По следу «Пантеры»

      Ягер был убежден, что Геппнер умер не своей смертью и сразу уверился в причастности Анны к этому. Глядя на нее у него возникало странное чувство, будто стоит перед ним чужая женщина, совсем ему незнакомая, до того она не была похожа на себя: бледная, отстраненная и равнодушная. Анна взглянула на него и ему не нужно было другого ответа; она глядела прямо, не боясь, так вызывающе и гордо. — В мой кабинет. — прорычал Ягер, — Живо!

***

      — Я убежден, что это Вы, Анна, убили Геппнера. — начал он, когда она стояла перед ним в кабинете.       На ее лице не дрогнул ни единый мускул.       — Какого черта Вы сейчас молчите? — раздражился Ягер, — Даже отрицать не станете?       — Не стану, герр штандартенфюрер. — просто ответила Анна, изучая носки своих туфель.       Ягер хотел было открыть рот от раздирающего удивления, да быстро подавил это желание, буравя ее непонимающим взглядом.       — Как Вы смеете?.. — зло выдавил он, чувствуя яростную дрожь, — Да что с Вами?!       Анна взглянула на него так устало и равнодушно, что Ягер начал сомневаться в ее умственной валидности; от прежней вызывающей гордости не осталось и следа, он догадался по ее задумчивому виду, что она о чем-то раздумывает, и, вздохнув, ответила:       — Он этого заслуживал, герр штандартенфюрер.       Ягер, ошеломленный и сбитый с толку, непонимающе уставился на нее, пока смысл ее слов не дошел до его сознания.       — Вы только что подписали себе смертный приговор…       Анна с мрачным удовлетворением улыбнулась, что разгневало его еще больше и в нетерпении он свалил пачку документов со своего стола.       — Что происходит?!       Анна, смотря на него пустым взглядом, ответила:       — Это Вас не касается, герр штандартенфюрер.       Ягер затрясся от небывалой злости и с размаху ударил; она отшатнулась, но не потеряла равновесия, почувствовав кровь на губе. Не успев опомниться, Анна ощутила сильные руки на своих плечах, которые трясли ее; Ягер что-то кричал, однако она даже не старалась разбирать его выкрики, лишь с отрешенным равнодушием смотрела перед собой.       — Какого черта ты молчишь?! — кричал Ягер, сгорающий от злости и, не придя ни к чему, отпустил.       Он изучающе разглядывал ее, однако не смог разглядеть ни одну эмоцию и, разъярившись еще сильнее, достал из кобуры пистолет и направил на нее. Анна взглянула на него, затем куда-то вверх и облизнула губы; как бы Ягер ни старался так и не понял ее жестов.       — Скажи мне или я убью тебя прямо сейчас! — рассвирепел Ягер и снял с предохранителя, надеясь увидеть в ее глазах страх, однако ее выражение не менялось.       Покрасневший от негодования и ярости, Ягер выстрелил мимо нее и попал в красивую вазу, что стояла на барной стойке, отчего та разбилась. Анна вздрогнула от шума и посмотрела на рассыпавшиеся осколки.       — Что же Вы, герр штандартенфюрер, — хрипло начала она и взглянула на него, — промахнулись?..       Ее тон был самым обычным, совсем без вызова, гордости, и Ягера вновь охватило изумление.       — Ты боишься моей близости, а пули — нет?       Анна серьезно посмотрела на него, нахмурив брови, а потом ее лицо исказилось, словно она хотела заплакать, однако ее губы растянулись в вымученной улыбке, и она залилась смехом. Ошарашенный Ягер отложил пистолет и вновь схватил ее за плечи.       — Очнись, Анна! Да что с тобой?!       — Убейте меня… — в исступлении шептала она, — убейте меня! Убейте меня!       Недоумевающе разглядывая ее, Ягер потерялся в собственных мыслях. Анна смеялась и что-то нашептывала чего он уже не разбирал. Его неистовая злость переплеталась с непониманием и безысходностью, отчего Ягер еще больше приходил в ярость. Ее истеричный смех и частое бормотание нервировали его и, не выдержав, он вновь ударил ее, Анна упала, однако улыбка не пропала с ее лица. В это мгновение дверь его кабинета распахнулась и влетел запыхавшийся Тилике.       — Простите, герр штандартенфюрер… — он мельком взглянул на Анну и продолжил, — на учениях…       Ягер и так взбешенный гневно взглянул на Тилике, прорычав:       — Я знаю, учения… скоро подойду!       — Заключенные сбежали. — объявил Тилике, стараясь не смотреть на него.       Ягер медленно опустил глаза, осознавая услышанное, а потом взглянул на широко улыбающуюся Анну.       — В карцер ее, — кивнул Ягер, вылетев из кабинета.

