По следу «Пантеры»

      Новость о возвращении Ягера из Сталинграда разлетелась за считанные дни, и теперь его почта была набита доверху приглашениями на светские рауты и званые ужины. Хоть ему претили подобные посещения, Ягер не пропускал ни единого вечера, где он становился центром внимания и не потому, что был тщеславным эгоистом, а потому, что больше не мог находиться дома. Его раздражали вопросы о фронте и утомляли беседы о политике, но несмотря на это ему все же было комфортно в обществе знатных людей, ведь знал, что те не посмеют поставить на стол дешевый коньяк. Ягер и прежде любил выпить, однако с недавнего времени ему стало это почти необходимо; притупить разъедающую пустоту стало ежедневной его потребностью и коньяк что ни на есть был спасением. Как бы он ни старался, не мог не думать о той своей вспышке и удивительном спокойствии Анны, ее взгляде, тембре голоса… как она все тщательно выговорила, словно репетировала. С того момента они разговаривали лишь по острой необходимости и хоть было у него ярое желание наказать ее дерзость, отправив в подвал, вовремя понял, что только в очередной раз унизит себя перед ней, и у Анны вновь будет возможность лелеять свое совершенство и презирать его. Ягер знал, что она после той выходки именно этого и поджидает; чувствовал кожей, когда она подавала ему кофе, как она угадывает его настроение и, безусловно, хотел разглядеть в ней раскаяние, однако, если мог ощутить ее любопытство, то сожаления — нет. В следующую неделю его словесный поединок с ней стал молчаливым; Ягер знал, что она, так или иначе, терзается, размышляя об его настроении, рассматривая жесты, и, поджидая наказания. Ему было и этого достаточно, что Анна пребывает в бесконечной тревоге, будто она вновь в лагере, но его триумф ждал ее впереди. И тогда Ягер разом решил, что победил: он ничего ей не сделал. Анна продолжала так же работать у него, помогала Форстнеру, ухаживала за садом, поддерживая садовника… Ягер чувствовал ее потрясение, от тревоги она становилась натянутой струной, а однажды Анна просеивала муку для очередного пирога, не услышала его шагов, когда он вышел за перечницей и до того вся сжалась, почувствовав протянутую руку над своей головой, — на полке, что возвышалась над ней и стояла перечница — что Ягер заметил ее трясущиеся руки и напряжение во всем ее теле. И по разумению его, должен был радоваться ее такой реакции, однако камень вновь лег на его сердце, и он не понимал почему.       Гнетущее молчание изматывало его и, не выдержав, он решил первым пойти на примирение, поскольку считал себя и умнее, и благороднее. И однажды заговорив с ней за завтраком, получил лишь кивок и ее обыденное: «да, герр штандартенфюрер». Ягер был в высшей степени взбешен; разве не понимает она, что я сделал первый шаг, раздумывал он в своем кабинете. Ему было чрезвычайно трудно наступить на горло своей гордости, но он все же это сделал и считал, что Анна этот его поступок должна была оценить и возвысить, однако та оставалась верна своим скупым ответам. Ягер попробовал снова: что-то ей сказал неприметное, дабы развить разговор, но она была непоколебима и, извинившись, ушла на кухню готовить ужин; он вскипел от негодования. Его ущемленное самолюбие не смогло простить подобного пренебрежения, и в этот же вечер Ягер напился и привел в дом нескольких уличных девиц. Поутру он заставил себя выйти на кухню, уж очень ему было интересно взглянуть на ее реакцию, однако Анна, как обычно, разогревала пирог, разливала кофе и поднесла его одной из девиц, которая заснула в гостиной. Ягер опешил и пришел в едкое раздражение на ее обычный вопрос: «что-нибудь нужно, герр штандартенфюрер?» Это ситуация, разумеется, могла его чему-нибудь научить, однако он не остановился и превратил имение почти в кабак и публичный дом; на сущий хаос Анна не обращала внимание, лишь убирала его наутро и готовила завтраки, если Ягер приходил не один. Постоянная веселость своей новой разгульной жизни отвлекала его от воспоминаний о фронте и о ней, однако долго это продолжать Ягер не мог из-за скорого осознания своего происхождения и неодобрительных взглядов герра оберфюрера. Его пьяные эскапады сменились на светские ужины, которые проводились почти с точной регулярностью и все потому, что он не хотел оставаться наедине с Анной, ведь знал, что непременно не выдержит и вновь учинит ссору с ней, похожую на прошлую. Эти ужины, на которые с удовольствием — как показалось Ягеру — приходили все его знакомые были для него хоть и утомительны, однако все же полезны, ведь именно так он прослыл не только танковым асом и штандартенфюрером, но и светским человеком, которым был когда-то его отец. Все эти вечера