По следу «Пантеры»

      Ягера, почти в забытьи, Тилике втащил в кабинет Зольберга и усадил на кресло. Он совсем ничего не соображал и бездумно блуждал глазами по кабинету; обеспокоенный Тилике тяжело вздохнул, косясь на командира, и пробурчал себе под нос:       — Этого не могло произойти… Не может быть.       — Она жива. — не своим голосом прошептал Ягер и вновь задумался.       Внезапная тоска, что он испытал на аппельплаце, исчезла так же, как и появилась, и он почувствовал мягко окутывающее его облегчение, которое сменилось обыкновенной радостью; в груди запылало настолько сильно, что он почти не мог вздохнуть. Схватившись за сердце, Ягер вымученно простонал.       — Герр штандартенфюрер? — Тилике подлетел к командиру, который дышал все тяжелее, — Что с Вами?       — Мне… — Ягер с силой сжимал рубашку на груди, — Мне здесь жжет, Тилике! Мне так больно, что я не могу дышать!       И невероятное горе охватило его; лед равнодушия треснул, и в груди с новой силой запылало все, что он хотел забыть о ней. Мысли путались, стало совсем невыносимо, но Ягеру хотелось лишь смеяться.       — Она жива, Тилике! — раскатисто смеялся он.       Тилике не знал, что ответить, и Ягер не желал ничего не слышать. Посидев немного, он отдышался, а потом почувствовав слабый прилив сил, тяжело поднялся и направился к выходу.       — Прошу, герр штандартенфюрер, — начал Тилике, перегородив ему путь, — не надо…       — Пусти меня… — почти опьяненно выдохнул Ягер, — пусти меня к ней.       — Вы совершаете большую ошибку, герр штандартенфюрер. Вы не вернете ее.       — Я… я всего лишь взгляну на нее. И все, Тилике, я только посмотрю на нее в последний раз, понимаешь?       Ягер выглядел, как душевнобольной, и, глядя на него, Тилике всерьез задумался о его помешательстве. Он казался бледным, заговаривался, что-то бормотал себе под нос и неистово трясся; его голубые глаза потеряли былую насыщенность и теперь стали какими-то серыми, тусклыми… Поразмыслив, Ягер вновь кинулся из кабинета, но Тилике его остановил.       — Не надо, герр штандартенфюрер.       — Всего один раз… — хрипел он на грани, — пожалуйста, всего один. Я знаю, что мне нельзя, но всего один раз… никто не узнает, Тилике.       — Вспомните, кто Вы, герр штандартенфюрер…       — Я знаю. Я знаю, кто я и кто она, но… один раз, лишь один, и я вернусь сюда.       — Вы обезумели! — подытожил Тилике, рассматривая болезненный взгляд командира, — Из-за нее Вы рискуете железным крестом! Неужели оно того стоит?       — Стоит.       — Вы не понимаете о чем говорите…       — Пусти меня. — устало отозвался Ягер, тяжело вздыхая, — Я знаю, что делаю. Отпусти.       Тилике разочарованно взглянул на него в последний раз и уступил дорогу.

***

      Ягер боролся с пламенным желанием вновь встретиться с ней, однако отголосок прагматичности направил его к Герстле, который распоряжался о новых бараках. У них завязалась непринужденная беседа, хотя Герстле и заметил некоторую озабоченность Ягера, но тот лишь ловко отшутился и перевел тему.       — Когда я был на аппельплаце, — начал Ягер, сохраняя нотки строгости в голосе, — я заметил одну заключенную, которая некоторое время назад содержалась в S III. После ее появления несколько других заключенных сбежали, а у меня исчезли карты и…       — Прикажите расстрелять! — отрапортовал Герстле и выпрямился, как при построении.       — Для начала я бы хотел допросить ее.       — О-о, разумеется!

