По следу «Пантеры»

      Анна уже успела изучить характер Ягера и знала, что в случае ее экивоков и нелепых отговорок, он не станет настаивать из-за гордости; так и случилось, и он с разочарованной улыбкой отпустил ее. Выдохнув, и, забрав с собой поднос, Анна ушла на кухню и подумала об Еве. Ее ночное рандеву должно было закончиться к полуночи, однако, зная страстный характер Ягеров, засомневалась. Довольная Ева пришла к рассвету и застала Анну в столовой, которая так и не смогла сомкнуть глаз. Первое, что Анне хотелось — отчитать ее за опоздание, да не смогла, видя счастливое выражение на ее лице.       — Он спит? — прошептала Ева, присаживаясь рядом с Анной.       Она устало кивнула и потерла глаза.       — Почему так долго?       Ева медленно потянулась и развалилась на стуле, радостно улыбаясь.       — Простите, Анна, что не пришла в срок, но…       Анна, заразившись ее настроением, улыбнулась в ответ.       — Можете не объяснять. Только скажите, все хорошо?       — Разумеется! — воскликнула она, но быстро стихла, косясь на лестницу, и шепотом продолжила, поддавшись вперед, — Я и не думала, что спустя столько лет все будет так, как раньше. Он все такой же, каким я его запомнила…       Анна, с трудом подавив зевок, улыбнулась и привстала.       — Пойдемте, фройляйн. Вы устали.       Ева тоже встала и позволила Анне уложить себя в кровать. У нее совершенно не было сил, поэтому с удовольствием приняла предложение Анны помочь ей раздеться. Она взбила подушки, уложила Еву, пока та продолжала пребывать в своих грезах, изредка блаженно улыбаясь. Анна выключила лампу, и Ева заговорила:       — Анна, прошу, останьтесь со мной.       Она невольно вспомнила Ягера этой ночью, еще раз отмечая их удивительное сходство.       — Вам страшно, фройляйн?       — Нет, но… мне хочется с кем-то поговорить, поделиться. Прошу, останьтесь.       Если у Анны хватило сил отказать Ягеру, то его сестре — нет. Она присела на край кровати, и Ева молча, разглядывала ее в блеклом свете, который просачивался из задернутых штор.       — Верно, Вам там неудобно… — робко начала Ева и отодвинулась, освобождая место, — ложитесь.       Анна удивленно вскинула брови и чуть улыбнулась.       — Благодарю, фройляйн, но…       — Это ничего, то есть я хотела сказать, что мне не важна субординация. Пожалуйста.       Анна не могла выдержать ее милого, вопрошающего взгляда и неуверенно легла рядом. Ева была в высшей степени довольна и, подперев рукой голову, рассматривала ее профиль.       — Знаете, если бы у меня был выбор, то я бы хотела иметь сестру, нежели брата.       Анна улыбнулась и вспомнила вчерашний разговор с Ягером.       — А Вам бы хотелось замуж? — любопытно улыбнулась Ева.       — Нет, фройляйн.       — Как? Разве не все женщины этого хотят? Я, например, очень хочу. — она вновь мечтательно улыбнулась, — Быть женой, родить детей…       — А я хотела стать хирургом.       — Хирургом? — изумилась Ева, — но это же… тяжело!       Анна улыбнулась и повернулась, Ева продолжила:       — Я считаю, что хирургия, безусловно, дело благородное, но не женское. Там ведь кровь…       — Я уже на втором курсе спокойно реагировала на внутренности в банке.       — Боже… — ее лицо исказилось от отвращение, — Так, значит, Вы учились в медицинском университете?       — Недоучилась. Остался последний курс.       — О, так это очень хорошо! — вновь улыбнулась Ева, — то есть, не то, что Вы недоучились, а то, что Вы — врач. Будущий врач. Но я не понимаю, что Вы делали в лагере? Вас же должны были беречь в госпитале… С Вами хорошо обращались?       Анна вздохнула, и Ева закатила глаза.       — Да как же так?! Разве врачам, тем более военным, не полагается привилегированное положение?       