для Ягера были одинаковы и ничем друг от друга не отличались: он неимоверно скучал, порой улыбаясь на несмешные шутки одного из гостей, размышлял о своем и наблюдал за суетящейся Анной, которая подавала на стол то вино, то закуски, то исполняла просьбы гостей. Вот уже несколько часов Ягер следил за болтающими о политике гостями, которые не обращали внимание на молчаливого хозяина; его голова была уже давно утомлена всеми этими разговорами и выпитым коньяком, и он заметил, что Анна давно не появлялась в столовой. Осторожно выскользнув изо стола, понимая, что его исчезновения никто не заметит, он прошел на кухню, где Анна мыла посуду. Она не услышала его шагов из-за льющейся воды, иначе бы вновь вздрогнула, Ягер был в этом уверен; Анна, домыв последнюю тарелку, выключила воду и, повернувшись, ахнула.       — Простите… — поспешно ответил Ягер, видя ее растерянный взгляд, — не хотел Вас напугать.       Она кивнула и, взяв полотенце, насухо обтерла тарелку. Он старался сфокусировать на ней взгляд, однако недавно принятый коньяк уже ударил в голову.       — Вы… — он облизнул сухие губы, — Вы, верно, устали, не так ли?       Анна отложила протертую тарелку и нервно теребила полотенце, опустив голову. Ягер вздохнул.       — Ну вот, Вы опять молчите. Сдается мне, я… я знаю Ваши мысли. Вы думаете, что ему ответить, что он от меня хочет… Я до сих пор Вас пугаю, понимаю. Но Вы можете… — он потерял мысль и нелепо улыбнулся; из-за легкого опьянения язык заплетался, а голова кружилась, — можете ответить мне, Анна.       Она не подняла глаз, и Ягер, уже предполагая ее реакцию, усмехнулся своей догадке.       — Вам здесь одиноко, не правда ли? Я поэтому и пришел сюда к Вам… к такой одинокой. Знаете, мне иногда хочется с Вами… — он приблизился к ней почти вплотную и заметил ее учащенное дыхание, — поговорить.       Анна вновь вся сжалась, слыша его перегар с примесью дорогого одеколона. Разглядывая ее опущенные веки и чуть дрожащие губы, Ягер приглушенно продолжил:       — Я… я иногда наблюдаю за Вами, когда Вы этого совсем не замечаете, — он пьяно ухмыльнулся, — и как бы ни старался разглядеть в Вас только прислугу, но… не могу. И что бы я ни говорил, — Ягер приподнял ее лицо за подбородок, — для меня Вы женщина.       Словно придя в себя, или, что-то вспомнив, его взгляд стал серьезнее, и он отстранился.       — Я понимаю, — начал Ягер своим обычным тоном, — понимаю, кто Вы и кто я. И… я уверен, что Вы скажете, дескать, не пристало мне, герою Рейха, так говорить о Вас, какой-то русской переводчице, прислуге. Да, я понимаю.       Он зашагал из стороны в сторону, нервно потирая лоб.       — Но, знаете, Анна, когда я смотрю на Вас… — Ягер остановился рядом с ней, вновь рассматривая, — у меня такое странное чувство…       Он резко прогнал с лица вожделенное выражение и широко улыбнулся.       — Знаете, а Вы… Вы ведь даже не обращали внимание на… всяких девиц, которых я приводил. И, по правде сказать, это я только для Вас делал. Вы наверняка удивлены, но это правда. Мне хотелось посмотреть как Вы отреагируете, а Вы… даже глазом не моргнули… — его веселость быстро исчезла, — неужели Вам до меня никакого дела нет?       — Меня это не касается, герр штандартенфюрер. — размеренно ответила Анна, не выдавая своей тревоги.       Ягер разочарованно кивнул и, аккуратно взяв ее руку, поцеловал.       — У меня путаются мысли, когда я смотрю на Вас…       — Всему виной коньяк, герр штандартенфюрер.       Он растянулся в довольной улыбке, чувствуя, как Анна вынула руку из его; облизнув губы, Ягер вновь приблизился к ней, почти касаясь своим носом ее.       — Знаете, Анна, — он провел по ее щеке, заметив, как она немного отстранилась, затем по шее, опуская руку грудь, — меня тянет к Вам.       Ягер потянулся к ее губам, чувствуя, как Анна содрогается от его прикосновений, но сейчас, под коньяком, ему было почти плевать, ведь знал, что не сделает ей больно. Он не поцеловал, лишь коснулся ее губ, слыша ее волнующий аромат.       — Герр Ягер! Куда Вы пропали?!       Чей-то пронизывающий женский голос вырвал его из пленительного забытья, и он резко отстранился от напряженной Анны. Ягер обернулся и увидел надоедливую фрау Герман, которая любопытно глазела на него; скрипнув зубами, он хотел выгнать ее и всех остальных гостей, которые ему уже осточертели.       — Я хотела попросить еще бутылочку санджовезе, — добавила фрау Герман, — он прекрасен.       Ягер уже было открыл рот, чтобы высказать что-то колкое и прогнать ее, однако Анна, перегородив ее собой, вежливо ответила:       — Как прикажете, фрау Герман. — и удалились в погреб.       Злость Ягера прошла так же быстро, как и появилась; он выдохнул.