***

      Ягер стоял у окна в карцере, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он никогда бы не подумал, что будет волноваться сильнее, чем перед танковым боем. Как бы сразу не наброситься на нее, подумал он и услышал, как дверь отперлась и ввели Анну. Ягер, не сводя с нее глаз, вовремя догадался кивнуть конвою, чтобы те удалились. Когда они остались одни, он заметил странную перемену в ней — Анна не боялась: стояла прямо, даже уверенно, голову хоть и склонила, но взглядом могла уловить его движения. Он осторожно приблизился и приподнял ее лицо за подбородок, как делал всегда, когда хотел к ней прикоснуться. Разглядев ее взгляд, такой знакомый и потухший, он не вынес и крепко прижался к ее губам; целовал мягко, боясь причинить боль, и заметил, как былая ее уверенность вмиг сменилась уязвимостью. Анна не отвергла его, сама прижималась, поддаваясь его поцелую, поглаживая его руки, что держали ее лицо. Ягер изо всех сил старался сдерживаться, но ее ответный порыв, мягкость губ, запах, прикосновения, и он неистово впивается в ее губы глубоким поцелуем; он тянет на себя, Анна идет, порой не успевая за его напором, а Ягер все не останавливается, но она не выдерживает первой — отстранилась, переводя дыхание. Ягер не хотел терять время и потому начал зацеловывать ее лицо, которое было еще таким холодным от октябрьского ветра.       — Пожалуйста… — хрипло прошептала она, — остановитесь.       — Не могу… не могу, Анна.       Она убрала его руки со своего лица и, дрожа, отошла в сторону. Ягер перевел дух, жадно разглядывая ее, такую хрупкую и беззащитную, что у него невольно сжалось сердце. От прежней уверенности и некоторой привычной ее гордости не осталось и следа; она напоминала обиженного ребенка, ожидающего неминуемого наказания, и Ягер, не выдержав, медленно подошел к ней и прижал к себе. Анна поначалу вырывалась, старалась сопротивляться, но его нежный поцелуй в макушку, потом в висок быстро победил ее.       — А я думала, Вам все равно. — прошептала она, не замечая, как слезы спадали на щеки.       У Ягера перехватило дыхание и ему стало хуже, чем было в кабинете Зольберга; чувствуя подступающую тревогу, он крепче прижал ее к себе и прикрыл глаза, слыша ее запах.       — Я заберу тебя отсюда. Сегодня же.       Анна ловко высвободилась из его объятий и обеспокоенно взглянула на него; ее глаза были мокрыми от слез, и она поспешно вытерла их, чтобы он не заметил.       — Пусть так и останется… — тихо проговорила она после недолгого молчания.       Ягер нахмурился и подошел к ней.       — Нет, Анна. Я… Ты уедешь со мной.       — Но так нельзя. Вы — ариец, а все арийцы считают русских животными… «Русский должен умереть, чтобы жили мы», я еще давно это слышала.       Он задумчиво опустил глаза; Ягер часто раздумывал об этом, не понимая, кого презирать: ее или себя за слабость. Презирать ее, разумеется, стало бы для него большим облегчением, однако поначалу лишь чувствовал пренебрежение и отголосок благодарности за спасенную несколько раз жизнь; развитие его мыслей и отношение к ней происходило медленно, если вовсе происходило, а потом… он погиб раз и навсегда, и не от вражеской пули.       — Лучше Вам возненавидеть меня. — продолжила Анна и в такой мертвой тишине ее голос показался ему чужим.       — Как я могу, — отозвался он хрипло, не поднимая на нее взгляда, — возненавидеть обожаемое мною существо?..       