***

      Столь дерзкий побег, да еще из-под носа, негодовал про себя Ягер, когда ночью измотанный вернулся к себе в кабинет. Все утро он потратил на то, чтобы найти Ивушкина, но он словно и не прятался, а поджидал в чаще леса, куда Ягер и незамедлительно отправился, а потом… в его голове закружилась череда неприятных воспоминаний: Ивушкин сделал тот же ход, что и в той проклятой деревне Нефедово, — атаковал из угла — а поскольку нетерпеливый Ягер направился искать беглецов без поддержки, то и состоялась у них только гонка, несмотря на желание Ягера сразиться с ним на дуэли. К вечеру, когда он, да и наверняка Ивушкин, были выбиты из сил от частых выстрелов и гонок по лесу, Ягер все же сумел значительно задеть его и, думая, что беглец пойман, нанес еще, как он считал, сокрушительный удар, однако Ивушкин, сумевший увернуться, быстро ретировался в чащу леса, и очередная гонка продолжилась. Ивушкину удалось оторваться и Ягер, к негодованию своему, потерял его из виду. Отдав приказ о поисках с воздуха, как только уставший и злой Ягер появился в лагере, направился к себе в кабинет. На столе он заметил письмо и, присмотревшись, понял, что оно от Геббельса; разрезав его канцелярским ножом, он бегло пробежал глазами по тексту; герр рейхсфюрер сердечно благодарил Ягера за верность и преданность Рейху, пригласил на очередной обед и дополнил письмо многими другими ненужными любезностями. Ягер откинул письмо и не почувствовал ничего, кроме тяжести на груди. Ему ужасно захотелось выпить.       После нескольких бокалов коньяка, Ягер вспомнил об Анне и об ее сегодняшнем выпаде. В его голове не укладывалось, что она была способна на убийство, однако сам себе и возразил, ведь не знал же он, что скрывалось за ее хрупкостью и покорностью. Он почти сразу догадался о мотиве убийства Геппнера, вспомнив, что будучи в плену, рядом находилась деревня Неелово, в которой Геппнер собирался провести зачистку, а, видимо, ее отец, мысленно рассуждал он, и был убит им. Удивившись ее отчаянию, он направился в карцер.       Войдя в карцер, Ягер увидел сидящую Анну на железной кровати — точнее, обычной лавке на цепях; она смотрела куда-то перед собой, изредка покачивалась и казалась еще изнуреннее, словно просидела здесь месяц. Ягер медленно подошел к ней, чувствуя какой-то странный укол в груди.       — Ты все знала с самого начала… — заговорил он, не глядя на нее, — и наверняка Ивушкину помогла сбежать… Молодец, почти провела меня. А я тоже был частью твоего плана?       Она молчала, и Ягер вновь почувствовал закипающее раздражение. Выдохнув, смиряя свои эмоции, он присел к ней.       — Хватит молчать! — Ягер повернулся к ней, рассматривая ее профиль, — Знай, что я найду его и повешу вас обоих. Где он?!       Она вновь не ответила.       — Ты даже не представляешь, что бывало в стенах этого карцера, я не хочу повторять этого с тобой…       Ягер резко развернул ее к себе, крепко схватив за шею. Анна смотрела на него все так же равнодушно и тяжело; ее бледное лицо осунулось, и она словно за день постарела на десяток лет.       — Пытки в гестапо — ничто, по сравнению с лагерями… — ядовито процедил он, однако выражение ее лица не изменилось.       — Неужели Вы не видите, герр штандартенфюрер, — хрипло заговорила она, — что мне все равно.       Ягер рывком оттолкнул ее так, что она чуть не упала с железной койки.       — Ты должна бояться меня! — во все горло закричал Ягер, раскрасневшийся от гнева.       Анна вновь села и сцепила пальцы словно в молитве, шмыгнула носом, и он удивился ее странной естественности, чуть поразмыслив, поменял тактику.       — Я знаю, ты отомстила Геппнеру за отца. И я даже не осуждаю тебя, но… должна же ты была понимать, что я замечу. И пойму, что это ты.       Ягер заметил еле уловимое движение ее губ и продолжал молчать, понимая, что тишина понемногу оглушает и в ее голове звучат лишь его слова. Они долго молчали и каждого по-своему разрывало на части: его — от желания услышать ее голос, ее — от воспоминаний.       — Я этого хотела. — наконец заговорила Анна, шмыгнув носом.       Ягер взглянул на нее и промолчал, уже зная, что она на пределе.       — Я хотела, чтобы Вы заметили… — тихо продолжала она, — и повесили меня.       — Ты так хочешь умереть?       — Да. Больше мне нечего здесь делать.       Тяжесть ее слов мраморными плитами легли на его сердце, и Ягера парализовало, как и ее. Они сидели на этой железной лавочке, и у каждого из них в душе велась война, о которой никто не знал, кроме них самих.       — Знаешь, меня убеждали, что вы, русские, не люди, вы — крысы, которых нужно уничтожать и когда я увидел тебя ты показалась мне именно такой… какой-то русской, которой я должен. Тогда я начал презирать тебя сильнее, чем кого-либо, чем всю вашу проклятую нацию. А твои старания мне еще больше претили. Я должен был убить тебя… раздавить, как крысу, ведь ты и есть крыса, низшая форма жизни на земле, ты — русская. Теперь уж совсем, ведь ты отвергла свои немецкие корни, что уже объективная причина для расстрела и… меня. Штандартенфюрера, который сделал тебе честь. — он резко схватил ее за подбородок и развернул к себе, — Тебе, русскому недоразумению, а ты… Тварь, намеренно проникла в мой разум, словно опухоль и разъедала меня всего!       И Ягер вдруг ощутил прилив небывалой злости к ней, по крайней мере, из-за того, что она заставила его пережить. Отрезвляющая дробь вонзилась в его сознание, и он наконец понял, кто он и кто она. Подавив всю немецкую сентиментальность, его обуяла ярость к себе за то, что позволял этой девчонке почти распоряжаться собой. К черту, подумал он, вспомни, кто ты. И Ягер в мгновение пришел себя: все мысли и воспоминания о ней показались ему вымышленным бредом, и злость на себя новой волной охватила его.       — Чертова сука… — прорычал он, пламенно разглядывая ее, — Я слишком хорошо с тобой обращался!       Ягер с размаху ударил ее, и она упала на холодный пол. Анна не сопротивлялась, и не плакала, а он, даже несмотря на густую пелену ярости, хотел увидеть ее раскаяние или мольбу не делать ей больно, однако она продолжала молчать.       — Ты всего лишь заключенная! — зло вторил Ягер и, опустившись, крепко схватил ее за шею, — Ты — ничто! Расходный материал!       Он сжимал ее шею сильнее, почти не контролируя себя, пока не услышал ее сдавленный хрип.       — Почему ты не сбежала с ним?! — кричал он в исступлении, — Он бросил тебя здесь, не беспокоясь, что с тобой будет! Ты не нужна ему! Чертова тварь!       Ягер отпустил, и она, тяжело кашляя, попыталась отползти дальше, однако его сильный удар вновь пришелся по ее лицу.       — Ты мне все расскажешь! — он привстал и, схватив ее за волосы, поволок из карцера.