***

      — Прошу, господа, не резюмируйте поспешно! — воскликнул герр Вайнер, стараясь успокоить разгоряченных гостей.       Очередной светский раут герра Вайнера отличался помпезностью, которую разбавляли горячие споры о политике и исходах войны. Гости, которые лишь поначалу старательно избегали острой темы, дожидались задерживающегося горячего и, когда силы ждать истощились, один из гостей все же высказал мнение о капитуляции Германии в Сталинграде, однако кто-то с этим самым мнением не согласился, потом завязалась дискуссия, в которую с удовольствием вступили и все остальные, и уже через полчаса споров за столом образовались несколько коалиций. Герр Вайнер, держась спокойно и рассудительно, выслушивая все точки зрения, сначала никого не прерывал, однако диспуты набирали обороты страстности участников, что те вполне серьезно переходили на личности, перекладывая ответственность друг на друга, и дабы не превращать обед в буффонство герр Вайнер часто прерывал оппонентов спора, однако те расценивали подобный жест, как аполитичность хозяина.       Ягер, сидящий рядом с одним штурмбаннфюрером, фамилии которого он не помнил, даже не обращал внимание на его громкие выкрики и активную жестикуляцию, а лишь задумчиво попивал шардоне, изредка рассматривая картины Альбрехта Дюрера, что висели в столовой у герра Вайнера. Ягера совершенно не интересовали напыщенные дискуссии тех, кто совсем ничего не смыслил в той битве; он с горечью отмечал, что высокопарные речи, которые высказывали такие, как герр Вайнер, останутся лишь речами, ведь сам Вайнер на войну не пойдет. Он не ввязывался в споры, хотя порой его разрывало от возмущения из-за некоторых высказываний невежд, однако, зная, что спор с дураками заранее проигран, отмалчивался.       — …позвольте, но как эти русские свиньи, — начал один из гостей скрипучим голосом, отчего Ягер мысленно скривился, — при их совершенной неотесанности и несостоятельности смогли расчленить армию Паулюса на две части?       Ягер невольно закатил глаза; его поражало то, что офицеры СС, да и те, кто сражался с русскими, до сих пор недооценивают их.       — Русские борются до последнего солдата. — возразил один из голосов на другом конце стола, и Ягер мысленно кивнул тому.       — О, Вы снова заговорите о русском менталитете? Кто, кстати, в этом учен? Ягер?       Он почувствовал на себе чужие взгляды и оглядел присутствующих; как бы ни хотелось Ягеру молчать весь обед, понимал, что подобное поведение здесь примут за слабость, потому и заговорил:       — Вы желаете, что-либо узнать о русском характере, герр Хартман?       Хартман — противный старикашка, которому уже давно было пора на пенсию, считал, что как никто разбирается в военных конфликтах, однако сам прежде никогда не воевал, а был комендантом в лагерях. Ягер его не любил и знал, что это взаимно, однако этикет…       — Прошу Вас, Клаус. — ехидно отозвался тот и покосился на него своими маленькими зоркими глазками, — Впрочем, я слышал, что Вы чуть ли не влюблены в русскую нацию.       — Какой вздор! — возмутился Ягер, однако вовремя раскусил очередную провокацию и развивать не стал.       Хартман, не добившийся красноречивой реакции Ягера, зная его вспыльчивость, продолжил:       — Если все же нет, то, прошу, поделитесь своим мнением о русских.       — Я считаю, что русские как вирус. Находясь с ними рядом, легко почувствовать силы их властных чар, они пробираются под кожу и впиваются в кости, да так, — он задумчиво ухмыльнулся, — что невозможно избавиться от мысли о них. Они сводят с ума лишь одним своим присутствием, они околдовывают…       Хартман переглянулся с гостями, а потом вновь взглянул на задумчивого Ягера, который больше ничего не сказал.

