По следу «Пантеры»

      После отъезда Ягера Анне стало легче. Хоть и бесполезные скитания по дому в поисках неотложной работы изматывали, у нее впервые за такое долгое время появилась возможность подумать. Понимая, что природная склонность к анализу, лишь усугубят переживания, Анна взглянула на все сложившиеся обстоятельства свысока и удивилась их невероятным стечением: вновь оказаться в доме своего детства, который, как она думала, останется лишь горьким воспоминанием о спокойных днях. Однако рана больше не бередила, и единственное, что она чувствовала — тоску по родным, которых больше нет. Поиски работы в доме не всегда увенчивались успехом, поэтому от услуг садовника Анна с легкостью отказалась, посвящая целый день этим заботам. В одиночестве, не боясь чьего-либо присутствия или звука шагов, Анне, как никогда, было хорошо, и это странное чувство спокойствия отчего-то пугало ее; словно непременно должно что-то случиться, и оно будет еще ужаснее всего пережитого, ведь эта маленькая передышка была лишь для того, чтобы она немного набралась сил. Но из недели в неделю ничего не происходило, и она жила почти отшельником: изредка выходила в магазин, — ей требовалось немногое, а готовить больше было не для кого — прибиралась каждый день, ухаживала за садом и единственной ее отрадой были частые звонки Евы. Та не находила себе места от неустанной тревоги и гнетущего ее одиночества в связи с отъездом Тилике; Анна убедительно успокаивала ее, однако знала, что, вряд ли, это подействует. С каждым новом звонком Евы, Анна невольно вспоминала об ее брате. Ягер больше не вызывал в ней того колющего страха, и она не знала почему; возможно, как рассуждала она, потому что он далеко. Она также вспомнила и о Вальтере, и его приказе, долго мучаясь в догадках, отчего тогда струсила. Анна была убеждена, что тогда не отравила Ягера единственно из-за своей трусости и жалости к Еве, ведь понимала же, что у нее тогда совсем никого не останется. На искалечение жизни невинной Анна была не способна и такое объяснение ее устраивало; она больше не думала об этом, в конце концов, понимая, что Ягер и так умрет, и это случится не от ее руки. У Анны было странное ощущение, почти видение, что он погибнет в Сталинграде, ведь сейчас, в разгар этой битвы, это стало очевидным. От этой мысли ей становилось легче. Сегодня, к досаде своей, Анна вспомнила, что забыла купить молока и потому пошла к местному молочнику, недалеко держащий магазин. Очереди там совсем не было, лишь один человек и им оказался Берндт Ферстнер; завидев Анну, он улыбнулся и учтиво кивнул:       — Фройляйн Анна, давно Вас не видел.       Она поприветствовала молочника, тучного, добродушного мужчину, и указала на стеклянную бутылку молока. Он кивнул и подал ей.       — Герр Ферстнер, рада видеть, — улыбнулась Анна в ответ, — куда Вы пропали? Больше двух недель Вас не видела.       — О, — помялся он, — ужасно много работы, фройляйн. Совершенно нет времени.       — Неужели? — Анна убрала бутылку в льняной мешок, — Преподавать русский нынче выгодно?       — Очень, фройляйн! Недавно вышел приказ об изучении солдатами вражеского языка и теперь каждый учитель русского даже не знает, когда поспать, настолько их не хватает. А раньше не знали, где бы найти работу.       Они вышли из магазина, и Ферстнер предложил ее проводить, Анна с улыбкой согласилась.       — С чего бы немцам изучать русский? — спросила она, когда они перешли дорогу, — Есть ведь русские переводчики.       — Эти переводчики, в основном, из лагерей, то есть, тоже русские и бывали случаи, когда те самые переводчики и помогали заключенным сбежать.       Анна нервно повела плечом и вспомнила Ивушкина; значит, не одни мы такие хитрые, подумала она и улыбнулась про себя.       — …если бы Вы знали, фройляйн, как сейчас не хватает русских преподавателей, — продолжал Ферстнер, — поэтому времени совсем ни на что не остается.       Анна не ответила, задумавшись, и они некоторое время шли в молчании, пока Ферстнер, заинтересованно косясь на нее, не заговорил:       — Как поживает герр Ягер? Я его тоже в последнее время не вижу.       — Он уехал. Уже как месяц, герр Ферстнер.       — Прошу зовите меня Берндт, — улыбнулся он, и Анна заметила его милые ямочки.       Она кивнула, улыбнувшись в ответ, и продолжила:       — Тогда я просто Анна.       Он кивнул, и они продолжили путь. Она раздумывала над его словами о русских преподавателях, однако, не решаясь заговорить, молчала, пока они не оказались у ворот имения.       — Было приятно поговорить, Анна. — благодушно сказал Берндт и повернулся, чтобы уйти.       — Берндт, постойте! — воскликнула она, и он повернулся, — Я… Вы сказали, что у Вас не хватает времени… из-за работы. Я бы могла Вам помочь.       Он удивленно изогнул брови и спросил:       — Как? То есть, я понимаю, что Вы — русская, однако вы же не преподаватель.       — Я знаю, но я могла бы, предположим, проверять домашние задания или помогать Вам готовить конспекты к уроку и солдатам, так или иначе, важна языковая практика, я могу помочь, и в этом.       Берндт задумался. Ее предложение было резонным, но неожиданным, и он вздохнул:       — Я очень благодарен Вам, Анна, за предложенную помощь, однако я совсем не жаловался…       — Я понимаю, Берндт, — она облизнула пересохшие губы, — но, прошу Вас. Это Вы сделаете мне одолжение, ибо я уже не в силах выносить безделье в доме. А так, я могла бы помочь Вам.       — Да, но, чтобы устроить Вас на работу нужно разрешение герра Ягера…       — Мне не нужна работа. В смысле официальная. Я могла бы помогать Вам просто так, если Вы позволите.       — Нет, так дела не делаются. — он важно вытянул губы, и Анне захотелось рассмеяться, — Если Вы и не сможете устроиться официально, то хотя бы будете получать половину моего оклада.       Анна приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но он жестом остановил ее:       — Нет- нет, Анна, будет именно так. Каждую работу следует оплачивать, а мне не так важны деньги, как полноценный сон и время на обед. Значит, по рукам?       Она улыбнулась и протянула руку, он мягко пожал ее. Распрощавшись с Берндтом, который предупредил ее о завтрашнем рабочем дне, Анна зашла в имение и услышала разрывающийся от звонка телефон. Отложив мешок на стол, она побежала брать трубку.       — Дом семьи Ягеров. — ответила Анна, поздно вспоминая, что Ягер теперь живет здесь один.       — Анна? Это я. — послышался знакомый высокий голос.       — Фрау Тилике, очень рада Вас слышать! Простите, что долго не отвечала, я только что вернулась из магазина…       — Боже, Анна! Когда Вы уже будете называть меня Евой?! Хотя бы, когда мы наедине!       — Простите, фрау… — Анна осеклась и с усилием выговорила, — Ева.       — Прекрасно, вот видите, как просто! Но, право, я не по этому звоню… — ее голос стал ниже, и Анна встревожилась.       — Что-то случилось?       — Да… не знаю даже, как сказать, но меня уже четвертый день тошнит от запаха моих любимых круассанов, а еще я очень быстро утомляюсь, даже прогуляться не могу… Я бы не стала Вас беспокоить по такому пустяку, но нашего местного доктора не дождешься! Он всегда занят и, как оказалось, к нему нужно записываться чуть ли не за месяц вперед! Право, простите, что потревожила Вас, но не знаете ли Вы, что со мной? Раньше я не придавала этому значения, думала, что тоскую по Хайну, но теперь… мне страшно, Анна.       — Тошнит Вас, верно, поутру?       — Да, а как Вы догадались?       Анна широко улыбнулась.       — Поздравляю Вас, Ева, вы скоро станете мамой.       В трубке повисло молчание и сдавленный смешок, но потом Анна поняла, что она заплакала.       — Ева? Все хорошо?       — Да… — всхлипнула она, — Да, Анна. Хайн бы очень обрадовался этому, а я даже не знаю вернется ли он…       — Прошу, Ева, не терзайтесь. Вы должны думать о себе и ребенке. Все будет хорошо.       Анне пришлось еще около сорока минут успокаивать плачущую Еву, однако к концу разговора той стало легче. Несмотря на тяжесть беседы, она чувствовала радость, впервые такую странную, почти детскую, и Анна невольно задумалась о себе, ведь у нее тоже, возможно, мог бы быть ребенок. Она усмехнулась сама себе и своей невероятно глупой мысли; раньше, будучи в лагере, она мечтала помыться до чиста, а теперь, здесь, в более-менее спокойно обстановке, она решила, что сможет начать жизнь, как обычный человек она вновь усмехнулась, нет, не сможет.