Они вновь замолчали и что-то обдумывали. Ягер наверняка знал о чем она думала; в тягость ей это все, рассудил он, и я ей в тягость. Как бы не пылали в его вновь ожившем сердце чувства к той, что заставляла его и радоваться, и страдать, он понимал, что она-то не разделяла его такого особенного воодушевления. И спасти ее было лишь его необходимостью, потому что на дне своего сердца понимал, что погибнет вместе с ней и совсем не физически, а духовно, как происходило в прошлый месяц. Анна не выказывала ни единой искорки на это самое желание, она делала лишь то, что от нее требовали, порой находя приятную шалость, например, с Евой. Ей было до того все равно, что она даже сейчас отвергала его помощь и не потому, что была чрезмерно горда, как он считал, а потому, что не хотела жить.       — Уж лучше умереть, чем жить со мной? — с обидой высказал он, даже не пытаясь спрятать разочарование.       Анна молчала и для него это был ответ.       — Знаешь ли, я — герой Рейха, танковый ас, штандартенфюрер, наследник почти миллионного состояния стою перед тобой, как нищий и прошу, чтобы ты подала мне милостыню хоть своим взглядом! Я умоляю спасти твою жизнь, а ты даже не смотришь на меня. — он внимательно глядел на нее, надеясь обнаружить хоть малейшую эмоцию, однако она по-прежнему оставалась непоколебимой; Ягер горько усмехнулся, — Кто угодно, но только не я… Ивушкин, черт бы его побрал, Ева, Ферстнер… На всех у тебя чувства найдутся, кроме меня.       Анна терпеливо выслушала, сжимая челюсти, чтобы не закричать, и тряслась от негодования; поскольку уже знала, что, отталкивая его, Ягер лишь с удвоенной силой будет приближаться, то видела единственное решение.       — Вы отрицаете очевидное, герр штандартенфюрер. — твердо сказала она, ближе подойдя к нему, — Вы ведь никогда не забудете мне, что стояли здесь таким нищим, забыв про свою гордость, которая изо дня в день будет припоминать Вам это.       Ягер слушал, стараясь уловить смысл сказанных ею слов, однако ее запах, который пленял и опасная ее близость дурманила его рассудок вновь, и единственное на что он смотрел — ее рот, который что-то говорил.       — …неужто расовое осквернение стерпите?       Он кивнул, совсем не понимая зачем, разом притянул ее к себе и крепко поцеловал. Ягер не мог ни о чем думать, кроме ее манящих губ, особенно когда они были так близко, и он сразу же забыл о своем обиженном монологе и мучающих его демонах, что поселились в его груди, ведь они так легко укрощались ее прикосновениями. Ягер целовал глубоко, страстно, желая насытиться ею, пока она не опомнилась и не отпрянула; Анна же вырывалась, изворачивалась, но его хватка была уж очень крепка, словно он — являлся теперь ее единственной тюрьмой. А Ягер все целовал, не переставая ласкать, не больно кусать, пока не понял, что она уже задыхается; он и сам задыхался, но разве для душевнобольного это важно? И он заключил так, и отпрянул лишь потому, что ей это нужно. Анна тяжело дышала, полной грудью, еще не находя сил, чтобы отпрянуть от него и пока стояла рядом, а он наслаждался ее раскрасневшимся лицом и опухшими губами.       — Я все сделаю. — твердо и с придыханием сказал Ягер, взяв в руки ее лицо, и подтянул к своему; он на мгновение прикрыл глаза и мягко потерся об ее нос, — И ты будешь со мной.