***

      В этот вечер у Ягера разболелась голова, и он не нашел лучшего решения, как пригубить бутылку коньяка; боль отступила, однако щемящая тоска вновь задушила его сердце. Просидев в своем кабинете еще немного, наивно надеясь, что наступит просветление, Ягер тяжелой походкой направился в соседнюю комнату. Была не поздняя ночь, отчего он рассчитал, что визит будет уместным, несмотря на его пьяный вид. Приоткрыв дверь, он увидел Анну, вскочившую от постороннего звука; она стояла в своей белой сорочке и мокрыми волосами, вновь опустив голову. Ягер старался сдержать бурю, что разыгралась в его груди от ее вида и, вздохнув, начал:       — Я… Я снова напугал Вас, верно, Анна? — он подошел к ней, — Простите, я совсем не хотел…       Язык вновь заплетался, однако Ягер не роптал на это, ибо вся эта сцена не предполагала отчетливости. Он помолчал, облизывая обветренные губы, продолжая разглядывать ее; как беззащитна она сейчас, подумал он, и одна маленькая отрезвляющая мысль поселилась в его затуманенном сознании, однако Ягер с ледяным удовольствием погасил ее.       — Вам… страшно, потому что я пришел в Вашу комнату? Но… — он на секунду задумался, а потом усмехнулся, — я бы никогда не сделал этого, если бы… впрочем, Вы наверняка знаете.       Ягер вновь замолчал и оглядел ее комнату: убранство было довольно скромным, однако удобным, и он невольно подумал об ее возможных размышлениях об этом имении, считает ли она его своим, — Ягеру, безусловно, этого хотелось — унижает ли ее то, что в своем доме живет в комнате прислуги?       — Вам удобно здесь?.. — он повернулся к ней, — Анна?       — Да, благодарю, герр штанадртенфюрер.       За что она его благодарила он не знал, однако от ее слов ему сделалось тягостно внутри, и он поежился.       — Вы… — Ягер мельком взглянул на кровать, — Вы можете присесть, ведь, несомненно, устали за целый день.       Он не понимал, почему мямлил при ней и не мог собраться с мыслями и, посчитав, и свою усталость, присел на кровать первым. Анна медленно опустилась рядом с ним, и он заметил, что она села почти на самый край, как делала в S III. Ее дыхание участилось, и это не могло не захватить его; Ягер рассматривал ее тонкие, выпирающие ключицы, худые руки и маленькую грудь, которая была отчетливо видна в этой сорочке.       — Скажите, Анна, Вам когда-нибудь хотелось… мужчину?       Она смущенно поджала губы и вздохнула.       — Нет, герр штандартенфюрер.       Ягер усмехнулся.       — А прикоснуться к кому-нибудь?       Анна молчала, уже предполагая его следующий вопрос. Он, не сводя с нее пристального горящего взгляда, медленно прикоснулся губами к ее плечу, отчего Анна резко вздрогнула, и Ягер быстро уложил ее на кровать. Видя ее испуганный взгляд и сбившееся дыхание, он почти любовно провел по ее щеке и, осторожно приблизившись, поцеловал уголок губ.       — Я не сделаю Вам больно, — мягко проговорил Ягер, взял ее руку и прижал к своей щеке, оплетенной шрамами.       Анна молчала, неотрывно смотрела на него, словно зачарованная, боясь пошевелиться. Блеск его жадных глаз уже не пугал ее, лишь говорил об исходе; если он захочет — он возьмет, вскользь подумалось ей, и, желая остаться живой, не стала сопротивляться. Ягер, внимательно наблюдавший за ней, медленно провел рукой вниз, остановился на груди, и нежно сжал ее; не почувствовав отторжения, он кратко поцеловал ее в шею, затем в подбородок и в щеку. Проведя по ее губам, он прошептал в них:       — Как давно я этого ждал…       Ягер нежно поцеловал ее рот, еле сдерживаясь, чтобы не впиться в него, немного прикусив ее подбородок, он вновь опустился на шею, страстно расцеловывая ее.       — Покорись, — горячо прошептал он, прокладывая влажную дорожку поцелуев к ее уху, — отдайся сама.       Ягер приподнялся и разглядел ее брезгливый взгляд, который она даже не пыталась скрыть; Анна чувствовала отвращение к нему, но еще больше — к себе, вновь чувствуя себя куском мяса, и в его сердце нещадно закололо. Ее взгляд сменился вымученным и совсем невинным, словно была беспомощным ребенком, хотя сейчас, в его сильных объятиях, она себя именно так и чувствовала. Понимая, что он, так или иначе, ее возьмет, она не стала доставлять ему двойное удовольствие и, собрав остатки воли, вызывающе взглянула на него, не боясь, не теряясь, словно, насмехаясь.       — Убейте.       Слишком знакомая сцена. Ягер помнил, что она это говорила еще в лагере, когда все положения не позволяли ему открыто заботиться о ней, обращаться не как с расово-неполноценной… но как бы Ягер ни старался, она до сих пор считала его своим надзирателем, а себя — заключенной. И должен был он сжалиться и проникнуться, однако лишь неистово разозлился, вновь чувствую болезненный удар по своему самолюбию.       — Ты, русская сучка… — его взгляд стал жестче, — смеешь мне отказывать?..       Пристально рассматривая ее, Ягер хотел увидеть хоть малейший отголосок страха, однако встретил лишь странное облегчение, словно оскорбление было для нее привычным, и он взбесился еще больше; она априори считала его чудовищем, независимо от его действий, отношения к ней… Его глаза потемнели от гнева, и он резко перевернул ее на живот.       — Чертова сука… — прошипел он, встав с нее, и расстегнул ремень.       Вырвав его из брюк, Ягер задрал ее сорочку и, с силой замахнувшись, ударил ее. Анна сжала веки, но не издала ни звука; вырываться, как она знала, было бесполезно, ведь за сопротивление в лагере наказывали еще сильнее. Ягер бил ее армейским ремнем и, если удары она могла стерпеть, то металлическая пряжка, как ей казалось, рассекала кожу, и боль становилась невыносимой. Он не прекращал удары, а она — молчания.       — Тварь! — яростно шипел Ягер, когда наносил очередной удар.       Ее бедра и ягодицы стали ало-багрового цвета, порой с кровоподтеками от ударов пряжки, однако он все же не чувствовал должного удовлетворения — ему хотелось, чтобы она кричала от боли, и потому его удары стали еще жестче. Анна, понимая его расчет, мужественно терпела, сдерживая крик в горле, и тихо плакала. Ягер подошел чуть ближе, и она почувствовала его горячее возбуждение, однако совсем не испугалась, как предполагала, поскольку от его бесконечных ударов ей казалось, что теряет сознание. Ягер продолжал замахиваться и бить ее, видя, что уже на бедрах выступила кровь, и понимал, как ей больно…       — Скажи, чтобы я остановился! — сквозь зубы процедил он, продолжая удары, однако в ответ услышал лишь молчание, — Дрянь!       Ягер ударил ее еще сильнее, однако на секунду остановился, переводя дух, а потом навалился на нее всем телом.       — Тебе же больно… — запыхаясь, проговорил он, обжигая ее ухо своим дыханием, — Попроси меня, попроси… и я остановлюсь.       Слезы застилали ей глаза, и Анна, выдохнув, прошипела ему по-русски:       — Да пошел ты!       Ему не нужно было понимать; она сказала то же, что и Ивушкин в карцере, — Ягер это хорошо запомнил — тем же тоном, отчего на секунду ему захотелось убить ее.