***

      Ферстнер был доволен работой Анны: она была исполнительна, ответственна и отличалась удивительным трудолюбием. С помощником действительно стало проще: у него появилось время на сон и не нужно было беспокоиться о проверке домашних заданий.       — Это не текст, — говорила Анна, проверяя очередную тетрадь, — а сплошной набор слов!       Ферстнер улыбался и шел за кофе, он уже знал, что Анна пила только его. Порой она отпрашивалась на день, чтобы навестить Еву, однако и тогда не забывала про работу: пока ехала в электричке проверяла домашние задания или писала конспекты по очередной теме. К Еве она ездила настолько часто, как только могла, и знала, что та рада ее появлению. За все время ее живот значительно увеличился, однако Ева стало только хорошее.       — Верно, будет мальчик. — сообщила Анна, глядя на ее живот.       — Не знаю, может, их там несколько, — Ева погладила его и улыбнулась, — посмотрите какой большой!       Когда Анна приехала к ней в первый раз, то отметила простоту и уют дома Тилике. Разумеется, он не мог сравниться с ягеровской помпезностью, однако был не лишен привычного немецкого порядка. Несмотря на предположение Анны о некоторой стесненности Евы здесь, — по понятным причинам — та чувствовала себя невероятно комфортно, словно в одночасье отвыкла от роскоши.       — Все равно, где жить, лишь бы с Хайном. — мечтательно отвечала Ева, и Анна не могла сдержать улыбки.       От доктора она отказалась, считая того невеждой, когда Анна спросила почему она так думает, то Ева без колебаний воскликнула:       — Вы видели этого мясника?! Право, не акушер, а настоящий мясник! И доверять ему себя и своего ребенка… ну уж нет! Тем более, у меня есть Вы.       — Но я не гинеколог.       — Это все равно, то есть, я хотела сказать, что Вы безошибочно определяете мои недуги, и Ваши рекомендации действенны. — она усмехнулась, — А знаете, что он мне прописал? Тот мясник. Аспирин — от недомогания и раландол — от тошноты. А это вообще сироп от кашля!       Анна засмеялась, Ева, улыбаясь, продолжила:       — Я понимаю, у Вас ныне работа, но, прошу, Анна, ради меня, когда подойдет срок…       — Разумеется, я буду с Вами, Ева. Но все же я настаиваю на том акушере.       — К этому мяснику нужно за месяц записываться! А если я ему позвоню и скажу, что рожаю, он мне тоже самое и скажет!       Анна вновь улыбнулась и отошла на кухню приготовить фенхелевый отвар, как заметила она, он здорово помогал Еве избавиться от тошноты и укреплял иммунитет, однако та его не жаловала, поэтому Анне приходилось идти на всякие ухищрения. В последнее время Ева стало необычайно капризной, однако Анна с терпением относилась ко всем прихотям беременной женщины.       — Благодарю, Вас, я, право, сама знаю, что характером испортилась, но ничего не могу с собой поделать…- жалостливо говорила Ева, когда очередная блажь с нее слетала.       — Ну что Вы, я понимаю Вам сейчас нелегко…       — Да… Клаус не стал бы со мной постольку возиться. Потерпел бы немного, а потом — сказал бы что-нибудь колкое, как он любит.       Анна улыбнулась, размешивая в кружке отвар, и поднесла к Еве. Та нехотя приняла и, выдохнув, немного отпила.       — А как же герр гауптштурмфюрер?       — О, Хайн, — улыбнулась она, — он, конечно, обхаживает меня и никогда не устает. За это я его люблю.       — Он писал Вам?       — Да, — ее взгляд поник, — безусловно, и Вы не представляете, какое это счастье получать от него письма и знать, что с ним относительно все хорошо, однако я боюсь, что однажды… совсем не получу письма.       — Не думайте об этом, прошу. — Анна ласково погладила ее по голове и заметила ее полуулыбку, — Все будет хорошо и к родам он поспеет. Я думаю еще месяц и разрешитесь.       — Надеюсь… Ибо с таким животом невозможно никуда выйти! Да и ходить трудно, благо, Фрида рядом.       Фрида — пожилая женщина, служившая прислугой в доме Тилике; совсем непритязательная и немного равнодушная, выполнявшая свою работу, Фрида вскользь показалась Анне бывшей заключенной и однажды, поймав на себе ее взгляд, Анна в этом уверилась. А у Евы, совсем в этом не разбирающаяся, оставалась все та же претензия, которая была и к бывшей свой служанкой Маргарет — скука.       — Вам сейчас нужен только покой. — парировала Анна на ее жалобы, на что Ева недовольно фыркала.       Она дала рекомендации Фриде по уходу за беременной Евой и договорилась с ней, что прибудет через три недели, когда срок уже будет подходить. Анна исключила риск преждевременных родов, ибо по ее расчетам плод развивался нормально, а жалоб у Евы, кроме скуки и невкусного фенхелевого отвара, не было.       По возвращении в Берлин, Анна с удовольствием приступила к работе: вновь писала конспекты, проверяла домашние задания, а однажды Ферстнер даже позволил ей провести урок, поскольку его вызвали в министерство образования Берлина. За время проработавши с солдатами, обучающимися русскому, Анна заметила, что тем невероятно трудно овладеть самыми базовыми навыками языка, а связать пару предложений и вовсе не способны, на что предложила Ферстнеру уделить языковой практике больше часов, чем указано в регламенте.       — Но письмо тоже невероятно важно! — возразил он, когда Анна озвучила свою идею.       — Сами посудите, Берндт, разве им писать отчеты? Солдаты должны научиться разговаривать и понимать язык. Конечно, я знаю, что Вам, как преподавателю, непременно, хочется действительно их научить, однако у них самих такого желания нет. И зачем загружать бесполезной для них морфологией, если им важнее научиться правильно говорить. У многих получается, кстати, почти без акцента.       Берндт задумался и серьезно посмотрел на Анну, а потом, сдавшись, улыбнулся:       — Ваша взяла. Значит, языковой клуб?       Анна, улыбнувшись в ответ, кивнула.

***

      — Когда уже приедем? — нетерпеливо проговорил Тилике, сидя напротив Ягера.       Поезд ехал размеренно, и его шум успокаивал Ягера, который прислонившись головой к окну, чуть дремал.       — Скоро, Тилике. Не переживай, ко всему поспеешь.       Ягер понимал нервозность адъютанта, но не разделял ее; в последнее время он совсем ни о чем не беспокоился, поскольку все нервы оставил на фронте, проживая каждый день как последний. Ягер был уверен, что не вернется, однако не понимал, почему вражеские пули обходили его стороной, и хоть он не был фаталистом все же вспоминал о прощальном подарке Анны, который по сей день весел у него на шее. За все время на фронте он не получал от нее писем, только от Евы, которая писала и ему, и Тилике, однако не был расстроен, поскольку написать ему было нечего; не о плавившихся памятниках под бесконечном огнем писать же, думал он, да и неправильной это затея ему казалась, ибо он воевал на ее земле, и хоть презирал ее национальность все же унизить себя не мог.       Ягер отдал должное русским; те сражались как спартанские воины, несмотря на немецкое превосходство в техническом и в человеческом ресурсах. В Сталинград они прибыли в разгар битвы, и Ягер не мог оценить шансы и спрогнозировать исход, да и, говоря по правде, не хотел; его единственным желанием тогда было сесть в «Пантеру» и разнести советские танки. Может, русские и отличались преданным безрассудством и мужеством все же не смогли устоять перед немецким танковым асом; Ягер сразу признал достойных противников и с особым азартом громил Т-34, которых было большинство и с огромным удовольствием. Однако и ему от русских танкистов досталось. Несмотря на поражение и отступление немецких войск, война еще не была проиграна, и Ягер знал это, однако был доволен всеми исходами: он сражался с достойными противниками, а не слепыми котятами, как было в Европе, и именно на поле боя, наполненными минами и вражескими танками в засаде, Ягер впервые почувствовал такое острое желание выжить, победить в том или ином бою, вернуться домой, вновь закурить трубку и выпить коньяка. И сейчас, в поезде, который укачивал и вез домой, он впервые с того времени, как уехал, крепко задремал.       Прибыв в Нюрнберг, в дом Тилике, к вечеру, Ягер чувствовал невероятный упадок сил, которых хватило бы только на дорогу в спальню. Однако как только появилась удивленная и радостная Ева, которая налетела на такого же воодушевленного Тилике, усталость Ягера вмиг исчезла. Изумившись ее огромному животу, он бесцеремонно спросил, когда Ева обняла и его.       — У тебя что, там семеро?       Она отстранилась, недовольно разглядывая его, и, поглаживая живот.       — Там твой племянник, Клаус!       Ягер не ответил, перевел взгляд на Тилике и увидел его невероятно обрадованным, с благоговением рассматривая ее живот. Ева улыбнулась в ответ и положила его руку на живот, а он с нежностью погладил его. Ягер ощутил себя третьим лишним.       — Скоро разрешусь! — гордо объявила она уже за ужином, — Анна сказала где-то на днях. Кстати, она тоже скоро приедет.       Ягер поперхнулся едой и, тщательно прожевав, спросил:       — А она зачем? Разве роды не примет… этот, — он взглянул на Тилике, — как его?       — Доктор Урслер. — подсказал он и посмотрел на Еву.       — Вы что? — она тяжело откинулась на стуле, — Какой Урслер? Этот мясник? Вы видели его? Нет? А я — да. Он ничего путного мне не сказал, прописал лишь сироп от кашля. Уж лучше Анна, я ей доверяю.       Ягер вздохнул. Он знал, что их встреча, так или иначе, неизбежна, однако совершенно не желал ее и сам не понимал почему. После ужина, который оказался длительнее из-за желания Евы наконец насладиться обществом дорогих ее сердцу людей, Ягер отправился спать, однако его сон был недолгим; он услышал протяжный женский вскрик. Наученный службой, он быстро вскочил и выбежал в коридор, в котором стоял испугавшийся Тилике.       — Что случилось? — серьезно спросил Ягер, подлетев к нему.       — У Евы началось…       В это мгновение мимо них пролетела Фрида с тазом воды; услышав еще один протяжный вскрик Евы, Тилике порывался зайти в комнату, однако воплями она выгоняла его.       — Тебе нечего там делать, Тилике. — серьезно объяснял Ягер, — Ты ничем ей не поможешь.       Видя напряженное выражение адъютанта, он отвел его на первый этаж, налил коньяка и заставил выпить. Трясущийся Тилике не находил себе места, ходил из угла в угол, периодически поглядывая на часы.       — Прекрати суетиться, Тилике! — не выдержал Ягер, — Все будет хорошо. Это только схватки.       — Ей больно, а я не могу помочь…       — Не можешь, но радуйся, что вообще увидишь своего ребенка, а некоторые, вон, теперь червей кормят… — Ягер выпил еще бокал, — вспомни откуда ты вернулся! А уж роды жены переживешь.       Монолог Ягера прервал звонок в дверь, и Тилике напряженно взглянул на него.       — Иди, открой, хоть чем-то займешься.       Он послушно кивнул и ринулся открывать дверь. На пороге стояла Анна, ошеломленная увидев его перед собой, и, попросив войти, стянула легкий плащ. Тилике доложил, что Еву уже одолевают схватки, Анна расспросила о времени и еще каких-то вещах, на которые он быстро и, запинаясь, отвечал. Услышав чьи-то приглушенные голоса, Ягер, чувствуя легкую расслабленность от выпитого коньяка, вышел в прихожую и встретился с удивленным взглядом Анны. Она медленно кивнула Ягеру и, что-то наскоро сказав Тилике, побежала на второй этаж. От Ягера не ускользнул ее разочарованный взгляд, и он про себя хмыкнул.       Как бы Тилике ни рвался к Еве, Анна пресекала все его попытки. В конце концов, не выдержав, Ягер приказал ему не вмешиваться, и тот наконец успокоился. Крики продолжались несколько часов, и Ягер признал, что такое слышал лишь в госпитале с тяжелоранеными. Как бы Тилике не старался, к рассвету он немного задремал; Ягер, чей сон уже необратимо прошел, медленно расхаживал по коридору, попивая кофе. Вскоре из комнаты вышла уставшая Анна, Тилике сразу проснулся и вскочил.       — Ну что там?       — Поздравляю, герр гауптштурмфюрер, — слабо улыбнулась она, — у Вас прекрасные мальчики.       Тилике поначалу не поверил, однако когда улыбающийся Ягер хлопнул его по плечу со словами: «поздравляю, Тилике!», он пришел в себя и широко улыбнулся. Анна приоткрыла дверь в комнату, и он скорее влетел к радостной Еве, удерживающей на руках два маленьких свертка. Он аккуратно взял одного, целуя, и улыбаясь Еве, которая хоть и вымотанная, улыбнулась в ответ. Ягер, наблюдая эту сцену, еще раз проклял себя за то, что не позволял Еве выйти замуж за Тилике; теперь он осознал свою полную ненужность ей, однако теперь ему не было больно и он улыбнулся.