***

      Ягер втащил ее в кабинет и толкнул в сторону его стола. Анна, вытирая льющуюся кровь из носа, и, пошатываясь, села на стул; от его ударов у нее болела голова и перед глазами все двоилось, однако, сохраняя природную сдержанность, Анна и плечом не повела. Ягер разглядывал ее с неистовым любопытством и прежней злостью, стараясь найти в ее глазах хоть отголосок страха перед ним, но ее взгляд оставался лишь потухшим. Отойдя к сейфу, и, раскрыв его, Ягер достал карту и положил перед ней.       — Где они?!       Он заметил ее подрагивающий уголок губ и частое моргание, словно она старалась сдержать слезы; Ягер наконец почувствовал злобное удовлетворение.       — Куда они могли деться?!       Анна вздохнула, утерла кровь с носа, размазав ее по щекам и замотала головой.       — Я не знаю, герр штандартенфюрер.       Ягер одним рывком вновь схватил ее за шею и притянул к себе так, что она привстала со стула; она по-прежнему была равнодушна, словно происходило что-то обыденное, к чему она привыкла, и он на секунду задумался о своей странной лояльности к ней.       — Не хочешь мне рассказывать? — прошипел он, коварно улыбнувшись, — Может, расскажешь моей роте солдат в амбаре?!       Он заметил, как она тяжело сглотнула, однако ее лицо оставалось прежним. Настороженно взглянув на него, Анна указала на карте юг, и он отпустил ее.       — Если ты вздумала играть со мной, я выпотрошу каждого русского в этом лагере на твоих же глазах…       Ягер взглянул в ее безразличные глаза и крикнул Тилике увести ее. Из богатого опыта службы он знал, какие угрозы действенны на одних, а какие — на других; и как бы кто не изображал из себя храбреца все же прогибался, и Анна прогнулась под угрозой возможного изнасилования. Ягер не был уверен в искренности ее ответа, но, так или иначе, это была единственная зацепка. Распорядившись вести поиски на юге, он чувствовал неуютное давление в груди и от этого не мог вздохнуть; Ягер не думал о ней, лишь о себе, презирая, ругая, почти ненавидя. Ему вспомнился разговор с Эльке Лагенберг, когда он сам же себя назвал героем Рейха, который превыше слабостей; от непрошенного воспоминания он поежился и разозлился на себя еще больше, обозвав глупцом. Да, я — герой Рейха, подумал он, штандартенфюрер, но если снять форму, кем я буду? Он невольно вспомнил об Еве, которая, непременно, имела бы колкое мнение по этому поводу. Этот странный волнующий всплеск к Анне, Ягер старался всеми силами гасить, однако разум порой подводил его воспоминаниями о ней: ее заботой о нем во время болезни, ведь признавал же он это, ее стараниями и исполнительностью… Он задыхался от ненависти к самому себе за эту слабость.       Вскоре пришел Тилике и передал письмо от герра оберфюрера. Ягер обрадовался, ведь наконец мог отвлечься от разъедающих его размышлений и подумать о работе. Перекинувшись с Тилике парой фраз, тот отметил, что Ягер неважно выглядит и посоветовал отдохнуть, на что он что-то буркнул, и Тилике ушел. Разглядывая конверт, он удивился, что письмо прибыло из Вюрцбурга, ведь насколько Ягеру было известно, оберфюрер не покидал Берлин. Желая распечатать письмо, он осмотрел стол, ища глазами канцелярский нож; он помнил, что тот лежал на столе и, догадавшись, где он может быть, вскочил с места и вылетел из кабинета.

***

      Ворвавшись в карцер, Ягер увидел лежащую Анну на этой железной лавочке с окровавленным запястьем, а рядом лежал его канцелярский нож.       — Нет… нет! — он подскочил к ней, — Анна!       Ягер пытался ее усадить, бил по бледным щекам, но она не реагировала. Быстро стянув с нее платок, он крепко перевязал ее кровоточащее запястье с облегчением понимая, что крови вытекло немного.       — Анна! Проснись! — он вновь ударил ее по щекам, — Пожалуйста! Только не ты…       Она вяло дернулась, что-то прохрипела, и Ягер заметил, как по ее щеке потекла слеза.