***

      Поутру Ягер вышел в столовую и обнаружил Анну на кухне, которая успевала и помешивать варящийся кофе в турке, и выкладывать пирог в тарелку. Она выглядела совершенно спокойной, даже бодрой, однако Ягер не упускал ни единого ее жеста, выискивая малейшую нервозность; Анна оставалась непоколебимой, как и всегда. Она подала кофе и пирог, Ягер, стараясь не смотреть на нее, все же обратил внимание на припухлость и красноту вокруг глаз и был чрезвычайно доволен. Он отпил кофе и взглянул на рядом стоящую Анну.       — Присядьте со мной, а то мне ужасно скучно. — будничным тоном попросил Ягер и снова отпил кофе.       Анна невольно сжала губы и нервно повела плечом, он и это заметил.       — Благодарю Вас, герр штандартенфюрер, но…       — Я сказал сядьте. — жестко отрезал Ягер и заметил ее особенный поворот глаз; он уже хорошо изучил, что она так делала лишь при крайней нервозности и вновь остался доволен.       Анна осторожно опустилась на стул, вздрогнув от боли, однако всеми силами не показала этого. Ягер внимательно следил за ней, разгадывая эмоции на ее лице, но оно опять стало непроницаемым.       — Как спалось, Анна? — доброжелательно спросил Ягер, не сводя с нее глаз.       — Благодарю, герр штандартенфюрер, хорошо.       Он вспыхнул и судорожно сжал кулаки; Ягер до сих пор не мог привыкнуть, что от нее каких-либо жалоб не дождешься, она со всем мирилась, и это ее покорность говорила не о самом обыкновенном воспитании, и если раньше эта черта ему прельщала, то сейчас чрезмерно раздражала.       — И кошмары не тревожили? — продолжил наседать он, однако Анна и не моргнула.       — Нет, герр штандартенфюрер.       — И заснули сразу же?       — Да, герр штандартенфюрер.       — И сидеть Вам сейчас удобно? — он сверкнул на нее ледяным взглядом.       Анна сидела неподвижно, смотря перед собой, и размеренно дышала; она виртуозно умела подчинять свои эмоции и считала своей единственной целью — выстоять, а поплакать она сможет и ночью, когда никто не видит.       — Удобно, герр штандартенфюрер.       Тут был вновь поединок, похуже танкового, и как бы Ягер не желал признавать, все же сражался с достойным противником; чертовы русские, подумалось ему, однако этой мысли только улыбнулся.       — Что ж, я заметил, что Вы сидите на самом краю, — продолжал издевательства Ягер и встал, — позвольте мне поухаживать за Вами.       Он встал за ее стулом, пододвинул его ближе к столу, и Анне пришлось присесть на все сиденье, отчего невольно поморщилась. Ягер вернулся на свое место.       — А теперь? — он пристально изучал ее лицо, — теперь лучше?       Она шумно сглотнула, стараясь привыкнуть к мучительным ощущениям, и ответила своим самым обычным голосом:       — Да, герр штандартенфюрер, благодарю.       Ягер окончательно разгневался, однако сорваться более на нее не мог, дабы не прослыть неуравновешенным психопатом и потому, сдерживая полыхающие чувства, сквозь зубы процедил:       — Сегодня к полудню прибудут Тилике и мой старый приятель. И я надеюсь встретить их достойно, Вы поможете мне?       — Да, герр штандартенфюрер.