Анна благодушно замотала головой, понимая, как представления Евы далеки от действительности и отчего-то только порадовалась этому. Она в раздражении откинулась на подушках и вытянулась.       — Вы совсем не устали, фройляйн?       — Нет. — ответила Ева и зевнула.       Она больше ничего не сказала, лишь задумчиво глядела в потолок и ее лицо стало напряженным. Уже зная, что Еве необходимо внимание, словно ребенку, Анна тихонько спросила:       — Вас что-то тревожит, фройляйн?       Ева сразу же обернулась и в ее глазах загорелся тусклый огонек тревоги.       — Да, Анна. Я… я хотела сказать…       Ева вновь замолчала и нервно покусывала губу, о чем-то раздумывая. Анна мягко прикоснулась к ее плечу и нежно сказала:       — Вы можете мне рассказать, фройляйн. Все хорошо.       Ева улыбнулась и ее выражение стало совсем уж детским. Она как-то виновато взглянула на нее, вздохнув.       — Право, я понимаю, что Вам ни к чему это слушать. У Вас у самой наверняка дум хватает, но… мне, правда, не с кем больше поделиться. Если бы была жива мама…       Анна опустила глаза, не чувствуя ничего, кроме сострадания к этому потерянному ребенку и сейчас, глядя на Еву, вспомнила, где уже видела этот потухший взгляд.       — Мне жаль, что Вы потеряли ее… — хрипло ответила Анна, мягко прикоснувшись к ее щеке, — я тоже ее потеряла.       Ева взглянула на нее и, не выдержав, прижалась к ней, и заплакала. Она ласково поглаживала ее по черным волосам, обнимая в ответ, и вспомнила о своей маме. Впервые воспоминания о ней не принесли Анне боли и горечи, что разъедало бы ее сердце последующий день; сегодня ей было легче.       Спустя несколько часов разговоров с Евой, Анна перестала чувствовать усталость и сонливость; их беседы не были занимательны для чужих ушей, они болтали совсем ни о чем: о бытовых вещах, сегодняшнем ночном рандеву Евы, отношениях в семье, своих переживаниях. Анна отметила, что впервые не стесняется делиться своими чувствами с кем-то, хотя с Евой все казалось так легко, словно разговариваешь с ребенком. Ева не хотела спать, однако ее глаза все же потихоньку закрывались, и Анна, не став мучать, накрыла ее одеялом. У самой двери она услышала ее шепот:       — Спасибо… что были со мной.       — Пожалуйста, фройляйн.       Ева улыбнулась, и Анна вышла.

***

      Ягер вышел к завтраку совсем разбитым, словно не спал всю ночь. Анна, бывавшая сконфуженной ситуацией с ним, знала, как себя вести, однако сегодня не могла успокоить нервы.       — Где Ева? — вяло спросил он, когда сел за стол.       Анна подала чашку кофе и тарелку с яблочным пирогом, стараясь не смотреть на него, однако знала, что Ягер вновь испепеляет ее взглядом. Это случалось настолько часто, что ей бы пора было уже привыкнуть, однако его пронзающий синий взгляд по сей день кидал ее в дрожь.       — Спит, герр штандартенфюрер.       Ягер закатил глаза, и Анна отметила еще одно невероятное сходство с Евой.       — В котором часу она вернулась?       — Около десяти вечера, герр штандартенфюрер. — облизнув губы, ответила она.       От его непрестанного внимания это не ускользнуло, и Ягер глубоко вздохнул. Анна поспешила отойти и услышала его усталый голос:       — Она злится?       Взяв небольшой молочник, Анна подошла к Ягеру и добавила в его кофе сливок. Он с благоговением наблюдал за ней, уже не сопротивляясь ее влиянию.       — Не думаю, герр штандартенфюрер.       Ягер прослушал, только наблюдая за ее профилем и шеей; он невольно скрипнул зубами и отвлекся на кофе. Анна лила медленно, осторожно, и он, видя ее тонкие пальцы, изящную кисть, на которой виднелся шрам, вновь почувствовал странное побуждение поцеловать его. Однако лишь прикоснулся к ее пальцам, которые удерживали молочник, и Анна слишком резко отдернула руку, что капля сливок пролилась на пол. Она кивнула, совсем не понимая зачем, и поспешила уйти на кухню.

