По следу «Пантеры»

      Ягер уже успел получить выговор от герра оберфюрера за побег заключенных, однако его это не беспокоило, поскольку за все время поисков беглецов коммуникационная разведка уловила со своих радаров микроволновую передачу в Ордруфе; сомнений у Ягера не возникло — русский радист. По мнению его заместителей, «улов» был масштабный, однако Ягер все еще был в нервном возбуждении от простого осознания: если радист здесь, значит, ему кто-то передает информацию. И Ягер уже знал, кто это, и потому приказал перекрыть все выходы из города. Как ему сообщили спустя несколько часов, танк обнаружили рядом с Ордруфом, и он улыбнулся, понимая, что на правильном пути. Ягер приказал обыскать все дома юга города — там и был замечен сигнал — и устроить временную оккупацию. Заместители негодовали решением Ягера и, как он предполагал, те сообщили герру оберфюреру. У него состоялся с ним неприятный разговор, однако Ягер впервые почувствовал силу и желание вступить с начальником в разлад и, пока он не получил приказа на отступление, поспешно положил трубку. Ягер решил не отсиживаться в лагере и сам посетил Ордруф; и при всем желании не чинить препятствия горожан к их привычной жизни, он понимал, что жестокость и хаос — вынужденные меры.       — Мы ищем русского радиста! — объявил Ягер на площади, когда вошел в город, — Он живет среди вас, и мы просим вас о помощи.       Перепуганные люди непонимающе глазели на него, и Ягер с досадной усталостью понял, что без принуждения не обойдется. Солдаты вламывались в дома, устраивали обыски и в спешке почти громили всю домашнюю утварь. Ягер с раздражением отметил, что те ведут себя, как звери, выпущенные из зоопарка, а потому пресекал все попытки солдат тайком увести каких-нибудь девиц или напиться — грозные выкрики Ягера действовали на них отрезвляюще. Несмотря на малый размер города, Ягер понимал, что за сутки, а то и за несколько они не управятся и потому попросил у горожан приюта для солдат; конечно, выбора у них не было, и он знал об этом, однако не спросить не мог, дабы не ронять в их глазах образ офицера СС.       Несколько дней продолжались поиски, однако хоть малейшего следа ни Ивушкина, ни радиста так и не было; Ягер на секунду даже засомневался в коммуникационной разведке, но те высказывали убедительную уверенность — ошибки быть не могло. И тогда Ягер понял: если они ищут русского радиста, то наверняка он хорошо говорит по-немецки, но навряд ли он владеет им в совершенстве. Ягер невольно вспомнил Анну и ее безошибочное произношение и усомнился в своей затее; почему бы и русскому радисту не владеть немецким так же хорошо, как и Анне, думал он, если уж она могла говорить без акцента, то подготовленный радист, внедряемый в немецкий город — разумеется. Он вновь задумался и вспомнил давний разговор с Анной, когда он был еще в госпитале: тогда она сказала, что в детстве была в Берлине, Ягер посетовал на свою забывчивость; все же Анна слышала немецкую речь с детства, рассудил он, и она, скорее, исключение. У Тилике — единственный, кому доверял Ягер в этой суматохе — уже имелся список подозрительных лиц, в котором имен насчитывалось больше двухсот человек; Ягер мысленно закатил глаза.       — И все они хорошо говорят по-немецки? — спросил Ягер, когда Тилике пришел в квартиру одного старика, у которого он остановился.       — Да, герр штандартенфюрер.       — Без акцента?       — Да, герр штандартенфюрер.       Ягер нахмурился и устремил взгляд в окно; он простоял так достаточно долго, и неуверенный Тилике хотел было что-то сказать, как Ягер повернулся и заговорил своим обычным приказным тоном:       — Солдат немедленно отпустить в лагерь и всем, до единого, наряд вне очереди. Останутся здесь немногие, я скоро распоряжусь.       — А за что наряд? — осторожно спросил Тилике, косясь на Ягера.       — За что? Как будто ты не видел их варварское поведение! Так опозорить войска СС… — он недовольно поджал губы, — Это они еще легко отделались!       Тилике кивнул, но мешкая уйти, спросил:       — А я? Я останусь?       Ягер удивленно взглянул на него и вздохнул.       — Ты сегодня ужасно несообразительный, Тилике.