***

      Ягер был необычайно рад видеть Тилике, прибывший первым, и сразу же налил коньяку. Он отмечал, что никогда прежде не видел его таким счастливым и спокойным; Тилике рассказал об Еве и детях, — теперь все его разговоры занимали только они — какая Ева прекрасная мама и любящая жена, как мальчики быстро растут и сколько хлопот те приносят, однако Тилике не смел жаловаться, лишь улыбался.       — Странно, что Ева не приехала с тобой, — начал Ягер, — я считал, что она скучает по дому.       — Некогда, герр штандартенфюрер. Право, она бы с удовольствием приехала, но Кристиан приболел, а оставить мальчишек для нее теперь подобно смерти!       К этому мгновению Анна принесла вазу с фруктами и новый графин с коньяком; Тилике еще о чем-то рассказывал, но Ягер, стараясь слушать, неотрывно смотрел на нее, как она поставила вазу, наполняла каждый бокал и, взяв опустошенный графин, хотела уйти, но Ягер, желая задержать ее хотя бы еще на пару секунд, сказал:       — Анна.       Она обернулась. Тилике замолк и посмотрел на нее, потом на него.       — Спасибо. — тихо добавил Ягер, наблюдая за ее реакцией.       Анна кратко кивнула и удалилась. Тилике проследил за провожающим взглядом Ягера и задумался. Вскоре прибыл старый приятель Ягера, о котором он говорил Анне — Адриан Пфайффер — отставной офицер пехотной дивизии и отличный стрелок познакомился с Ягером еще в тысяча девятьсот тридцать девятом году на операции «Вайс». Они были схожего характера: целеустремлены и горячи, даже походили друг на друга внешне — за исключением волос, Пфайффер имел эффектную эсэсовскую рыжую шевелюру. Пфайффер в привычной для него фамильярной манере поприветствовал Ягера, преподнеся ему подарок, — французский коньяк и бельгийские конфеты — и познакомился с Тилике, который сконфузился от чрезмерного внимания нового гостя. Обед проходил непринужденно: Ягер был очень рад видеть старого друга, Пфайффер вновь, как и помнил Ягер, шутил то остроумно, то глупо, Тилике, несколько смущенный, старался поддерживать разговор. К приезду Пфайффера Анна уже накрыла на стол, и от него это не ускользнуло… он похвалил Ягера за хорошую прислугу, на что тот довольно улыбнулся. Анна не успевала менять графины с коньяком — общение давних друзей становилось все веселее, они вспоминали офицерские годы, смеялись над выходками тогдашних командиров, поминали павших и понемногу хирели от выпитого коньяка. Тилике, порой пропуская тосты, следил за беседой, налегал на мясо и ждал десерт.       — А что там в Вене? — устало спросил Ягер, — Все ли благополучно?       — Разумеется, Клаус, там настолько благополучно, что невыносимо скучно! — воскликнул Пфайффер и откинулся на стуле, — Право, все оттуда бегут!       Ягер хмыкнул и подлил еще коньяка, когда дошел до бокала Тилике, тот жестом отказал. Анна подала ванильный пудинг, и Тилике, как ребенок, даже не скрывая этого, с удовольствием налег на него. Ягер, наблюдая эту сцену, невольно улыбнулся и прокомментировал поведение адъютанта; тот лишь недоуменно взглянул на него, ответив, что это его любимый десерт, на что Ягер засмеялся, вспоминая, что любой десерт — его любимый. За шуточным разговором, Ягер не заметил, как из-за стола исчез Пфайффер.       Он последовал за Анной на кухню и долго смотрел, пока она резала овощи. Повернувшись, она невольно ахнула и сглотнула, вспоминая похожую сцену с Ягером.       — Герр Пфайффер… — проговорила она, заикаясь, — Вам что-то нужно?       Он, пошатываясь, медленно подошел к ней, отчего Анна дернулась в сторону.       — А ты хорошенькая…       Она не успела ничего сообразить, как Пфайффер ударил ее по лицу и, разворачивая, толкнул на столешницу; Анна, оправляясь после удара, старалась приподняться, однако он мощно удерживал ее за затылок и, задрав платье, хмыкнул.       — Клаус уже успел с тобой развлечься. — резюмировал он, рассматривая кровоподтеки и отметины вчерашней ночи.       — Пожалуйста, не надо… — всхлипывая, прошептала она, — отпустите…       — Заткнись! — крикнул он и, приподняв ее за затылок, ударил о столешницу.       Анна что-то прохрипела, чувствуя острую боль в голове, и тонкую струйку крови, льющуюся из носа; в глазах резко потемнело и она, не удерживая равновесия, тяжело опустилась на столешницу. Пфайффер хотел было уже расстегнуть ремень, как на кухню вошел Ягер, а за ним Тилике.       — Какого черта?.. — ошеломленно прошипел Ягер, наблюдая эту дикую сцену. Пфайффер обернулся и небрежно бросил:       — Подожди немного, Клаус, я сейчас…       Ягер, уже не помня себя, яростно оттащил Пфайффер и начал избивать его об стену; Тилике, стараясь образумить своего командира, был прерван приказом увести Анну в комнату и не мешать и, понимая, что в случае неповиновения рассердит того еще больше, он подчинился.       Ягер не помнил себя таким разгневанным, как сейчас, даже на фронте, когда адреналин кипел в крови, он не был так взбешен. Он хотел разнести ему череп и бил всем, что попадется под руку: то тарелкой, а потом ее осколками, то молотком для отбивания мяса. Ягер жалел, что не дотянулся до ножа, однако не хотел тратить время и хоть бить лежачего было не в его правилах, необъяснимое удовольствие, что он испытывал сейчас перекрывало всякие пути к осознанию. Эта зверская картина стояла у него перед глазами и, припоминая ее себе, все больше раззадоривая, Ягер не останавливался и бил Пфайффера сильнее. У того уже был разбит нос, и все лицо превратилось в кровавое месиво, а Ягер все продолжал избивать его сапогами, а потом, устав от однообразия, приподнял и много раз ударил того головой об стену.