***

      После работы в министерстве Ягер как никогда хотел домой и потому часто поторапливал водителя. Он чувствовал и дрожь, и нервное возбуждение, и страх, переплетающейся со злостью; единственное, что он хотел — приехать домой и разнести его.       — Ева! — яростно крикнул рассвирепевший Ягер, когда влетел в дом.       Перепуганная Анна вышла из кухни, протирая тарелку, и непонимающе взглянула на него. Спустя мгновение на лестнице появилась спокойная Ева, которая равнодушно окинула разозлившегося брата взглядом, и прошла на первый этаж. При виде ее Ягер затрясся, чувствуя небывалую волну ярости.       — Полагаю, — осторожно начала она, — ты уже знаешь.       — Какого черта Тилике просит у меня твоей руки! — закричал Ягер.       Ева, стараясь сохранять самообладание, выпрямилась и ответила:       — Мы любим друг друга и хотим пожениться. И я надеюсь ты не будешь этому препятствовать.       Он на секунду осекся, изумленно рассматривая ее, и выдавил нервный смешок.       — Что?.. Ты с ним? — он засмеялся в голос, — С моим адъютантом?       — И что в этом такого?       Ягер продолжил смеяться, замечая осуждающий взгляд сестры.       — Он же… он — нищий! Что он может тебе дать?! И, Боже, какое будет посмешище, если дочь председателя Счетной палаты Берлина выйдет замуж за… адъютанта!       Ева, сдерживаясь, глубоко дышала, пытаясь не заплакать, но предпочла слезам ответный гнев.       — Мне плевать, кто он, Клаус! Если ты не дашь своего согласия, я все равно выйду за него замуж!       — Только через мой труп! — яростно прошипел он, — Ты не выйдешь за него! Разговор окончен!       — Мне все равно, что ты думаешь, — махнула рукой Ева, вытирая со щек непрошенные слезы, — я выйду за него, и ты больше меня не увидишь!       Ягеру хотелось закричать во весь голос; он покраснел, а глаза потемнели от злости и обиды, и он в нетерпении сбросил со стола вазу с цветами.       — Только посмей! — сорвался Ягер, — И я убью его на твоих же глазах!       Ева прикрыла рот ладонью и тихо заплакала.       — Почему тебе так сложно позволить мне быть счастливой?!       — Потому что я знаю, что для тебя лучше! И это не Тилике! Ты думаешь, он сделает тебя счастливой? Нет, дорогая! Ты привыкла к своей привычной, богатой жизни, которую он дать тебе не сможет, а работать ты не умеешь! А потом, когда твои чувства притупятся, ты поймешь, что совершила ошибку, но будет уже поздно!       — Плевать! Плевать, где жить и как, только без тебя! Мне невыносимо с тобой, Клаус! Ты никого в жизни не любишь, кроме своего железного креста! Хорошо, что родители не дожили и не видят тебя таким мерзким!       Ягер мог вынести любой оскорбительный монолог Евы, но не этот; он сам не понял, как подлетел к ней и ударил по лицу, а потом разглядел ее обиженные, слезившиеся глаза, как тогда, на похоронах родителей.       — Кто ты такой? — отрешенно прошептала она, — Ты — не мой брат.       Ягер хотел что-то сказать, но не смог даже выдохнуть, настолько у него внутри все замерло. Ева в последний раз посмотрела на него и убежала в свою комнату. Ягеру потребовалось пару секунд, чтобы осознать и возненавидеть себя; в мгновение он почувствовал всю боль, что чувствовала Ева и его охватили паника и стыд. Он бы сейчас мог влететь в ее комнату и заобнимать до смерти, как делал в детстве, но только знал обидчивый нрав сестры, а потому решил выждать. Анна подошла к лестнице и остановилась рядом с ним.       — Я позабочусь о ней.       Ягер взглянул на нее пустым взглядом и кивнул. Сейчас ему больше всего хотелось исчезнуть.