***

      Ягер лично занимался опросом подозреваемых — он предпочитал именно это слово — и каждого просил повторить набор слов: белка, коробок спичек, дружеские отношения, крестовая отвертка и катание на коньках. Тилике в изумление осторожно поглядывал на него, когда очередной подозреваемый повторял за Ягером; тот что-то отмечал и отпускал. После двадцатого опрошенного, Тилике все же набрался смелости и спросил:       — Простите, герр штандартенфюрер, но зачем Вы просите их повторять все эти слова?       Ягер улыбнулся, что-то дописывая в своей толстой тетради:       — Все они хорошо говорят на немецком и иностранцу, особенно русскому, будет легко затеряться среди местных, но некоторые слова без запинки и акцента может произнести лишь носитель.       — И Вы таким образом решили найти русского?       — Да, Тилике. Если я услышу жесткое произношение, например, слова «белка», то это, непременно, не немец.       Такая идея казалась сомнительной даже Ягеру, однако другого варианта у него не было. Спустя два дня опросов его внимание все же привлек один молодой человек — Гердт Дункле — лет двадцати пяти, который проговорил все слова правильно, кроме одного и с улыбкой сообщил, что его родители французы; он производил приятное впечатление наивного мальчишки, и Тилике даже с ним о чем-то посмеялся, однако волчье чутье Ягера выпускало когти, хоть он этого и не показал. И хоть видел он здесь и приезжих французов, и бельгийцев, испанцев и итальянцев, именно этот мальчишка вызвал странное нервное возбуждение у Ягера, который он не мог объяснить. Приятная теплая волна разлилась по его груди и венам, он понял, что «взял след». Контроль за этим Гердтом Дункле был установлен почти сразу после его ухода и, доверяя своим внутренним побуждениям, Ягер прекратил опрос.       — Не понимаю, — сказал Тилике, разрезая ножом поданный шницель, — если Вы его подозреваете, почему бы сразу не прийти к нему с обыском?       Ягер, сжалившийся над уставшим и голодным Тилике, отвел его в ближайший ресторан, скорее, похожий на кабак. Это место выглядело дешево, однако обрадованный Тилике возможным обедом, не настаивал на роскоши.       — Самый лучший способ быть обманутым — это считать, что ты перехитрил всех. — задумчиво ответил Ягер, смотря в окно за прохожими, — Пусть думает, что провел нас, а то спугнем.       Тилике понимающе кивнул, рассматривая его профиль и продолжил обед.

***

      — Ты думал провести меня, Гердт? — спокойно спросил Ягер, закрывая дверь его квартиры.       Ошеломленный Гердт с округлившимися глазами медленно поставил собранную сумку на пол и отступил на шаг. Ягер улыбнулся и включил свет.       — Даже не предложишь присесть старому другу? — невинно спросил он и, не дожидаясь ответа, прошел на кухню.       Ягер осмотрелся на не слишком дорогую обстановку и присел за стол, побледневший Гердт медленно опустился напротив него. Ягер молчал, внимательно рассматривая дрожащего Гердта, который не знал, куда деть глаза.       — Как же так вышло, что ты ходишь под русскими?       Герд облизнул сухие потрескавшиеся губы и тихо взмолился:       — Пожалуйста, Клаус… не убивай меня. Они… они меня заставили!       — Понимаю, понимаю… — кивнул Ягер, — сам русских предателей вербовал. А что они тебе пообещали?       Гердт молчал, и Ягер понял, что, видимо, причина его предательства весьма ничтожна; возможно, только деньги, подумалось ему и гадко осклабился.       — Не убивай меня, Клаус, — вновь жалостливо прошептал Гердт, — ведь наши отцы…       — Молчи! — свирепо оборвал его Ягер и почувствовал отвращение, — Я хочу знать, кто был твоим связным. Ивушкин?       — Я… я не помню, как его звали…       Ягер недовольно выдохнул, достал пистолет из кобуры и положил на стол перед Гердтом. Тот весь зарделся и задрожал.       — Я, правда, не помню! Как-то на «Н»…       — Николай? — подсказал Ягер, и Гердт быстро закивал, — Что он тебе сказал?       — Сказал, что… — помялся Гердт, — весь Восточный фронт займут и будут бомбить Москву…       Ягер нахмурился, сверля его грозным взглядом.       — Что за околесица? Что он сказал?!       Гердт выпрямился, в ту же секунду вскочил с места и побежал к выходу, однако Ягер среагировал быстрее, чем он смог открыть дверь, и пуля пробила его голень. Гердт с вымученным стоном повалился на пол, придерживая ногу, а Ягер медленно прошел к нему, направляя пистолет на него.       — Что он передал тебе? — строго спросил Ягер, присаживаясь на корточки рядом с Гердтом.       — Да пошел ты! — ядовито выплюнул он, придерживая раненую ногу.       — Я убью тебя, как собаку, чертов ублюдок! — и Ягер направил пистолет ему в лоб.       — Давай! Но я не боюсь! Фашистские сволочи и так вырезали мою семью, один я остался! Так что я не боюсь!       Ягер недоуменно рассматривал его корчащееся от боли — то ли от физической, то ли от моральной, Ягер не знал — лицо и не понимал, что чувствовал; он вмиг осознал, что перед ним лежал мальчишка, заливавшийся слезами от потери близких, жалкий и беспомощный, который содрогался не от страха перед ним, а от ненависти к нему.       — Ты предатель. — начал Ягер, продолжая смотреть на несчастного, — Ты предал свою страну.       — К черту вашу страну! Вы ее для себя и создали! И ждете, что вам будут прислуживать! Высшая арийская раса… — с издевкой бросил Гердт, — это вы — унтерменши, а не мы! Я люблю Германию, но она не любит меня.       Лицо Ягера исказила недовольная гримаса, его губы вытянулись в длинную линию, а глаза сверкнули синим пламенем.       — Ты смеешь оскорблять герра штандартенфюрера? — прошипел Ягер, чувствуя, как раздуваются ноздри.       — А ты теперь одних из них… Ты был хорошим человеком, Клаус, а стал арийским ублюдком!       Он зло растянулся в улыбке и встал, наставив пистолет на Гердта.       — Убьешь немца?       — Ты не немец, ты — русский радист.       И Ягер выстрелил.