***

      Наутро Ягер вызвал своего водителя, которого отправлял, возможно, в бессрочный отпуск и покуда было время возился с племянниками, пока их уставшие родители отсыпались. Он с досадой заметил, что мальчики не унаследовали красивые льдисто-голубые глаза Ягеров и были кареглазыми, как Тилике; конечно, меньше он их любить не стал, однако чувство какой-то неудовлетворенности осталось. Ева проспала недолго, в отличии от Тилике, и потребовала детей себе, на что Ягер, фыркая, отдал их.       — Мои милые мальчики, — ворковала она, когда Ягер аккуратно передал их ей, — Я назову их Николаус, в честь тебя, Клаус, и Кристиан, в честь папы.       Он приподнял брови в удивлении.       — А Тилике согласен?       — Я с ним не обсуждала и… почему я должна? — насупилась она, — Я ведь их родила, значит, я и называю.       — Ты прекрасная жена, Ева. — широко улыбнулся Ягер.       Она сверкнула недовольным взглядом и добавила:       — А ты что-то имеешь против?       — Нет…       — Позвольте, фрау Тилике. — это была Анна. Ягер и не заметил ее появления в комнате и обернулся, когда она уже прошла.       — О, Анна, рада, что Вы пришли. Знаете, я хочу назвать мальчиков Николаус и Кристиан. Вам нравится?       — Прекрасные имена, фрау Тилике.       Ягер закатил глаза и отвернулся. До чего она сейчас его раздражала.       — Герр штандартенфюрер, — обратилась Анна к нему, — машина прибыла и ждет у крыльца.       — Прекрасно! — оживился Ягер, — Едем.       — Как? — вмешалась Ева, слегка укачивая сыновей, которые мирно посапывали на ее руках, — Уже? Я думала, что вы хотя бы позавтракаете. Мы вместе позавтракаем.       — Прости, сестра, — Ягер потянулся и поцеловал ее в лоб, — пора.       Ягер вышел, и Анна, кивнув Еве на прощание, последовала за ним.

***

      Всю дорогу домой они не разговаривали, да и Ягер не хотел ее лицемерия, ибо знал о чем она думала — ее красноречивый взгляд вчера обо всем рассказал. Прибыв домой, Ягер прошел в ванную, не замечая Анну, но, к его разочарованию, она ничуть не расстроилась подобному невниманию. Смывая с себя усталость бессонной ночи, он не надеялся на дневной сон, поскольку, как бы не хотел себя заставить, подражая привычкам отца, не мог заснуть. Выйдя в столовую, желая найти коньяк, он уловил аромат свежезаваренного кофе и с удивлением заметил, как Анна что-то достает из-за духовки. Он всячески отвергал от себя навязчивые мысли о ней, которые ядовитой дробью стреляли в его сердце, ведь понимал, что лишь истерзает себя. Анна, как обычно, словно не было этих месяцев, — тяжелых для него и свободных для нее — подала на стол кофе, пирог и положила рядом белую салфетку. Ягер продолжал недоуменно разглядывать ее, пока она не повернулась.       — Кофе остынет, герр штандартенфюрер.       Он медленно прошел и сел за стол; ее показная забота ему претила, ибо знал, что все, что она ни сделала было побуждено лишь страхом, а теперь и презрением.       — Еще что-нибудь нужно, герр штандартенфюрер?       О, какой учтивый тон, подумал он и ощутил небывалое желание закричать во весь голос.       — Нет, Анна. — холодно, насколько смог, ответил он.       — Я могу идти, герр штандартенфюрер?       — Да. — он отпил кофе и спустя мгновение опомнился, когда она уже отошла на несколько шагов, — Куда Вы направляетесь?       Анна обернулась и, опустив голову, выпрямилась.       — В языковую школу, герр штандартенфюрер.       — Что Вы там делаете? — удивился Ягер.       — Помогаю герру Ферстнеру на занятиях по русскому языку.       