***

      Зольберг был того же звания, что и Тилике, жил недалеко от лагеря и любил покутить. Нередко он напивался как черт в борделях и его насильно выводили оттуда; бедный его адъютант Герстле, как мог выгораживал своего командира, однако тот никогда этого не ценил и обращался с ним как с расходным материалом — все, кто был в подчинении Зольберга, он считал таковыми, невзирая на расу. Когда Ягер и Тилике приехали к нему на захудалую виллу, которая нуждалась и в утеплении, и в некотором ремонте, они стали невольными свидетелями общения Зольберга и его адъютанта. Столько бранных слов Тилике не слышал за всю свою жизнь и с благодарностью подумал, что он в подчинении у самого понимающего командира, которого только можно пожелать. Для Ягера же подобное поведение Зольберга не стало удивительным, ведь знал его уже несколько лет и за это время тот нисколько не изменил своим привычкам. Сейчас, как и предполагал Ягер, у него было жуткое похмелье, и потому прежде чем приехать, захватил две бутылки его любимого Рислинга. Завидев вино, Зольберг грубо осклабился, ибо по-другому не умел и предложил присесть. Ягер знал свою цель и знал, что Тилике непременно вмешается и поэтому отослал его по какому-то пустяку в Заксенхаузен; тот сначала опешил, хотел что-то возразить, однако красноречивый и грозный взгляд Ягера не оставили ему шансов, и он удалился.       Зольберг пошло и глупо шутил, а Ягер лишь натянуто смеялся и поддакивал. Он мысленно пожалел прислугу Зольберга, поскольку тот гонял ее то по каким-то странным безделицам, то по неугодным закускам, не забывая оскорблять. Ягер даже не смел сравнивать свои отношения с Анной и Зольберга с его прислугой, ибо считал, что никогда бы не пал так низко. В конце концов, когда Зольберг остался доволен принесенными закусками и отпустил прислугу, Ягер завел совсем отвлеченный разговор. Зольберг то и дело отпускал скверные шуточки, Ягер вынужденно подхватывал, совершенно не удивляясь своему необычайному терпению, ведь имея цель, мог вынести и не это.       — И все же не понимаю, Клаус, — внезапно начал Зольберг своим гнусавым голосом, — то тебя в кабаке не дождешься, то сам наведываешься…       — Скучно, только и всего. После того, как вернулся из Сталинграда… жизнь словно остановилась.       Зольберг иронично ухмыльнулся.       — Я серьезно. К мирной жизни невозможно привыкнуть. — подытожил Ягер, подливая тому вина.       — И все же?.. Прекрати, Клаус, я знаю, что ты ничего не делаешь просто так, поэтому выкладывай.       — С деловым человеком всегда приятно иметь дело. — улыбнулся Ягер и продолжил, — В твоем лагере есть один свидетель по важному делу…       — Что за дело? — оживился Зольберг, залпом выпивая налитый Ягером бокал вина.       — То нашумевшее со сбежавшим танкистом.       Ягер поежился от упоминания Ивушкина; припоминать свое унижение и фиаско было совершенно постыдным для самого себя, а еще кому-то — равносильно пули в его растерзанную гордость.       — А, тот, что сбежал от тебя? — Зольберг нахально улыбнулся, — Да уж, Клаус, оказывается, никто неидеален, правда?       Ягер хотел сломать ему шею и сжечь его клоповник, называемый виллой. Однако, с великим усилием сдержав себя, со смущенной улыбкой продолжил:       — Я все еще радею по этому делу, Матиас. И любая улика, хоть одна, могла бы помочь.       — Но зачем? Ты больше их не найдешь! Они уже давно пересекли границу или затаились где-нибудь здесь, в Германии. Особенно сейчас из-за наплыва этого русского зверья.       