***

      Ягер просидел у ее кровати всю ночь. Он сумел остановить кровотечение на ее запястье, несмотря на несвойственную ему панику. Будучи на фронте он считал, что уже никогда не испугается, но сегодня его охватил леденящий ужас от мысли, что она умрет у него на руках. Я же хотел убить ее, мысленно рассуждал и понимал, что эта шальная мысль не больше, чем мысль. Презрение к себе окончательно добивало его; о своем честолюбии и звании он вмиг забыл, теперь все мысли занимала лишь она. Сначала, когда Ягер понял, что ее жизни ничего не угрожает, он выдохнул и обрадовался, потом разозлился на себя, а спустя несколько часов мысленного монолога Ягер во всем обвинил Анну, и его гнев переключился на нее, но потом он снова винил себя и оправдывал ее и так по кругу, пока она не пришла в себя. Анна слабо приоткрыла глаза, чувствуя пульсирующую боль в запястье, и увидела потолок своей каморки; она тихо заплакала от безжалостного осознания того, что все еще жива…       — Убейте меня. — отрешенно прошептала она, когда боковым зрением заметила его присутствие.       Сидевший на стуле Ягер, подошел к ее кровати и сел на край, внимательно разглядывая ее.       — Почему ты это сделала? Думала, что я тебя убью?..       Анна тяжело смотрела на него и в ее глазах не было ничего, кроме тоски, которую Ягер не мог выносить.       — Я не могу так больше… герр штандартенфюрер, я, слабая и жалкая. Я умираю здесь каждый день. Убейте меня.       В его груди что-то больно защемило, отчего он дернулся. Ему было невыносимо слушать ее и смотреть в эти безжизненные глаза и понимать, что она хочет уйти из его жизни.       — Если бы я был на это способен, — прошептал он, отворачиваясь, что-то раздумывая про себя, и выдохнул, — ты здесь не останешься.       — Дайте мне умереть, герр штандартенфюрер. — твердо возразила Анна, — Пожалуйста.       Ягер, склонив голову, встал, желая уйти, но почувствовал слабую женскую руку на своей.       — Дайте мне умереть! — она вся содрогалась от горя, заливавшее ее щеки, — Я не хочу! Не хочу быть здесь!       Анна хотела встать, но Ягер удержал ее и сил сопротивляться ему у нее не было; она скулила, плакала и вырывалась, как могла, но он мягко перехватывал ее руки, что-то шептал, а потом резко прижал к своему плечу. Анна слабо противилась, пока не выбилась из сил и заплакала от собственной беспомощности.

***

      Погруженный в работу Ягер, не заметил, как на лагерь опустились сумерки. Сегодняшний день по поиску беглецов ничего не дал: воздушная разведка молчала, а прочесывание лесов солдатами, как уже знал Ягер, ни к чему не приведет. Не могли же они испариться, думал он, но понимал, что мысли ускользают от него. Усталость стерло какое-либо раздражение, и он, как ни странно, порадовался этому, ведь теперь мог с холодной трезвостью оценить ситуацию. Ягер чувствовал, что Ивушкин вновь с ним играет, что он где-то рядом и такое его ребяческое отношение лишь веселили Ягера. Он с удовольствием заметил, что несмотря на суматошные обстоятельства, чувствует себя уверенно, нежели сутки назад.       — Разрешите, герр штандартенфюрер, — в двери кабинета появился Тилике, и Ягер ему кивнул.       Тилике сообщил о результатах очередных поисков, поступлении новых «Тигров» и спросил о порядке проведении допросов, ведь теперь допрашивать некого; Ягер выслушав, усмехнулся.       — Разумеется, будут. Несмотря на некоторые неурядицы учения у новобранцев вновь возобновятся.       — Значит, придется набирать команду танкистов… — задумчиво озвучил свои мысли Тилике, что-то помечая в своем блокноте, — Новых военнопленных заключенных доставили в прошлую пятницу, я просмотрел некоторые личные дела и должен отметить там есть на что посмотреть, герр штандартенфюрер.       — Отлично. — серьезно кивнул Ягер, — Завтра же начнутся допросы.       Тилике что-то записал в блокнот, но, задумавшись, взглянул на Ягера.       — А где остарбайтер Ярцева? Я не видел ее в последние сутки, герр штандартенфюрер.       — Теперь в Дахау, — равнодушно отозвался Ягер и взглянул на часы, — Уже поздно, Тилике, иди спать. А завтра займись поиском нового русского переводчика.       Тилике кивнул и вышел.

