По следу «Пантеры»

      Анна не пожалела о намерении помочь Вальтеру, однако пока не понимала, как подступиться к Ягеру. Страх не всегда охватывал при виде его, однако стоило ему строго сверкнуть глазами, как Анна впадала в оцепенение; она даже не помнила некоторых разговоров с ним, его вопросов, лишь извечное: «да, герр штандартенфюрер». Ягер мало с ней разговаривал, только отдавал приказы, однако теперь для нее этого стало мало. Вальтер просил понаблюдать за ним, но пока не выводить на разговор — «можешь спугнуть и тогда он отправит тебя обратно в лагерь!» — говорил он. Вальтер просил охарактеризовать Ягера, однако она знала немногое: пунктуальный, целеустремленный, требовательный и благородный. Последнее удивило его, и Анна поведала всю подноготную их знакомства, не предполагая, что он так заинтересуется.       — Так, значит, Вы уже виделись до лагеря… Отлично. Я заметил, что Ягер вроде бы неплохо к тебе относится… Он разговаривает с тобой о чем-нибудь?       — О чем? — удивилась Анна, — Он — штандартенфюрер, а я — остарбайтер.       — Мало ли… — загадочно протянул Вальтер, — ты все-таки женщина. Не замечала ли ты ничего необычного?       — Нет. — твердо отрезала она, пристально смотря ему в глаза, — Он отдает приказы, я — исполняю, не более.       — Что ж… а как ты с ним общаешься? Только так: «да, герр штандартенфюрер»?       — Да. — пожала плечами Анна, — А как же еще?       Вальтер задумался и после недолгого молчания заговорил:       — Как я и сказал, не выходи с ним на контакт сама, он должен это сделать, а вместо привычного: «да, герр штандартенфюрер» скажи что-то похожее, но более дружелюбное.       — Ягер не любит, когда перед ним лебезят.       Вальтер довольно улыбнулся.       — А ты говоришь, что ничего о нем не знаешь… Я не говорю лебезить, твой тон должен оставаться спокойным и ровным, а слова — любезными. Тебе нужно потренироваться, чтобы не бояться его. Ты должна заставить его уважать себя, понимаешь?       Анна отрешенно кивнула, не веря Вальтеру; заметив это, он продолжил.       — В случае твоей крупной оплошности, что он может сделать?       Анна боязливо взглянула на него, словно представила Ягера.       — Отправить в лагерь.       — А еще?       — Убить.       — Еще.       — Да все, что угодно, — горько выпалила Анна и отвернулась, — он может избить, изнасиловать, пытать меня!       — А теперь продумай до мельчайших деталей каждый из этих сценариев. Это неприятно, понимаю, но это поможет тебе не бояться.       — Как же?       — Продумывай все до тех пор, пока ты перестанешь бояться своей фантазии, ведь мы боимся именно ее.       Анна недоверчиво посмотрела на него и согласилась.