Ягер нервно дернулся и невольно вспомнил слова Анны.       — Они бы не смогли пересечь границу на танке и, верно, его даже не бросили, поскольку нигде подобного случая замечено не было. Они где-то здесь, я уверен. И мой последний шанс — бывший русский переводчик из S III, который теперь у тебя в Заксенхаузене.       Зольберг гадко осклабился, чувствуя себя хозяином положения, потянулся и нарочито долго молчал. Ягер, наблюдая за ним, в мгновение раскусил его чувства и надовил на самолюбие.       — Прошу, Матиас, только ты можешь мне помочь.       Он, даже не стараясь скрыть своего злорадства, широко улыбнулся.       — Ну, а что же ты можешь мне предложить?       Ягер улыбнулся про себя, понимая, что Зольберг на крючке и изобразил растерянность.       — Я заплачу. Сколько ты хочешь?       — Как ты смеешь, Ягер?! — заливисто засмеялся Зольберг и быстро затих, — Ты хоть понимаешь, что со мной сделают, если узнают…       — Ради Бога, Матиас. Кому есть дело до русской заключенной? — Ягер сыграл равнодушие, — Как будто ты никогда этого не делал. Признайся, что угонял привлекательных заключенных сюда, на виллу. И где они теперь?       Зольберг резко приблизился к нему, наклоняясь через стол; его взгляд горел презрением, а лицо неприятно исказилось.       — Именно, Клаус! — яростно прошипел он, — именно. Их было слишком много. На трупы этих унтерменш и смотреть бы никто не стал, но меня начали подозревать в расовом осквернении… С тех пор я так не делаю и больше не буду.       — Я предлагаю хорошие деньги.       — Хочешь подкупить меня?       — Я прошу помощи и готов за это заплатить.       — Хм, значит, сильно тебе нужна та девка, — сказал он, подумав, — и совсем не для себя?       Ягер вздохнул, сохраняя непоколебимость, и сухо ответил:       — Расово-неполноценные меня не прельщают.       Зольберг усмехнулся, и Ягер почувствовал раздражение. Значит, не деньги, подумал он и, заставив себя расслабиться, откинулся на спинку кресла.       — Тогда давай сыграем, Матиас? Если выиграю я, то заключенная — моя, а сто тысяч рейхсмарок — твои…       — А если я? — нахально перебил Зольберг, — если я выиграю?       — Ты и в этом случае отдашь мне заключенную, а я тебе — двести тысяч.       Ягер заметил, что у него округлились глаза, несмотря на его попытки это скрыть; верно, он и не думал, что я предложу столько, подумалось ему и понял, что прежнее колебание Зольберга были ничем иным, как уловка бывалого торгаша. Ягер даже усмехнулся про себя, что сразу этого не понял.       Они играли в скат уже несколько часов. Ягер не спешил отдавать ему победу, чтобы его нарочитое поражение не было столь очевидным. Зольберг уже изрядно пьян, тяжело соображал и, пыхтя, вытаскивал карты из тех, что держал в руках. Да так, что Ягер все видел; он смеялся про себя и не испытывал к этому пьянице ничего, кроме жалкой небрежности.       — Все! — радостно воскликнул Зольберг, когда партия закончилась, и Ягер скинул карты.       — Что ж, — он изобразил печаль, — победа твоя.       — Выкладывай двести тысяч!       — Я выпишу чек…       — Ан-нет, Клаус, думаешь надуть меня? Мне нужны наличные, а потом получишь свою девку.       Ягер зажал челюсти, чтобы подавить ярость и не плюнуть ему в пьяную физиономию, выдохнул, спокойно ответил:       — Хорошо, — еще один вздох, — как скажешь. Позволь позвонить Тилике.       Зольберг кивнул и вальяжно развалился на диване.