***

      По сообщениям заместителей Ягера, герр оберфюрер уже знал, что русский радист замечен в Ордруфе и хотел было уготовить для Ягера очередной выговор, да не успел, он оповестил его об убитом радисте и найденном в его квартире передатчике, — Ягер опустил тот факт, что Гердт успел его сломать перед вторжением Ягера и, хоть он передал сломанный передатчик коммуникационной разведке, знал об неуспехе дела — и герр оберфюрер остался доволен. Тилике, коменданты и заместители восхитились проворному чутью Ягера, однако он сам считал эту операцию проваленной, ведь он так и не вышел на след Ивушкина. Чертов русский, думал он каждый раз перед сном. Разговор с Гердтом оставил неприятный осадок в его душе, однако Ягер старался не задумываться о жалком рыдании этого слабака; по мнению Ягера он заслуживал смерти, несмотря на уважение к его отцу и совместные детские воспоминания. Мы выросли и дороги разошлись, говорил про себя он, считая себя правым, и не понимал, почему в последнее время напивался до беспамятства.       В один из дней, когда все было спокойно, но поиски беглецов все еще продолжались и совершалось это для успокоения герра оберфюрера, Ягер позвонил домой; это решение было спонтанным и импульсивным, и он только после некоторых долгих гудков понял, что теперь трубку может взять не Ева…       — Дом семьи Ягеров. — послышался в трубке знакомый голос, и Ягер выдохнул.       — Привет, милая.       — Клаус! Как хорошо, что ты позвонил! Как ты, дорогой?       — Ничего, как ты? Довольна моим подарком?       — Со мной тоже все хорошо, а… что ты имеешь в виду? — Ева на секунду задумалась, но потом воскликнула, — А Анна?       — Ради бога не кричи! — вздохнул Ягер, — Верно, весь Берлин уже слышал!       Ева фыркнула и замолчала; Ягер улыбнулся, представив ее насупившееся лицо.       — Так… — он облизнул губы, — как она?       — Тебе интересно? — загадочно спросила Ева, и он услышал легкий смешок в трубке.       — Я только хочу узнать, справляется ли она?.. — слишком резко проговорил Ягер, откидываясь на стуле.       — Да, причем, прекрасно. Очень исполнительна и ответственна, правда…       — Что?       Ева помялась и вздохнула.       — Такая дикарка. Анна совсем не разговаривает и отвечает по необходимости. Я думала, раз мы с ней одного возраста, то сможем стать подругами, но… она очень замкнутая. Это все из-за тебя!       — Почему из-за меня? — Ягер внезапно почувствовал укол волнения в груди от чрезмерной прозорливости Евы и тягостно выдохнул.       — Ты хоть в зеркало смотришь? Один твой вид сведет в могилу, а как сказала Анна, она была твоей переводчицей и прислугой несколько месяцев, так что неудивительно, что эта бедная девочка так запугана!       Ягер замолчал, не желая принимать ее слова за правду; он знал про горячность Евы в суждениях, но порой они били слишком метко, однако Ягер также знал, что в ее понимании он виноват в большинстве бед и, как не пытался ее разуверить в этом, смирился. Если были бы живы родители, то они бы, по ее разумению, были виноваты во всем, рассуждал Ягер, когда думал об ее очередных выпадах.       — Так, значит, — начал он тоном штандартенфюрера, — все в порядке?       Ягер знал, что Ева в секунду уловила его перемену и подыграет ему — станет такой же холодной.       — Да. — она мгновение помолчала и добавила, — Счастливо.       Ева положила трубку.