***

      Анна все дни и ночи раздумывала о своей возможной смерти от рук Ягера: повешение, газовая камера, удушение в кабинете, расстрел, изнасилование… Последнее особенно тяжело ей далось, однако несколько раз прокручивая одну и ту же картину она перестала ее бояться. Пытки и кровь в ее воображении стали настолько привычными, что Анна реагировала на них спокойно, не возбуждая нервы. А если он приставит к моему виску пистолет, рассуждала она как-то ночью, смерть будет быстрой, я даже не успею ничего понять. К ее спокойствию добавлялась решительность и полыхающая ненависть к Геппнеру; она разом заключила, что если будет выполнять приказы Вальтера без погрешностей и мешающего ей страха, то получит отмщение за отца. У Вальтера больше шансов сделать это, рассудила она, чем у меня.       Заметив результат Анны, — некоторое спокойствие и меньше скованности — Вальтер удовлетворился и приказал понемногу налаживать зрительный контакт с Ягером. От этой мысли, что Ягер будет испепелять ее своим ледяным взглядом у нее затряслись колени, однако, вовремя подчинив страх, как она уже умела, Анна согласилась. Самое сложное начать, говорила она себе, когда входила в его кабинет. Ягер о чем-то говорил с Тилике, но завидев Анну, кивнул адъютанту, и тот удалился. Началось привычно: Ягер спрашивал, Анна ровно отвечала, не чувствуя удушья в груди. Он распорядился о скором допросе, она кивнула и поспешила уйти, но на выходе вспомнила, что так и не взглянула на него; остановившись, Анна повернулась и встретилась с его заинтригованным взглядом; она смотрела не больше трех секунд и вышла. Анна целый день вспоминала эту картину и хвалила себя за смелость. Он оказался совсем нестрашным, думалось ей, когда пришла в карцер на очередной допрос. Внутренняя победа побуждала ее не сдаваться и двигаться дальше. Анна заметила, что Ягер был еще более отстраненным, держался нарочито строго и вежливо и отвечал на ее вопросы односложно, однако стоило ей взглянуть на него, он оживлялся, переспрашивал, просил какую-то безделицу, например, трубку, которая лежала от него на расстоянии вытянутой руку или чашку чая, а иногда просил прибрать его кабинет, который был убран с утра. На допросах с заключенными он что-то объяснял, порой переглядываясь с ней, и она в знак поддержки кратко кивала и переводила.       После отъезда Геппнера Ягер стал нервозен и еще больше нелюдим, однако не упрекал себя за это. Хоть он стал штандартенфюрером к нему по-прежнему относились как к рядовому; ему казалось, что сломает все зубы от постоянного скрежета при этой мысли. Ягер радовался, что у него был Тилике, который с истинным удовольствием, преданно заглядывал ему в глаза, точно пес и Анна… В последнее время она удивляла его: наконец не робела при нем, но выказывала изрядное уважение, что ему понравилось, отвечала прямо и смотрела на него. Ягер наконец смог разглядеть ее лицо, и оно не выглядело испуганным, наоборот, каким-то спокойным. Ему и это понравилось; значит, привыкает, рассуждал он. Ягера дразнили ее краткие взгляды, и он с досадой понял, что теперь ждет их; сам он стал смотреть на нее чаще и замечать, что она чувствует на себе его взгляд и поворачивается на него. Анна смотрела просто, без каких-либо эмоций, но и без равнодушия, словно перед ней стоял не штандартенфюрер, а обычный человек, возможно, сосед, которого она уже видела. Ягер не хотел ее поклонения, ведь знал, что она будет вновь бояться и оставался доволен хотя бы ее обычным взглядом.       Сегодня вечером Ягер прибывал в особенно хорошем настроении: недавно звонил герр оберфюрер и обрадовал, что операция «Тайфун» по захвату Москвы продвигается успешно, захватили уже Брянск и Вязьму. Ягер поздравил и впервые пожалел о своем звании; мог бы сейчас вместе с солдатами взять Москву, думал он и налил себе коньяка. Его согревали мысли о непобедимости Рейха и мягкая горечь на кончике языка от выпитого коньяка. Он закрыл глаза и в дверь постучали. Ягер тяжело вздохнул и попросил войти. Анна вошла и положила перед ним отчет сегодняшних допросов. Ягер был рад видеть ее и, пройдя к бару, налил коньяка в еще один бокал и резко всучил его ей. Она поспешно приняла, чтобы не разлить и взглянула на Ягера.       — Выпейте со мной, Анна, — улыбнулся он; сегодня ему уж очень хотелось ее раздразнить, — за победу Рейха.       Она еще раз посмотрела на коньяк и, выпрямившись, поставила бокал на стол.       — Благодарю, герр штандартенфюрер, но я выпью лишь за победу своей страны.       Ягер хмыкнул, продолжая улыбаться.       — Из немецких биноклей уже видны башни московского Кремля. Москва падет.       Анна нервно повела плечом и выше приподняла голову. Какой гордый жест, пронеслось у него в голове.       — Пока жив хоть один русский солдат — Москва не покорится. — размеренно проговорила она, мельком взглянув на него.       Улыбка вмиг исчезла с его лица, и он невольно вспомнил взятие Брестской крепости; сколько же тогда мы потеряли, подумал он, поймав ее изучающий взгляд.       — Вы такие странные, русские, дикие и безрассудные. Эта особенность характера или ваша дурость?       — Всего понемногу, герр штандартенфюрер.       Ягер засмеялся.       — Однако Вы не вызываете у меня такой ассоциации. Вы — истинная немка, Адельхайд.       От упоминания этого имени ее сердце бешено заколотилось, а руки похолодели. Ее давно так никто не называл, и, как она думала, больше не назовет. Как он узнал, подумалось ей, видя его насмешливый взгляд.       — У Вас прекрасный немецкий, как у фольксдойче, Адельхайд.       — Нет больше Адельхайд. — немного резко отрезала она, — Есть Анна, рожденная в Пскове и русская по национальности. Хоть родилась я Адельхайд, умру — только Анной.       Ягер молчал, разочарованно и серьезно разглядывал ее и, словно что-то решив для себя, кивнул.       — Мне нравится Ваш характер, Анна. И мог бы я отправить Вас в карцер или в лагерь после высказываний о русских солдатах… я этого не сделаю. Можете идти.       Анна кивнула и поспешила к выходу, однако Ягер вновь ее окликнул.       — Я хочу, чтобы Вы помнили о великодушии герра штандартенфюрера.       Анна ничего не ответив, вышла из кабинета.