***

      Ева не могла успокоиться, несмотря на утешения Анны, которые ей были необходимы. Она плакала так надрывно, словно Ягер воплотил свою угрозу — убил Тилике.       — Простите, Анна, — всхлипывала она, — но я плачу не из-за пощечины, совсем нет… Я плачу по нему. По Клаусу. Я оплакиваю моего настоящего брата, который был всегда внимателен и ласков со мной, а сейчас есть только этот…       Анна бережно вытерла слезы с ее лица, и Ева упала в ее объятия.       — Он никогда не был таким… — продолжала она, тяжело дыша, — даже после смерти родителей, он все еще оставался собой, а теперь… Он — чудовище.       Анна поглаживала ее по волосам, нашептывая что-то успокаивающее, пока Ева продолжала биться в истерике.       — Почему он стал таким? — спросила она, когда слезы на ее щеках высохли, — Это все из-за войны.       Анна обнимала ее, чувствуя жалость к обоим. По ее мнению, не было ни правых, ни виноватых, каждый отстаивал свое, однако Анна искренне удивлялась, что Ева не понимает истинную причину поведения Ягера.       — Он боится Вас потерять, фройляйн. — объяснила она, продолжая поглаживать ее по волосам, — Это нормально. Он боится, что на его место придет кто-то другой, поэтому как может борется за Вас.       Ева высвободилась из ее объятий и непонимающе взглянула на нее.       — Но я не его собственность! Я хочу свою семью! Разве он этого не понимает?!       — Да, фройляйн, не понимает. — Анна протянула руку и нежно убрала черную прядь с ее раскрасневшегося лица, — Очень трудно менять устоявшийся порядок. Он думает, что, отпустив Вас замуж, навсегда потеряет, а он уже потерял родителей.       Ева поджала губы и не ответила.       — Позвольте откровенность, фройляйн. — улыбнулась Анна, взяв ее за плечо.       — Пожалуйста.       — Вы оба такие эгоисты.       — Это он эгоист, а не я! — возмущенно завопила Ева, обиженно косясь на нее.       — Вы оба. — мягко настояла Анна, — Поверьте, он хочет, чтобы Вы были счастливы…       — Нет, он хочет, чтобы я была под его контролем!       — Под контролем всегда подразумевается безопасность. Он воевал и это, разумеется, изменило его.       — Мне все равно. Я убегу из дома, и Клаус меня больше не увидит!       — Вы сделаете больно не только ему, но и себе, фройляйн. Не лучше ли уладить?       — Уладить?! — вскипела Ева, оправившись от обиды, — Как с ним можно что-либо уладить?! Когда он поднял руку на меня! На свою сестру!       — Это действительно ужасно, — размеренно начала Анна, — но я не думаю, что он сделал это, чтобы намеренно обидеть Вас…       — А зачем же он это сделал?!       — От бессилия и обиды, фройляйн. Я заметила, что Вы весьма ранимы и смею предположить, что и Ваш брат — тоже.       — Он? Раним? Нет. — отмахнулась Ева, — Вы видели его «Пантеру»? Так он такой же! Танковая броня, а не человек.       Анна улыбнулась.       — Я хочу, чтобы Вы не действовали сгоряча, фройляйн. Я думаю, что проявив к нему немного терпения, Вы только выиграете.       Ева насупилась в раздумьях и отвернулась. Предложение Анны ей казалось несуразным, все же они говорили об Ягере, а с ним, проявляя терпение, выходило только во вред, хотя Ева, не желая признаваться, так никогда не делала. Заметив ее колебания, Анна добавила:       — В любом случае, Вы всегда можете сбежать. По крайней мере, Ваша совесть будет чиста, и Вы сможете во всем обвинить его.       