***

      Ева положила трубку и прошла в столовую, где Анна раскладывала приборы. Она тяжело упала на стул и смотрела перед собой.       — Простите, фройляйн, позвольте накрывать обед? — тихо спросила Анна, сжимая в кулаках нежно-розовое платье.       Ева обернулась и устало окинула ее взглядом.       — Я просила Вас, Анна, называть меня Евой и говорить мне «ты».       — Простите, но как-то… — она облизнула губы, — неловко, Вы — фройляйн Ягер…       — Да, и, верно, ты решила, что я такая же, как и мой брат? — Ева усмехнулась, — Боже упаси, быть такой, как он!       Она резко откинулась на стуле, и ее губы растянулись в тонкую недовольную линию; Анна уже знала этот жест Ягеров — она злилась.       — Что-то случилось? — осторожно начала Анна.       Ева фыркнула.       — Он всегда мне звонит только для того, чтобы испортить настроение! И опять его поучающий тон, словно мне двенадцать! Словно он мне отец!       Анна терпеливо слушала; за такое короткое время она уже привыкла к вспыльчивому и беззлобному характеру своей новой хозяйки и поскольку Ева, несмотря на различие, оставалась сестрой Ягера, Анна умела подстраиваться под ее настроение.       — Возможно, вишневый пирог порадует Вас, фройляйн.       — Да! — оживилась Ева и забыла про обиду, — И апфельшорле!       Анна кивнула и ушла на кухню; Ева была очень податливой.