***

      На днях Ягеру сообщили о визите корреспондентки Эльке Лагенберг из одной известной берлинской газеты; она хотела взять интервью у штандартенфюрера и сделать несколько снимков казней заключенных. От мысли очередного непрошенного гостя, тем более журналиста, Ягер поморщился и хотел было отказать, однако приказ герра обрефюрера оспорить не мог, а потому пришлось изображать радушие. Эльке Лагенберг не представляла из себя ничего привлекательного: худая, высокая женщина с тусклыми белокурыми волосами, убранные в высокую прическу и темными мелкими глазами; черты ее лица были острыми, отчего она выглядела еще отталкивающе. Ягер и коменданты встретили ее машину у самых ворот, и он был рад, что все остальные взяли на себя хороший тон и любезности в отношении гостьи. Она же поприветствовала присутствующих и не спускала глаз со сдержанного Ягера; он предложил ей пройти в его кабинет, и она с загадочным видом пошла с ним.       — Неужели ты меня не помнишь, Клаус? — спросила Эльке, когда они остались одни в его кабинете.       Ягер раздражился ее фамильярности, однако ничего не сказал.       — А разве должен? Впервые Вас вижу.       — Боже, Клаус! — засмеялась она, — Разве ты не помнишь старшую школу в Нюрнберге, в которую тебя перевели за победу в математическом турнире!       Ягер выглядел озадаченным и присел за стол.       — Нюрнберг помню, а Вас…       — Я жила по соседству. Мы ходили вместе на историю искусств.       Ягер примерно вспомнил Эльке, однако это далось ему с огромным усилием; заходя в дебри своих воспоминаний, перебирая всех, с кем встречался в то время, он наконец припомнил ее лицо, однако какого-то восторга так и не испытал.       — Да, — улыбнулся он, — Эльке. Вспомнил.       — Поздравляю с новым званием, — просияла она и присела напротив него, — наконец теперь у этих овец есть пастух.       Ягеру не понравилось ее сравнение, и он решил пресекать всякие намеки на дружеские отношения.       — Ты надолго здесь?       — О, не думаю, мне еще ехать в Баварию…       — Признаться, я так и не понял, чем ты занимаешься. Герр оберфюрер что-то скомкано объяснил, но я…       — Я хочу снять репортаж о концлагерях в Германии, их укладе, режиме, особенностях. — объясняла она, и Ягер только сейчас заметил ее безупречную дикцию, — И показать народу подвиги подлинных наследников германского духа.       — И для этого нужно снять казни заключенных?       — Думаю, это будет интересно! — воодушевленно воскликнула Эльке, игриво добавив, — И я надеюсь на твою помощь.       Ягер вымученно улыбнулся; ему совершенно не было никакого дела до всяких репортажей, его интересовали лишь проведения учений новобранцев и строгий уклад лагеря, однако он понимал, что тактично выпроводить ее не удастся, ведь, если герр оберфюрер приказал ему, значит, это действительно было важно…       — Чем я могу помочь? — самым вежливым тоном, на который был способен, проговорил Ягер.       — Для начала я бы не отказалась от чашечки кофе, если ты составишь мне компанию.       Ягер улыбнулся. Он вызвал Анну и распорядился о кофе, Эльке оценивающе посмотрела на нее, однако светский разговор, начатый Ягером, прерывать не стала. Он расспрашивал ее об учебе в университете, семье и понимал, что надолго его не хватит; ему хотелось коньяка уже сейчас, с утра и выпил бы целый графин, если бы не Эльке. Он изогнул губы в кривой усмешке, слушая ее разговор.       — Что-то не так? — невинно спросила она.       Ягер лишь улыбнулся, и она продолжила. В это мгновение появилась Анна с подносом, и он облегченно выдохнул. Эльке все так же внимательно рассматривала ее, покуда та не вышла.       — Ты что, позволяешь унтерменшам разгуливать по штабу? — возмутилась она, глядя на дымящиеся чашки.       Ягер незаметно закатил глаза.       — Она — мой русский переводчик.       — И только? — приподняв тонкие брови, загадочно спросила Эльке.       — На что ты намекаешь?       — А разве ты не догадываешься? Для чего офицеры берут заключенных женщин в обслуги?       — Она — мой переводчик, не больше. Я — герой Рейха и неужели ты думаешь, что я позволю себе запятнаться связью с расово-неполноценной?       Его серьезный тон стер усмешку с ее лица, и Эльке поспешно кивнула. Ягер вздохнул, понимая, что его ждет непростая неделя в лагере.