Такой ответ Еве понравился, и она решила все же попробовать. Она знала, что Ягер вернется только к вечеру и наверняка пьяным, однако после слов Анны чувствовала необычайное желание выяснить с братом отношения. Несмотря на смертельную обиду, что он нанес ей сегодня, Ева неутолимо тосковала по нему и именно сейчас, когда, просидев в гостиной в ожидании его, раздумывала над всеми сложившимися обстоятельствами. Ягер пришел к полуночи, однако Ева, находясь в нервном возбуждении, не хотела спать. Увидев ее, его лицо помрачнело, а глаза невольно опустились.       — Прости, милая. — хрипло сказал он, осторожно проходя к ней.       Хоть Ева и желала его увидеть, сейчас вновь почувствовала всю боль и обиду, которые, как она думала, уже пережила.       — Я хочу поговорить, Клаус. — серьезно ответила она, подавляя подступающий ком.       Он виновато кивнул и сел на диван рядом с ней. Ева молчала, но, собравшись смелости, начала:       — Я знаю, что ты сделал это… не со зла, верно?       Ягер вновь кивнул и хотел прервать, чтобы извиниться и обнять, однако не решился гасить ее порыв. Он не помнил, чтобы Ева хоть раз шла на мировую, всегда это делал только он, даже если неправа была она.       — Мне… мне жаль, что ты стал таким, Клаус. — она взглянул на него, — Совсем другим человеком, словно я тебя не знаю. Это не ты.       — Иногда мне кажется, что я сам себя не знаю, милая. — мрачно отозвался Ягер, смотря на свои сапоги.       — Сначала я думала, — продолжала Ева, — что это все из-за войны, что ты изменился поэтому, но, когда увидела Хайна, который тоже воевал, поняла, что все дело в твоем железном кресте.       Ягер недоуменно посмотрел на нее, а она продолжила.       — Да, Клаус, именно поэтому. Когда ты был гауптштурмфюрером все было по-другому, а сейчас… Ты — штандартенфюрер, даже со мной.       — Я очень долго к этому шел, Ева. Это звание стало смыслом моей жизни…       — И больше в твоей жизни ничего нет. — твердо осадила она, разглядывая его щеку, оплетенную шрамами, — Я знаю, ты повидал многое на своем пути, но ты не знаешь ничего хорошего. У тебя есть только твое звание на войне, а что будет, когда она закончится?       Ягер хотел что-то сказать, однако мысль одна за другой ускользали от него и крыть ему было нечем.       — Я думал, у меня есть ты, но, как оказалось, я — самое худшее, что с тобой случилось… — обиженно закончил он, хотя изо всех сил старался выказать равнодушие.       — Клаус, ты не потеряешь меня. Ты навсегда останешься моим братом и если я полюблю кого-то еще, это не значит, что я больше не люблю тебя.       Ягер задумался и отвернулся. Он признавал правоту сестры, однако чувства не хотели подчиняться разуму. Понимание того, что ее больше не будет в их доме наводили на него ужас и тоску, от которых у него холодело все внутри. Потенциальная возможность одиночества угнетало его, однако больше сопротивляться этому он не мог.       — Меня могут вызвать на фронт в любой момент и я, возможно, не вернусь оттуда, — он нервно облизнул губы, — я знаю, что, умирая, буду думать о тебе… Я не хочу, чтобы ты ненавидела меня. Прости меня, Ева…       Она опустила голову ему на плечо и почувствовала запах его одеколона.       — Давай будем дружны, дорогой. И не будем больше ссориться. — Ева улыбнулась, смотря в его голубые, такие же, как и у нее, глаза, — Дай свое благословение, прошу.       Ягер сглотнул, растягивая губы в тонкую линию.       — Что ты в нем нашла?       — Себя, Клаус. Себя.       — А где Вы будете жить?       — У него домик в Нюрнберге. Помнишь, ты там учился?       Он кивнул, убеждая себя в правильности своего выбора.       — Твое место всю жизнь было рядом со мной, но теперь пора тебя отпустить… — он с силой зажал веки, чтобы слезы не упали на его щеки, и мягко поцеловал ее в лоб.