***

      После произошедшего Ягер не мог успокоиться, его бросало то в жар, то в холод, знобило и трясло. Вовремя осознав ситуацию, — пока он действительно не убил Пфайффера — Ягер молча выкинул обнаглевшего гостя, выпил и пошел к Анне. К тому времени она сидела в своей комнате с обработанной ссадиной на лбу и удерживала вату у носа. Ягер чувствовал себя виновато, словно вместо Пфайффера был он, однако, вспоминая события вчерашней ночи, он действительно так думал. Когда он зашел, Анна вздрогнула и немного попятилась, Ягер выругался про себя.       — Не стоит меня бояться. — он зашел в комнату, но остался на пороге, — Я хотел лишь поинтересоваться о Вашем состоянии.       — Благодарю, герр штандартенфюрер, все хорошо.       — Хорошо? — изумившись ее ответу, Ягер горько усмехнулся, — Ничего хорошего, Анна. Вас чуть не изнасиловали.       От упоминания вслух этих слов у него закололо сердце и похолодели руки, ведь понимал же он, что вчера сделал то же самое и его пробило отвращение к себе.       — Я хотел… хотел спросить, нужно ли Вам что-нибудь или… может, доктора?       Ягер впервые увидел ее такой недоуменный взгляд: Анна была в замешательстве и не знала, как себя вести.       — Благодарю, герр штандартенфюрер, — начала она и на мгновение замолкла, — мне ничего не нужно, спасибо.       — Вы уже поблагодарили меня, Анна.       Она неловко кивнула, чувствуя себя идиоткой. Ягер тоже кивнул, не понимая зачем и, желая уйти, что-то разом решил и вновь повернулся к ней.       — Это моя вина. — выпалил он и поспешно добавил, — Не уберег.       — Вы не знали, что так будет, герр штандартенфюрер. — просто ответила она, пожимая плечами.       — Да, — он облизнул губы, нелепо замолчав, — я думал, что здесь с Вами ничего не случится, но… я даже от себя не смог Вас защитить.       Потупив взгляд, ее лицо стало каким-то тоскливым и серым, отчего Ягеру захотелось обнять ее, однако понимал, что подобный выпад лишь добьет ее.       — Вам нужно отдохнуть, Анна. — подытожил Ягер, — Если Вам что-нибудь понадобится скажите мне.       — Благодарю, герр штандартенфюрер. Услышав ее ответ, он только сейчас уловил до чего он был грустный и безысходный; как будто она попросит, подумал Ягер и заметил, как ее непроницаемость понемногу меняется на странное детское выражение брошенного и одинокого ребенка, а он-то думал, что «Пантера», но на самом деле еще девочка.