***

      Анна не помнила, как ее втащили в грузовик с другими заключенными и увезли; все воспоминания были то оборванными, то расплывшимися и часто растворялись. Она была в полупьяном сознании, однако, как могла, старалась запомнить происходящее: вот женщины пугливо косятся на нее, грузовик едет долго, не останавливаясь, она хотела вспомнить предшествующие события, однако при каждой попытке проваливалась в сон. Грузовик остановился, это она точно запомнила, хлопнула водительская дверца и спустя мгновение брезентовая шторка приоткрылась. Старик в военной форме оглядел перепуганных женщин и, кивнув Анне, свистнул ей:       — Пошла! На выход!       Его голос звучал резко, однако Анне он показался очень далеким; непонимающе рассматривая его, она вновь ощутила пронзающую головную боль, а его грубый голос, повторяющий что-то, заскрипел у нее в висках и на секунду ей показалось, что они сейчас взорвутся. Анна еще раз взглянула на него и поняла, что тот хочет, чтобы она вышла; быстро подчинившись, чтобы он опять не закричал, Анна еле спрыгнула с грузовика и почувствовала свежий прохладный воздух, щекочущий ее кожу. Ей стало немного легче. Старик что-то ей объяснял, но она ничего не поняла, лишь кивала, чтобы он не закричал, единственное, что она уловила это: «Стой здесь, за тобой приедет машина!» Анна еще раз кивнула и он ушел, а через мгновение грузовик двинулся и уехал. Только сейчас она огляделась и поняла, что находится в каком-то пригороде: частные дома, возможно, фермы, конюшни, небольшой рынок и люди. Анна пригляделась к ним и не увидела никого, кроме женщин разных возрастов, одетых в гражданское; они разговаривали между собой, то что-то бурно обсуждая, то смеясь, то порой споря. Анне подумалось, что она умерла или в предсмертном сне, коме, а, может, ее измученный рассудок подбросил приятную иллюзию, и она почти в этом уверилась, пока ее не окликнул мужской голос. Она обернулась и увидела мужчину средних лет и тоже в гражданском; совсем с ума сошла, подумала она, пока незнакомец что-то ей говорил.       — …он просил отвезти Вас, пожалуйста, садитесь, — он указал на машину, стоящей рядом с ним, и Анна только сейчас обратила на это внимание.       Она хотела что-то сказать, да сумела только кивнуть, и он, открыв дверь, усадил ее в машину. По пути он о чем-то рассказывал, и Анна искренне хотела следить за его разговором, но все же путалась в собственных мыслях; непонимание сменялось неверием, а потом паникой, которая вновь приводила в возбуждение ее худые нервы. Берндт Ферстнер — теперь она знала его имя — спросил об ее состоянии, она что-то промямлила, чего сама не запомнила, а он, не долго думая, раскрыл машинное окно; ей и, впрямь, стало лучше, свежий воздух отрезвил ее, и Анна наконец могла сосредоточиться, хотя по-прежнему совсем ничего не понимала. Потихоньку Анна вспоминала произошедшее вчерашнего дня: крик и избиение Ягера, его кабинет, он показал карту и опять что-то хотел от нее. Анна хорошо помнила, как одним легким движением взяла с его стола канцелярский нож и засунула себе в карман, а потом Ягер вновь отправил ее в карцер, и она с облегчением и без колебаний вскрыла вены… Она посмотрела на свое забинтованное запястье и нервно дернула уголком губ. Меня могло бы здесь не быть больше, горько подумала она и отвернулась к окну. Анна изредка поддерживала разговор с Берндтом, который, разгадав ее настроение, перестал говорить без умолку. Когда они ехали уже больше часа, Анна ощутила настоящее дежавю, словно, проезжая мимо этих городских мест, она здесь уже была и все видела. Она тряхнула головой, отгоняя странное чувство, однако чем дальше они заезжали, тем это чувство укоренялось в ее сознании все крепче. Возможно, я и, вправду, умерла, подумалось ей, когда они проехали мимо пекарни, в которой, как она считала, уже была.       — А где мы? — спросила Анна, внимательно разглядывая город.       — В Берлине, — отозвался Берндт и улыбнулся, — скоро приедем.       Спустя несколько минут, он остановил машину, и Анна опешила. Она медленно вышла из машины, путаясь в своих мыслях; от увиденного у нее подкосились колени, и от падения ее удержал подлетевший Берндт. Она наскоро поблагодарила, продолжая рассматривать красивейшее имение с ухоженной террасой и большим двухъярусным фонтаном.       — Великолепное имение… — восхитился Берндт.       И Анна улыбнулась, сдерживая слезы; да, какое великолепное имение, мое имение, подумала она.