***

      Быть экономкой в своем же доме для Анны не представляло что-то тягостное, наоборот, она с удовольствием выполняла все обязанности. Изумление от вида своего имения прошло, как только она познакомилась с приветливой Евой, которая всегда что-то рядом щебетала своим тонким голоском. Сначала Анна даже не поняла, что она — Ягер, но потом, когда Еву что-то раздражило, она сразу в этом уверилась. Она помнила, как Ева залилась смехом, когда Анна назвала ее «фрау» и ее насмешливый и беззлобный ответ: «Я? Фрау Ягер? Боже упаси! Уж лучше всю жизнь в монастыре, чем быть женой моего брата! Он ведь такой скучный зануда!» Анне стало неловко, но Ева, поняв это, взяла ту под руку и повела в гостиную. Проходя по комнатам, которые когда-то принадлежали ее семье, она старательно сдерживала слезы и сжимала челюсти, чтобы не закричать во все горло. Анна считала это очередной насмешкой Ягера, дескать, на, посмотри, твой дом теперь мой; и могла бы она возненавидеть эту голубоглазую, импульсивную принцессу Ягер, которая распоряжалась и не ценила ничего в этом имении, да сил и причин не хватило. Анна смотрела на нее и видела одинокую и скучающую особу, которой можно было только позавидовать, но наблюдая ее томление, такое желание проходило. У нее было сотни красивых платьев, столько же туфель, головных уборов, несколько полок французского парфюма, нефритовые шкатулки с драгоценностями и черный «Майбах» с личным водителем, однако Еве, словно все это претило, и потому она ходила в одном и том же платье несколько дней, не пользовалась духами и любила пешие прогулки. Анна ожидала от нее брезгливого и презренного ягеровского взгляда, однако обнаружила лишь благодушие и открытость.       — Клаус сказал, что Вы русская… — как-то сказала Ева, когда Анна готовила чай.       У нее подкосились колени, и Анна понимала, что, возможно, это последний раз хорошего обращения с ней и все из-за происхождения. Она могла бы соврать, однако считала низким и постыдным прятать свою национальность.       — Да, фройляйн. — ответила Анна и подала чай.       Она боялась взглянуть на нее и думала, что та смотрит испытующе, как и ее брат, однако услышала лишь, как Ева помешала ложкой чай и отпила.       — Не беспокойтесь, Анна, я без предрассудков. Откуда Вы, кто Вы, чьи Ваши родители — все едино.       И Анна выдохнула. Ева была совершенной противоположностью своего брата, кроме некоторых привычек, которые она сама не замечала: когда злилась, она так же растягивала губы, облизывалась, когда ей что-то нравилось и не стеснялась в выражениях. Анна помнила ее восторг и любопытство, когда узнала об ее возрасте, ведь «мне с Вами будет не скучно, а то эти престарелые экономки только и делают, что поучают, а мне Клауса хватает!» Нелюдимость и застенчивость Анны Ева потихоньку побеждала и хоть делала это очень смело и бурно, все же знала, когда остановиться: например, когда Ева сделала безболезненное замечание Анне по поводу ее синего пиджака и юбки, то предложила свои платье, «любое, какое захотите», однако, видя ее робость и неловкость, отступила.       Анне было легко поладить с Евой — слушать ее болтовню обо всем и обо всех и кивать. Порой Анне даже казалось, что ей стоило бы пойти в разведку, ибо столько подробностей об одном человеке, даже бы «наушник» не сумел добыть. Анна была благодарна Еве за эти ненужные, пустые разговоры ни о чем, ведь она не спрашивала ее о семье, войне и отношениях с Ягером, словно этого не было, и они знали друг друга всю жизнь. И Анна, впрямь, поверила ей: комнаты имения не приносили ей больше боли, лишь какое-то странное чувство спокойствия, словно она всегда жила здесь; чувство несправедливости и обделенности больше не осталось в ее сердце, и Анна привыкала к размеренной жизни, несмотря на разъедающий ее сердце единственный вопрос каждую ночь.       Отчего-то Анна переживала странную необходимость в заботе об Еве, как о ребенке, хотя, по разумению Анны, та действительно была таковым: капризничала, поражала своей непосредственностью и всегда была чем-то воодушевлена.       — Как чем? — удивлялась она, когда Анна решилась спросить, — Разумеется Вами, Анна! Я так рада, что Вы здесь! И Вы не сварливая старуха-экономка и хоть мне жаль покойную Маргарет, мне с ней было ужасно скучно! А мы с Вами можем быть подругами! У меня они, конечно, были, но одни — вышли замуж и родили детей, а другие — обсуждают политику и восхваляют Рейх, дабы на них хотя бы кто-то из мужчин обратил внимание! Какая нелепость!       Анна изумилась ее открытости в очередной раз, хоть, как могла, старалась привыкать, но, как считала Анна, если Ева была откровенной, то наверняка ценила откровенность других.       — Простите, фройляйн, но боюсь, что из меня выйдет негодная подруга, да и Ваш брат…       — Не беспокойтесь! Он ничего Вам не сделает, уж я-то этого не допущу! Но… — Ева приблизилась к ней, смущаясь, — прошу, не бойтесь меня. Вы так меня сторонитесь, что я, право, не знаю, что и думать… Я Вас утомляю? Если это так, скажите, я не буду больше много болтать. Признаюсь, это мой грех.       Анна, не удержавшись, улыбнулась. Непосредственность и открытость Евы победили ее.       — Ну что Вы, фройляйн. Я рада беседовать с Вами.       И Ева счастливо улыбнулась, словно только этого в жизни и желала.