Ягер слышал, что в последнее время появилась мода среди солдат, которая, разумеется, была насильно навязана «сверху», на русский, дескать, знать язык врага. Он бы сам не отказался от парочки уроков, особенно годом ранее, чтобы понимать милое воркование этих голубков на допросах. Ягер невольно скрипнул зубами от одного лишь воспоминания об Ивушкине и вновь взглянул на Анну.       — И кто Вам позволил?       — Простите, герр штандартенфюрер, — она облизнула губы, — но герр Ферстнер попросил меня помочь.       Анна не считала это ложью, лишь маленьким исправлением действительности для успокоения Ягера, однако, даже не видя его, знала, что он злится.       — И Вы не отказали?       — Мне было нетрудно, герр штандартенфюрер.       — Вы забыли о Ваших прямых обязанностях, Анна? — его голос стал холоднее и жестче, отчего она невольно вздрогнула.       — Это никак не помешает мне, герр штандартенфюрер.       Ягер хмыкнул и захотел выпить прямо с утра. Ее голос и вновь сутулившееся тело взбесили его, как никогда, и он поспешно отпустил Анну, чувствуя, как приходит в ярость и не понимал ее причины.

***

      Весь день Ягер провел дома и не знал, чем себя занять. Раньше его хоть и выводили, но все же развлекали выходки Евы, и их бесконечные пререкания, которые обязательно оканчивались объятиями, а сейчас он по-настоящему ощутил, что дом опустел. Ягер все же переборол желание выпить с утра и, чтобы не думать о коньяке, ушел к себе в кабинет, заниматься финансовыми делами. Поскольку Ева больше не носила его фамилию, ему стало незачем задумываться об ее содержании, ведь уже отдал ее приданное, в виде половины состояния отца. Конечно, с таким мужем, как Тилике ее финансовое состояние не увеличиться, что он неоднократно озвучивал, однако счастье Евы для него стоило дороже. По его разумению, этих денег хватит и на безбедную старость, и на элитное образование восьмерых детей, если у семейства Тилике их столько, конечно, будет. Теперь единственно на кого он выделял деньги была Анна, которой судя по выписанным из банка чекам, были не нужны, ибо ежемесячные выплаты в размере пятисот рейхсмарок оставались не обналичены. Ягер перепроверил все чеки и каждый месяц его отсутствия, счет оставался прежним, и он вновь рассвирепел. И уже через час графин коньяка был опустошен.

***

      В обед Ягер не отходил от окна, будто знал, что Анна скоро подоспеет, так и случилось; к трем часам она стояла у ворот имения и о чем-то разговаривала с Ферстнером, которому улыбнулась и он, улыбнувшись в ответ, ушел. Ягер покраснел от злости. Анна зашла домой, отложила сумку с домашними заданиями солдат и прошла на кухню. Он тяжелой походкой спустился на первый этаж и бесшумно появился на кухне, пока Анна засыпала в турку кофе; Ягер наблюдал за ней, не говоря ни слова, а когда она вернулась, ахнула и побледнела. Он победно ухмыльнулся.       — Герр штандартенфюрер… — она шумно сглотнула, но не дав страху завладев собой, непринужденно продолжила, — Что приготовить к обеду?       Ягер презрительно взглянул на нее.       — Я желаю поговорить с Вами, Анна. — он развернулся в сторону лестницы, — В мой кабинет. Живо.       Ее в секунду пронзила дрожь; эти слова и подобный тон она уже слышала, когда Ягер догадался об убийстве Геппнера. Порой Анна сама не понимала, откуда в ней вновь пробуждается такой первобытный страх перед ним, ведь понимала уже, что выучила его, как саму себя и знала, чего ожидать в том или ином случае, но если она могла вынести его жесткий тон, то не взгляд, такой дикий, почти звериный, подобно хищнику, готовившийся к нападению. Особенно сейчас это так остро чувствовалось, когда его не было так много времени, и он вернулся живым…       Анна прошла за ним, не понимая, чем могла его разозлить и хоть знала, что любая оплошность могла стать последней, все же считала нрав Ягера прагматичным и рассудительным; он никогда не поступал опрометчиво.       — Заглянув в свой банковский счет, я обнаружил его нетронутым. — начал он, когда Анна зашла в его кабинет, — Ежемесячно я выделял Вам на содержание около пятисот рейхсмарок, почему Вы их не обналичили?       — Мне хватало денег, герр штандартенфюрер.       — Неужели? — его глаза широко распахнулись, — Да, я знаю, Вы подрабатываете у Ферстнера, но… это же копейки. Сколько Вы получаете?       — Сто пятьдесят рейхсмарок, герр штандартенфюрер.       — А как же вы расплачивались с садовником? Ведь он просит в месяц в половину больше, чем Вы зарабатываете.       — В Ваше отсутствие, герр штандартенфюрер, я сама занималась садом и отказалась от его услуг. Но поскольку Вы здесь, утром я позвонила ему и оповестила о возобновление работ. В среду он придет.       Ягер вскипел от злости про себя из-за ее организованности; до чего же невыносимо, когда ужасно хочется накричать, но не знать за что. И он засмеялся; так истерично, в голос, от бессилия. Анна, прежде никогда не видевшая такую его реакцию, вся сжалась, совсем не предполагая, что ожидать.       — С Вами невозможно разговаривать! — объявил он, чувствуя как принятый коньяк ударил в голову, — Даже на содержание моего дома, Вы не принимаете денег, потому что так сильно презираете меня! Будучи под моим кровом, с хорошим обращением и доверием, Вы презираете… — он взглянул на нее и заметил то выражение, когда он впервые ударил ее в лагере, и улыбнулся, — О, как я обожаю эту Вашу гордую черту, которая должна была уже давно иссякнуть! А я терплю! Терплю эту ненавистную комедию в своем доме!       Анна молчала, вновь опустила глаза; ей было нечего ответить и впервые она захотела быть честной с ним, не прикрываясь страхом и нарочитой учтивостью. Да и терять нечего, подумалось ей, однако не смела перебить его, дав волю выговориться.       — Вы, верно, возвышаете себя, — продолжал он, и его глаза блеснули, — дескать, какая сильная, что может противостоять штандартенфюреру и независимая, ведь не нужны Вам никакие блага… За совершенство себя почитаете, но Вы — самая ординарная женщина, которая всего боится и до того боится, что даже страх выказать трусит. Более скажу, Вы — самая дрянная женщина, поскольку женского в Вас решительно ничего не осталось. Вы — переводчик, врач, кухарка, прислуга, кто угодно, но не женщина. Вас женщиной назвать трудно, почти невозможно, поскольку даже обычное платье на Вас не смотрится. Вы, скорее, тень, бледная тень.       Анна спокойно выслушала его, не поднимая глаз, но знала, что он смотрит на нее. Ягер растянул губы в тонкую линию и глухо засмеялся.       — Даже не возразите? Ведь я Вас оскорбляю, а Вы все молчите. Знаете, мы с Вами целые трагедии прожили в молчании и если бы Вы мне хоть раз ответили… сказали бы, что Вам страшно или Вы чего-то хотите, потратили мои деньги или хотя бы притворились, что не разочарованы видеть меня живым.       Ягер поразился ее выдержке и закаленными нервами, ведь даже у него они пришли в расстройство; он считал, что все переживания оставил на фронте, но, как оказалось, действительное поле боя было здесь и сражался он, как не постыдно ему было признавать, с этой тоненькой Анной, у которой внутри, как выяснилось, была танковая броня, получше его «Пантеры».       — Почему Вы постоянно молчите? — у него резко заболела голова, но он не понимал почему и с силой зажал веки. — Или Вы все стерпите?       — Я не стану Вам возражать, герр штандартенфюрер.       — Вот как? И почему же? Боитесь?       — Я не позволю себе опуститься до Вашего уровня, герр штандартенфюрер, — совершенно спокойно начала она, поднимая на него глаза, — так уж я воспитана.