***

      Как бы не хотелось Ягеру оставлять Анну, он понимал, что одиночество ей необходимо и потому ушел к себе в кабинет, где его, как он знал, ждал Тилике. Его недоуменный и разочарованный взгляд встретил Ягера почти сразу, как тот вошел в кабинет.       — Прошу, Тилике, не смотри на меня так. Я все сделал правильно. — сказал Ягер и налил себе коньяку.       — Он… он хотя бы живой?       — Живой, — он прошел к своему креслу и сел напротив Тилике, — правда, не во всех местах…       Тилике тяжело выдохнул и отвернулся к окну; Ягер не стал что-либо говорить, поскольку любое слово от него звучало бы подобно оправданию, да только он ничуть не раскаивался.       — Неужели Вы не понимаете, что за этим повлечет? — не выдержав напряженной паузы, выпалил Тилике и вскочил.       Ягер нахмурился и взглянул на отошедшего к окну адъютанта, а он продолжил:       — Значит, это правда, что про Вас говорят?       — А что же про меня говорят?       — Что Вы, — Тилике обернулся на него, — увлечены этой русской. Я сначала не поверил этой вздорной статье Эльке Лагенберг, подумал, что это месть отвергнутой женщины, однако сегодня я убедился.       — И что с того? — Ягер потер лоб и откинулся на стуле, — Мне решительно все равно, что про меня думают.       — А как же репутация? Вы — герой Рейха…       — Вот именно, Тилике, — он встал с кресла и поравнялся с ним, — я значу для страны намного больше, чем небылицы этой Лагенберг!       — Но Ваше поведение выходит за все рамки, герр штандартенфюрер! Что Вы сделали с Пфайффером?       — Показал, как следует себя вести! — вскипел Ягер от упоминания его имени, — А что, по-твоему, я должен был сделать?! Стоять и смотреть, как ее насилуют?!       Тилике склонил голову в раздумьях и ничего не сказал; он знал, что спорить с Ягером бесполезно, ибо тот приведет небывалое количество аргументов в ее защиту и, поняв это, он, решившись, тихо сказал:       — Вы должны остановиться, пока это не зашло слишком далеко…       Ягер в раздражении мерил шагами кабинет; он не хотел внимать словам Тилике, однако умом понимал, что тот прав. Он на секунду остановился у стола и усмехнулся.       — Уже зашло.       Тилике шумно выдохнул.       — Вы рискуете слишком многим, герр штандартенфюрер. И ради кого? Ради унтерменши?       — Ты считаешь, что я этого не понимаю?! — Ягер с шумом вновь упал на кресло, — Я с самого начала это знал, как мог старался держаться, задавить все к чертям… Ты не представляешь, как это трудно.       Тилике сочувственно взглянул на опустошенного Ягера и приглушенно заговорил:       — Вы наверняка слышали про ужесточение содержания русских в Германии, теперь каждую пятницу прибывает машина для отправки их в лагеря…       — Она не поедет. — жестко отрезал Ягер. — Я не допущу.       — Это для Вашего же блага, герр штандартенфюрер. Одумайтесь, пока не поздно, пока Вы не потеряли…       — Она не поедет! — грозно и отчетливо проговорил он и заметил странный взгляд Тилике.       Больше они к этому разговору не возвращались.

***

      Последующую половину вечера Ягер и Тилике проговорили почти спокойно и без повышенных тонов; Ягер немного успокоился, но Тилике все же говорил с ним аккуратно, дабы ненароком не рассердить. Он не единожды упомянул о заботах Евы и ее беспрерывной тоске по брату; Ягер хоть и пожалел ее, но был доволен. Все же она Ягер, подумал он и улыбнулся. Тилике совсем вскользь предложил ему поехать в Нюрнберг навестить Еву и разбавить ее однообразные будни. Ягер сначала замешкался, однако желание увидеть племянников и сделать что-то спонтанное было непреодолимым, и он согласился. Он также посчитал, что смена обстановки помогут Анне избавиться от гнетущего настроения, и когда Ягер оповестил ее об отъезде, — к неудовольствию Тилике — она отказала, ссылаясь на завтрашний визит садовника. Ягер в замешательстве хотел было плюнуть на этот визит, однако Тилике, стараясь образумить его, посчитал, что уединение — лучшее решение для Анны; Ягер, хоть и нехотя, согласился и вечером отбыл в Нюрнберг.       — А ты, Тилике, разве не едешь? — спросил Ягер, когда садился в машину.       — Я подыскиваю здесь семейного врача, герр штандартенфюрер, поэтому задержусь ненадолго.       Ягер понимающе кивнул, вспоминая какую уничижительную тираду разглагольствовала Ева об их местном докторе.

***

      Ягер вернулся спустя два дня, однако хотел остаться подольше. Ева, невероятно обрадованная его внезапным появлением, хоть поначалу удивилась, но потом набросилась на брата с крепкими объятиями, и Ягер невольно подметил ее смягчившийся характер. Было невообразимо наблюдать за ней, которая так легко управлялась с детьми и словно не уставала, хотя темные круги под глазами теперь стали отчетливее. Ягер с удовольствием возился со своим маленьким тезкой, пока его брат спал, и вспомнил еще одного своего тезку, которого охотно бы задушил. Несмотря на радость Евы и заботы с племянниками, в которых Ягер хоть и ничего не смыслил, однако она всегда приходила к нему на помощь, он не мог избавиться от навязчивой мысли об Анне; он постоянно думал об ее состоянии, возможном настроении, мыслях и потому, не выдержав и двух дней, вернулся в Берлин.       Зайдя в дом, Ягер почувствовал какую-то странную пустоту; когда он приехал ее не было дома и потому решил, что она, вероятно, у Форстнера, помогает с уроками, но к вечеру Анна не появилась, и Ягер действительно занервничал. Тревожные мысли делили его на части, и у него разболелась голова; Ягер перебирал различные варианты ее отсутствия: побег от такого тирана как он, месть Пфайффера и другие невыносимые для его сердца варианты, однако звонок Форстнера сразу же отрезвил его. Он спрашивал об отсутствии Анны сегодня, не случилось ли что, и Ягер разом все понял. Сказав какую-то нелепую отговорку Форстнеру, он поспешно положил трубку и услышал знакомую поступь. Не оборачиваясь, он тяжело выдохнул:       — Где она?