***

      Анна наизусть выучила распорядок и предпочтения Евы; порой ей даже казалось, что она может читать ее мысли, особенно, когда Еве хотелось очередного пирога. И просила она так всегда незатейливо, просто и смущенно, словно Анна была не у нее в услужении, а дорогим гостем, который уже с утра утомился. Анна пекла пироги, убирала три этажа имения, следила за посещениями садовника, иногда сама ухаживала за садом, если ей что-то не нравилось, помогала выбрать Еве наряд на очередной званый ужин, на котором, как Анна уже знала, она пробудет недолго и вернется домой голодной. Днем у нее было много забот, которые ей были в удовольствие, ведь за любым занятием она могла не думать… однако ночью размышления холодной пронзающей стрелой впивались в ее виски и не отпускали до самого утра. Она думала обо всем: о Геппнере и своей сбывшейся мести, о которой она не жалела, об Ягере и его парадоксальных поступках, — то хочет убить, то сам же спасает — Анна не желала анализировать это, ведь понимала, что никогда не поймет мотив этого безумца — увидев его глаза в карцере, она в этом уверилась. Воспоминания об отце с каждым днем притуплялись и оставляли за собой лишь безысходную грусть, которая больше не вызывала у нее слез. Анна отдавала должное не только заботам об имении, но и Еве, которая занимала ее своими обсуждениями; к ее удивлению, с Евой у нее было немало общего: любовь к Паустовскому и Диккенсу, предпочтение излишеству простоте и страсть к романсам Шуберта. По вечерам Ева любила ставить пластинки «Немецкого реквиема» и «Альфонсо и Эстреллы» в библиотеке, пока Анна прибиралась и как бы невзначай говорить:       — До чего прекрасен Шуберт.       Ева знала, что Анна улыбалась, и она улыбалась в ответ, ведь добивалась, чего хотела. Как Ева и загадывала, Анна стала ей подругой и перестала стесняться что-либо спрашивать; еще немного и перестанет называть меня фройляйн, думалось ей, когда Анна приходила в столовую с испеченным печеньем. Сегодня утро выдалось чудесным: мягкое солнце светило в окна, а свежий ветер напоминал о скором лете. Ева улыбнулась еще шире, когда заметила, что Анна присаживается вместе с ней позавтракать, а не сбегает на кухню, как было поначалу. Поутру они разговаривали о чем-то отвлеченном, Ева любила делиться с ней своими сновидениями, порой даже неприличными, Анна смущалась, а потом они обе заливались смехом. Сегодня под конец завтрака Ева оповестила Анну о «вынужденном визите к фрау Бродбек».       — Почему вынужденном? — спросила Анна, когда убирала чашки с кофе.       — Потому что эта фрау Бродбек — ворчливая старуха с нереализованными иллюзиями, которая только и делает что кряхтит, а я должна сидеть с ней, слушать нелепые рассказы о ее молодости и улыбаться, потому что она когда-то была нашей соседкой в Мюнхене.       — И как долго это продлится?       — Не знаю, Анна, — Ева пожала плечами, — но, верно, до обеда, пока у фрау Бродбек не иссякнут истории о ее молодости.       Анна улыбнулась, а Ева продолжила:       — Право, Анна, мне жаль, что я оставляю Вас здесь одну. Но я бы все же не позвала Вас с собой из-за единственного человеколюбия.       — Не беспокойтесь, фройляйн. Мне найдется чем заняться. Сегодня я должна встретиться герром Ферстнером… — продолжала Анна, пока не заметила заинтригованный взгляд Евы и добавила, — он порекомендует рабочих для утепления крыши.       — Герр Ферстнер? — улыбнулась она, — Это ведь тот, кто привез Вас сюда?       Анна кивнула, и Ева вновь загадочно улыбнулась.       — Вы с ним уже несколько раз в неделю встречаетесь, Анна.       Она вздохнула и отчего-то смутилась.       — Он ходит в ту же пекарню, что и я, фройляйн, поэтому иногда мы с ним встречаемся, но это случайно.       — Понимаю. Вам не за что оправдываться, Анна. Я буду только рада, если Вы обретете счастье. — Ева грустно потупила взгляд, — Хоть кто-то.       К полудню Анна уже освободилась: сходила к молочнику, приняла садовника, встретилась герром Ферстнер, который ей показался радостнее, чем обычно, хоть и причину он толком не назвал, договорилась о встрече с рабочими на следующей недели и, прикупив еще муки и яблок, отправилась домой. Ева захотела яблочного пирога и, вспомнив, какими глазами она на нее смотрела, Анна не смогла ей отказать, хотя она бы и так не отказала. К обеду Анна уже достала пирог из духовки и выключила плиту с томящимся на ней руладеном; взглянув на часы, она ощутила странное волнение, ведь Ева всегда предупреждала по телефону, если задержится, однако спустя мгновение раздался звонок в дверь, и Анна, выдохнув, поспешила открыть. Волна горячего беспокойства внезапно охватила ее, словно она вновь находилась в лагере. Перед ней стоял Ягер.