***

      Ягер все еще сомневался по поводу своего решения, однако, видя радостную Еву, его сомнения растворялись. Он считал, что станет неистово злиться на Тилике, но искренний и влюбленный взгляд адъютанта покорили даже его. Когда Ягер уверился в подлинных чувствах Тилике к Еве, то его до сих бушующее сердце наконец успокоилось. И все же их разность социального положения коробило Ягера; он представлял для Евы более выгодную партию, однако, всякий раз начиная разговор об этом, неистово жалел, ведь она учиняла ему жестокую трепку. В конце концов, ему пришлось смириться. Ева захотела скромное венчание, только для самых близких и как можно скорее.       — К чему спешка? — спросил Ягер, когда она озвучила сроки, — Или боишься, что Тилике опомнится и сбежит?       — Очень остроумно, Клаус!       Ева была рада, что у нее есть Анна, которая помогала все организовать, выбрать и подбодрить, ведь, несмотря на радость, Еву все же одолевал мандраж.       — Не беспокойтесь, фройляйн. Со всеми такое бывает. — говорила Анна и Еве становилось легче.       Венчание прошло в старой церквушке под Берлином, где венчались родители Ягеров. И когда Ягер увидел ее скромное и унылое убранство принялся критиковать местные власти за невнимание к старинной достопримечательности, а потом вспомнил времена Вильгельма Третьего, при котором была построена эта церковь и начал свой уничижительный монолог о недостатках прусской архитектуры, пока Ева наконец не осадила его. Венчание прошло спокойно, если бы не ворчание Ягера по поводу всего, что он видел в церкви. Гостей было немного, как и хотела Ева, лишь самые близкие: отец Тилике, несколько соседей и фрау Бродбек — как же без нее, подумал Ягер. Чтобы не выказывать своей грусти, по прибытию в имение Ягер налег на коньяк; как бы не было ему больно отдавать Еву, он понимал, что с Тилике она счастлива, а ради улыбки сестры он был готов на все. Поступать правильно и неэгоистично было невероятно сложно для его сердца, которое уже выло от будущего одиночества. Ягер видел вопрошающий взгляд сестры, которая надеялась на очередной свадебный подарок в виде Анны, однако он пресекал любые поползновения в ее сторону и с особым усердием отвоевывал свое право. В конце концов, Ева сдалась и немного погрустнела от будущей разлуки, однако Ягер не мог пойти на такую жертву; если он скрепя сердце отпустил Еву под венец, соглашаясь на расставание с ней, то Анна была последним ополотом его спокойствия, а потому воевал за нее, как в танковом бою.       День выдался тяжелым и суматошным: гости, обед, поздравления. Тилике и Ева остались на последнюю ночь в имении, и Ягера укололо жестокое осознание, что завтра Евы здесь уже не будет… Прихватив с собой графин с коньяком, он ушел в свою комнату горевать о своем одиночестве. На следующий день, поутру, Ева и Тилике уехали в Нюрнберг, а Ягер хоть и хотел погрустить, но времени на это не нашел — нужно было ехать в министерство. Из-за отсутствия Евы Анне стало нечем заняться по утрам и потому все ее внимание было посвящено единственному хозяину: она перегладила все его рубашки, начистила сапоги, щеткой смахнула пыль с кителя и делала все, чтобы не задерживаться с ним наедине дольше, чем на несколько минут. Без Евы их напряженное общение стало почти осязаемым, однако оба игнорировали неловкость, иногда перекидываясь парой фраз. Так они просуществовали месяц, пока Ягеру не позвонили с известием — его отправляют на фронт в Сталинград. Приняв приказ, он перезвонил Тилике и велел собираться. Он обрадовался выдавшейся возможности вновь сесть в «Пантеру», ибо размеренная жизнь начала его нервировать; бедная Ева, подумалось ему, она ведь с ума сойдет, пока будет ждать писем с фронта… Ягер подумал о себе, и о том, что от него никто не будет ждать писем; его это одновременно и обрадовало, и огорчило, поскольку его смерть расстроит только Еву и этого для него было достаточно. Он с сожалением подумал об Анне, понимая, что никак не смог поменять их отношения, однако сейчас, разумно рассуждая, он мог только