***

      Тилике быстро приехал на виллу Зольберга, получил приказ от Ягера съездить в банк, принял чек и… приоткрыл рот от увиденной суммы. Ягер, заметив его вытянутое от удивления лицо, извинился перед Зольбергом, который уже балансировал на грани приятного забытья, и позвал Тилике на кухню поговорить.       — Зачем Вам столько? — изумленно спросил Тилике, когда они остались одни.       Ягер свободно прошел по кухне, попутно кивая горничным, и попросил воды.       — Проигрался. — просто ответил он, поблагодарив подошедшую горничную со стаканом; та вся зарделась и, смущенно кивнув, удалилась. Ягер улыбнулся и вспомнил Анну.       — Кому? — продолжал пораженный Тилике, — Этому Зольбергу? Да он же скверный игрок, к тому же пьян!       — Удача сопутствует отчаянным.       — Такому, как Зольбергу? — хмыкнул Тилике, отвернувшись к окну.       — Такому, как я. — задумчиво отозвался Ягер.       Тилике мгновенно обернулся на него, поймав живой и странно удовлетворенный взгляд командира.       — Герр штандартенфюрер, Вы же не…       — Поезжай в банк. — своим привычным голосом штандартенфюрера ответил Ягер.

***

      Зная плутовство Зольберга, Ягер быстро привел того в сознание и потребовал ехать в Заксенхаузен, дабы деньги и Анну обменять сразу, без лишних хлопот и промедлений. Непоколебимость, что он сохранял весь день дало трещину от мысли, что Анна будет с ним меньше, чем через час, и она же приводила его в высшую степени возбуждения и невероятного трепета. И, как считал Ягер, должен был быть спокойным, ибо дело разрешилось, Зольберг согласен, Тилике обналичит деньги, однако предвкушение вновь увидеть ее в своем доме разрывало его сердце от восторга и воодушевления; он вспомнил их сегодняшний поцелуй и ее ответ, который наконец поселил в его груди, давно потухшее чувство, веру в которое он уже утратил — надежду.       Зольберг нехотя согласился поехать в Заксенхаузен, несмотря на сонливость, и к полудню они уже были в лагере. Вскоре приехал и Тилике, который со скрытым осуждением передал дипломат Ягеру.       — Приведи ее. — потребовал он, удерживая дипломат у себя.       — Ты что, мне не доверяешь, Клаус? — обиделся Зольберг и, повернувшись, крикнул мимо проходящему солдату имя и фамилию Анны.       Тилике непонимающе и предостерегающе глядел на Ягера, однако тот его игнорировал, а потом и вовсе перестал замечать, когда привели Анну. Она стояла перед ними, склонив голову, и содрогаясь от ветра, который к полудню сильно разыгрался, особенно здесь, на аппельплаце. Ягер старался лишь косо смотреть на нее, скрывая свою нежную горячность.       — Доставлена. — объявил Зольберг и повернулся к Ягеру, жестом требуя дипломат.       Он молча отдал его и приказал Тилике посадить Анну в машину. Тот, разочарованно вздохнув, кивнул. Зольберг бесцеремонно открыл дипломат, не скрывая своего упоительного взгляда на количество денег; Ягер невольно закатил глаза, не предполагая, что Зольберг настолько глуп.       — Хотя бы не при всех. — ядовито процедил на ухо Зольбергу Ягер.       Тот лишь довольно хмыкнул и лениво закрыл дипломат. Анна исподлобья наблюдала эту сцену, пока Тилике не кивнул ей, и она поспешно последовала за ним. Оставшись наедине с Зольбергом, Ягер деловито спросил:       — Надеюсь, как только я уеду отсюда, мы оба забудем об этом.       — Разумеется! — довольно улыбнулся Зольберг и, заметив, внимательный взгляд Ягера, добавил, — Анну Ярцеву застрелили сегодня в полдень.       И Ягер улыбнулся.

***

      Когда Ягер спросил, почему Тилике не поедет с ними, то тот что-то нелепо промямлил, ссылаясь на помощь Герстле и остался в Заксенхаузене. Ягер не стал размышлять о странном поведении адъютанта, поскольку и так знал его причины. Единственное о чем он мог думать — Анна, сидящая в салоне его «Майбаха». Всю дорогу они молчали. Ягер изредка поглядывал на нее, замечая отрешенное выражение и вновь вжатые плечи. Посчитав, что на ней сказывается лишь усталость, он немного ободрился. Возбужденное предвкушение, которым Ягер был почти озабочен перегорело, и в его груди поселилось тихое удовлетворение от того, что ему больше не придется волноваться за ее безопасность, и она будет при нем; а время вылечит ее и от кошмаров, и от этого лагеря, рассудил он и считал, что прав.       Когда они приехали, Ягер заметил, что Анна даже не смотрит на дом, лишь робко косится из окна и не решается выйти из машины. Он без слов вывел ее, и она словно зачарованная последовала за ним. Поняв, что сама Анна не разденется, он снял с нее обтрепанное худое пальтишко какого-то странного цвета, стянул платок; она смотрела куда-то в пол, словно сквозь него, и ее выражение оставалось напряженным. Глядя на нее, такую несчастную и хрупкую, Ягер не выдержал и осторожно провел по ее щеке. Анна, словно очнулась: отпрянула, схватила себя за плечи, затравленно взглянула на него. Он решил не давить и дать ту дистанцию, которая была ей необходима, несмотря на пламенное желание прижать ее к себе.       — Вам нужно в ванную. — учтиво заметил он своим самым вежливым тоном.       Анна тяжело дышала и походила на загнанного зверька — ее глаза и, впрямь, были странно дикие.       — Анна?       Она продолжала молчать, а потом, словно что-то про себя решив, быстро взглянула на него и мучительно прохрипела:       — Я теперь Ваш трофей… Все глумитесь?       Ягер вздохнул и почувствовал беспредельную усталость, что внезапно одолела его. Он невольно вспомнил Ивушкина и деревню Нефедово, ведь чувствовал там, что и сейчас — поражение; доказывать ей свое отношение у него не было сил, укротить ее страх он не мог и не знал теперь как, говорить ей что-то ободряющее вышло бы глупо и как он знал, Анна не поверит. Она могла бы не бояться, могла бы стать хозяйкой в этом доме, думалось ему, если бы хотела…       — Вам нужно в ванную. — повторил он и сделал единственное, что было в его силах — оставил ее.

