их всех так сильно» — и обмерла. Она уже слышала эту интонацию, интонацию отчаявшегося и наплевавшего на весь мир Глеба, валявшегося в вагончике около безымянной станции. Она помнила: Глеб, может, больше и не ненавидел мир, но его гнев и алчность никуда не уходили, ждали у порога — повернется ли? Следом подскочила Аббатикова и медленно, недоверчиво, заикаясь и начиная говорить заново, прошептала: — Ты помнишь Алтай? Это ты, Лена? И вот это уже действительно напоминало апокалипсис.

***

Они стояли у института, недоумевающе глядя друг на друга. — Давно вы тут? — наконец спросила Свеколт. Глаза у нее были красные, но сухие. Может, от дыма, хотя она и потушила доску, прикрыв кольцо курткой, спустя пару минут после начала пожара. Наверное, от дыма, что же еще могло задеть ее так сильно. — С утра. Проснулся… не там, не понял, что происходит. Потом увидел мать. Когда понял, что птичка Сирин в ухо мне не пела и зелья из горечавки я не глотал, стал разбираться, что к чему… — процедил Глеб. — Только что мы тут делаем? Я решил, это еще одна шуточка Черноморова напоследок. — Я тоже с утра… — пожала плечами Жанна. Слова она тянула, пытаясь говорить плавно и сбиваясь снова. — Я, мммм, дома проснулась, меня на пару будили. Опаздывала. Только когда такси мне вызвали, до меня дошло, что я не в Красноярске. А т-ты? — А я тут уже неделю и все вам расскажу, когда останемся одни. Выгоню Лоткову из комнаты, она заслужила. — Ты живешь с Лотковой?! — Глеб скривил губы, а потом вдруг добродушно и незнакомо усмехнулся. — Я многое пропустил. — Мы пропустили то, что ни один из нас даже не рискнул подойти к другому до тех пор, пока кое-кто не поджег доску. Долго бы прятались? — Я тебе, между прочим, весь этот год писала! — Жанна гневно покосилась на Глеба. — Беспокоилась, хотела узнать, как дела. Но ты же выше нас. Ты теперь правильный. У тебя и без нас всё хорошо, да? Без нас, без магии, без прошлого? Глеб просто пожал плечами, посмотрел задумчиво и произнес: — Не хорошо. Мне не стало лучше, я не стал другим, никакой панацеи. Просто все по-другому. Если честно, я хотел верить утром, что мне все это снится. — Тебе не снится. Ты здесь потому, что я пыталась вернуть себе магию и остатки той жизни, которую ты у меня отобрал. — Лена поежилась и раздраженно посмотрела на разом помрачневших ребят. — Уж прости за напоминание, Глеб, но когда вы с Валялкиным делили Таню, пострадали мы. Тебе, может, стало лучше, стало… по-другому. У тебя все наладилось после того, как мы с Жанной пасли тебя повсюду и спасали то от толпы хмырей и мертвяков, то от тебя самого с маниакальными пристрастиями. А мне не стало. Вот тебе твой эгоизм, простейший реверс и несколько допущенных мной ошибок. Жанна с тревогой посмотрела на Ленку, запустила руку в густые темно-красные волосы. — У нас есть магия? Мы снова некромаги, Лена? — Элементарные маги с красными искрами. Никакой чернухи. — покачала головой Лена. — Только вот у остальных магии нет. И Тибидохса нет. Да, собственно, вообще ничего магического больше нет. — Властелины ничего, значит, — присвистнул Глеб. — Спасибо, что наказала. Я этого не забуду. Он отмахнулся и пошел прочь, не глядя ни на кого. Жанна выдохнула и тоскливо посмотрела ему вслед. — Я не пойду его утешать, сам остынет. Он мне… Ни звонка, ни смски. Как в дурацких лопухоидных фильмах. Лена пожала плечами. Ей Жанна, конечно, писала, звонила, но весь тот год без магии и смысла жизни от этого было только хуже. Лена хорошо помнила то время, когда они были ей ближе, чем семья. Один дар, одна кровь, одна власть. Разве не они клялись не предавать, едва смогли преодолеть заклятье старухи, мешавшее им разговаривать? И предательство ли, оборвать их связь, едва нити начали рваться? Ягун издалека махнул им рукой и крикнул: — Эй, перемена закончилась, на остаток философии пойдете? Лена пожала плечами и двинулась за ним. Ей больше не хотелось ни исповедей, ни обвинений. Время разбрасывать камни кончилось, начались обычные человеческие будни.