порадоваться этому. На вечер у них был назначен поезд, и Ягер договорился встретиться с Тилике на перроне; уже собрав свои вещи, он не знал чем заняться и от скуки захотел выпить. Он вспомнил, что забыл пополнить бар и прошел в столовую, где всегда был коньяк. Ягер с удовольствием выпил, понимая, что, возможно, это в последний раз. На кухне было совсем тихо и, прислушавшись, он уловил тиканье часов и бульканье на плите. Как он и предполагал, на кухне была Анна, что-то помешивая на сковороде; она не услышала его легкой поступи, да и он не хотел быть замеченным, однако она все же обернулась и ахнула.       — Герр штандартенфюрер? Что-то случилось?       Ягер вздохнул и облокотился на дверь.       — Нет, Анна.       — Вам что-нибудь нужно?       Он засмеялся про себя, однако лишь задумчиво помотал головой. Ягер медленно прошел и присел на стул, разглядывая ее. Она не знала, куда себя деть или придумать какой-либо предлог, чтобы скрыться, однако не могла из-за готовящегося мяса на плите.       — Сегодня я уезжаю, Анна. — равнодушно объявил он, сам не понимая зачем.       Как будто ей не все равно, подумал он и взглянул на нее. Вновь опущенная голова и вжатые плечи, Ягер закатил глаза.       — Помочь Вам собрать вещи, герр штандартенфюрер?       — Нет, я уже сделал это.       Они молчали, и Ягер осознал свою ничтожность как мужчины, ведь он не смог даже завести приятельские отношения с ней и сейчас они молчат, совсем как чужаки. А, может, это к лучшему, рассуждал Ягер, вскользь глядя на нее.       — Почему-то незнакомцам открываться легче всего, Вы так не считаете, Анна?       Она задумалась на секунду и ответила:       — Не знаю, герр штандартенфюрер.       — Мы с Вами как незнакомцы, не правда ли? Я думаю, да. Знаете, я заметил, что Вам порой нечего мне ответить, ну так совсем не отвечайте, так даже лучше. Как-то честнее. — он посмотрел на нее, поймав ее взгляд, и продолжил, — Сегодня, возможно, я вижу Вас в последний раз, поэтому мне нечего скрывать. Сейчас я могу на секунду забыть, что я — штандартенфюрер, а Вы — русская и поблагодарить Вас.       Анна с напряженным вниманием следила за каждым его жестом, а он смотрел куда-то перед собой, о чем-то раздумывая.       — За что? — наконец спросила она, не спуская с него глаз.       Ягер улыбнулся.       — Как же? Вы дважды спасли мне жизнь и… проявили милосердие.       Анна вспомнила их первую встречу, когда он избитый и привязанный к дубу умирал от жажды. Ей показалось, словно это происходило совсем не с ней, словно ее той не существовало вовсе; как бы она ни сопротивлялась воспоминания огромной волной накрыли ее, и ее лицо помрачнело.       — Я знаю, Вы презираете меня…       — Нет, это не так.       Ягер взглянул на нее и увидел тоскливые карие глаза; очередной импульс к ней пронзил его сердце, и, как ему показалось, это заметила Анна.       — Спасибо, Вам, за все.       Она кивнула и ничего не ответила. Ягер заметил, что она не отвела взгляд и впервые глядела на него открыто, он улыбнулся.       — Если со мной что-то случится, прошу, позаботьтесь об Еве.       — Да, герр штандартенфюрер.       — Знаете, — он тихо засмеялся, — мне будет не хватать Вас на поле боя. Кто же из меня пули вытащит…       Анна слегка улыбнулась, но выражение ее глаз оставалось прежним — потухшим и тусклым. Понимая, что разговор тяготит ее, Ягер решил не мучить и встал.       — Герр штандартенфюрер. — позвала Анна, когда он хотел уйти.       Ягер обернулся, и она подошла к нему, попутно снимая с себя черную веревочку, которую он раньше не видел.       — Возьмите. — она протянула ему деревянный крестик.       Ягер недоуменно взглянул на нее, а она пояснила:       — В той церкви, где венчалась фройляйн Ева, священник искал заблудшую душу и протянул мне этот крестик, чтобы он защитил меня. Возьмите его, — Анна вложила крестик в его руку, — Вам он нужнее.       Ягер долго и вдумчиво наблюдал за ней, сжимая крестик в руке, и мягко улыбнулся. Анна взглянула на него и одними губами прошептала:       — Все будет хорошо.