***

      Эльке заполняла собой все пространство, в котором находилась; будучи журналистом и, обладая природной дотошностью, она интересовалась всем: от устройства танков до хронических болезней Ягера. Ее присутствие в его кабинете, порой даже в комнате утомило очень быстро, однако он продолжал фальшиво улыбаться и кивать на всякие вопросы; на учениях она его безмерно раздражала, особенно когда отвлекала от работы и возмущалась участию русских военнопленных, тогда ему приходилось объяснять свою идею, потом вспомнить обед у рейхсюрера, а она все расспрашивала и расспрашивала… Ягер поражался своему ангельскому терпению, однако в один из дней, заметив значительное уменьшение бутылок коньяка в баре, быстро догадался причину их убывания. Привычные уединенные вечера больше не были одинокими, к большому сожалению Ягера; Эльке любила его компанию, как заметил он, и беседы с ним; они разговаривали обо всем и довольно поверхностно, что Ягера устраивало. Не хватало, чтобы она еще со своим фрейдовским умом выясняла причины моего характера, думалось ему, когда Эльке вновь расспрашивала об его юности; что еще не нравилось Ягеру в ней, так это, присуще всем журналистам, отсутствие такта. Он часто давал понять, что не желает говорить на некоторые темы, например, про ту деревню Нефедово, — Ягер запомнил это название на всю жизнь — но Эльке, словно не слыша его, задавала вопросы, пока он ее грубо не осаживал. Решив приберечь коньяк, Ягер послал за чаем. Когда Анна принесла его, он вновь заметил заинтересованный взгляд Эльке и потому решил, поскорее поблагодарить Анну и отправить ее к себе. Эльке и это заинтересовало.       — Она что, живет в штабе?       — Да.       — И ты позволил?       — Она — мой остарбайтер. — раздраженно объяснял Ягер, грея пальцы о чашку, — И может понадобиться в любой момент. Да и она здорово помогает, а хорошую работу стоит поощрять.       Ошеломленная Эльке медленно откинулась на стуле.       — Ты понимаешь о ком говоришь? Об этой русской шлюхе, унтерменше, о низшей форме жизни на земле…       — Достаточно. — сверкнул строгим взглядом Ягер, — Я знаю, кто она, но тем не менее кто-то должен делать грязную работу, не так ли?       Эльке разочарованно выдохнула.       — Ты, несомненно, с ней спишь.       — Ты забываешься! — рассвирепел он, крепко сжимая чашку, — Она лишь работает здесь.       — Правда? — спросила Эльке, победно улыбнувшись, — Что ж, как ты знаешь, я хочу снять репортаж о казни заключенных. Пусть твоя милая переводчица поучаствует.       Непонимающий взгляд Ягера сменился удивленным и после недолгого молчания он хрипло спросил:       — С чего ты взяла, что можешь распоряжаться в моем лагере? Она — мой переводчик и прислуга!       — Понимаю. — примирительно вскинула руки Эльке, — Хорошо, будет не казнь, а, например, наказание.       — О чем ты говоришь?       — О наказании плетьми, как в средневековье.       Ягер нервно кашлянул и отложил чашку.       — Нет, я не позволю.       — Очень жаль, — картинно вздохнула она, — верно, герру оберфюреру будет неприятно читать о связи героя Рейха с, как ты там сказал? С расово-неполноценной?       — Какой вздор! Ничего подобного не было!       — Думаешь, тебе поверят после моего сенсационного открытия?       Ягер скрипнул зубами от бурлящей ярости и непонимания; гневно взглянув на нее, он ядовито процедил:       — Зачем тебе это?       Эльке нервно прикусила губу и раздраженно протараторила.       — Не понимаю, что ты в ней нашел?.. Арийки тебе не нравятся?       Ягера разом осенило и самые разные чувства завертелись в его душе; придя в себя он быстро понял, что его карьера зависит от этой чертовой журналистки, которая не успокоится, пока не получит своего. Задушить бы ее, подумалось ему, а Тилике помог бы спрятать труп…       — Хорошо. Завтра на рассвете ее выпорют. Довольна?       Эльке счастливо улыбнулась.       — Очень.

***

      Подойдя к кабинету Ягера, Анну остановили солдаты и вывели на полигон. На улице уже стояли коменданты, солдаты и вывели заключенных из бараков. Все глазели на нее, и она сразу поняла, что происходит; значит, повесят, подумалось ей, но неужели Ягер распорядился? Анна не видела его, лишь комендантов, приезжую журналистку с фотоаппаратом и спокойного Вальтера; она хотела разгадать его эмоции, однако поняла, что тот гениальный разведчик. Сейчас он — Вальтер, комендант, он не должен себя выдать, рассудила Анна, когда шла за солдатами. Медленно следуя за ними, она не плакала и почему-то вспомнила «Отче наш», и идея помолиться показалась ей самой правильной. Услышав позади себя знакомую быструю поступь, Анна хотела повернуться, однако не успела, почувствовав что-то острое в шее. Ягер поспешно прошел вперед к комендантам и улыбающейся Эльке. Шея Анны пощипывала и только, взойдя на эшафот, она поняла, что Ягер ей что-то вколол. Солдат, стоящий рядом потребовал снять верх, но его голос для нее звучал так отдаленно, почти призрачно, на что он грубее повторил. Анна сняла платок, пиджак, тонкий свитер, разглядывая присутствующих. Солдат потребовал снять и бюстгальтер, отчего она испуганно на него взглянула, а затем на заключенных: бледные и измученные женщины устало смотрели на нее, заключенные мужчины даже сочувственно. Анна посмотрела на Ягера, в его равнодушные глаза и, выдохнув, сняла бюстгальтер. Солдат привязал ее веревкой к деревянной перекладине, а затем натянул другой конец веревки; ноги Анны немного оторвались от земли, однако она этого почти не почувствовала: ее тело все обмякло, и она словно в полусне услышала первый хлопок плети.

***

      Проснувшись на кровати, Анна ощутила жгучую боль на спине. Не понимая, что случилось она поспешила повернуться.       — Не дергайся, а то хуже будет. — сказал мужской голос, но от звона в ушах Анна не поняла, чей он.       — Что случилось? — тяжело прошептала она.       — Этой немецкой курве потребовался репортаж о казнях заключенных! — прошипел Вальтер, — А ты что, ничего не помнишь?       — Нет…       — И ударов не помнишь? — изумился он, — Как тебя этот изувер искалечил?       — Не помню, а где я?       — В своей каморке. Ты потеряла сознание от боли и тебя принесли сюда. Ягер распорядился тебя не трогать…       — Сколько я проспала? — она аккуратно повернулась, ощущая боль, и взглянула на сидящего на стуле Вальтера.       — Целый день. Сейчас, кстати, полночь.       — Боже, ничего не помню…       — Удивительно. — протянул Вальтер, — Неужели от болевого шока?       — Не знаю, но… — запнулась Анна, облизывая сухие губы.       — Что? Что-то случилось? — он подошел к ней и сел на корточки, — Аня, скажи мне.       — Ягер. Когда солдаты вели меня, он подошел ко мне и что-то вколол, я не поняла…       Вальтер задумался.       — У тебя болит голова или есть судороги в теле?       — Голова, — устало выдохнула она, — ужасно раскалывается.       — Верно, Ягер вколол тебе сильный анальгетик, чтобы ты не чувствовала боли.       — Наверное… но зачем ему это делать?       Вальтер победно улыбнулся.       — Может, потому, что ты ему небезразлична?