***

      На следующее утро Ягер проснулся от запаха выпечки и слабо улыбнулся. Одно, что он мог предвидеть в ней — гибкость в любых обстоятельствах. Когда он вышел в столовую и столкнулся взглядом с Анной, которая складывала салфетки, она кратко поприветствовала его и спросила своим самым обычным — кротким — тоном о завтраке. Ягер что-то пролепетал невнятное, но она кивнула и ушла на кухню, а ему захотелось широко улыбнуться.       Анна вела себя совсем обыкновенно, словно не было того месяца и Заксенхаузена; Ягер решил, что так даже лучше и почувствовал снова то необходимое спокойствие, которое требовало его сердце все это время. После завтрака Анна скрылась где-то в глубинах имения, и Ягер не стал ей докучать и отошел в кабинет. В полдень его потребовали в министерство и он, не найдя китель, который вчера сбросил на пол в своей комнате, хотел было позвать Анну, но вовремя заметил его, висящем на вешалке в гостиной: выглаженный, чистый и с белой рубашкой. Он невольно улыбнулся.       Когда Ягер хотел уходить, Анна робко окликнула его и спросила, что приготовить на обед. Он несколько растерялся, замешкался, а потом ответил легкое: «неважно» и старался сказать, как можно мягче; Анна кивнула, и Ягер с облегчением заметил, что ее лицо стало спокойнее.       По приезде в министерство, Ягер встретил, недавно прибывшего из Веймара, герра оберфюрера и ощутил неприятную скованность. По окончании заседания, многие разговорились между собой, и герр оберфюрер завлек его в очередную беседу: разговаривали ни о чем или о бытовом и ему быстро наскучило, пока не появился Тилике. Ягер заметил, как герр оберфюрер изменился в лице, однако доброжелательного тона не растерял; теперь они разговаривали втроем, пока герр оберфюрер не попросил Тилике к себе. Тот обеспокоенно переглянулся с Ягером и скрылся в коридоре.

***

      — Я думал, Вы уехали, герр штандартенфюрер… — сказал Тилике, когда обнаружил курящего трубку Ягера на крыльце министерства.       — Как я мог оставить тебя здесь одного? — задумчиво проговорил он, продолжая смотреть вдаль, — Как прошел разговор с герром оберфюрером? Вы говорили обо мне?       Тилике робко кивнул. Ягер улыбнулся такому простодушию и по одному его взгляду определил ответ.       — И что же ты сказал?       Тилике отвернулся и как ребенок буркнул:       — Я выполнил приказ, и Вы нашли другую прислугу.       — Он поверил? — Ягер изменился в лице и выпрямился.       Тилике вновь кивнул.       — Спасибо, Тилике. — тепло ответил Ягер, положив руку ему на плечо, — Спасибо…       — Я обещал Вам служить преданно. И служу, герр штандартенфюрер.       Ягер грустно улыбнулся, невольно подумал об Еве, племянниках и впервые порадовался выбору сестры. Мысли о ней вихрем завертелись в голове и его вновь пронзил стыд; он вспомнил как жестоко обидел ее, припоминая взгляд, который она оставила ему напоследок: полный детской обиды и разочарования.       — Тилике, ответь мне, — грустно начал Ягер, — Ева… она ненавидит меня?       — Не думаю, что она способна ненавидеть Вас, герр штандартенфюрер, но Вы сильно ранили ее.       — Мне жаль. Очень…       — Думаю, ей нужно время, чтобы успокоиться.       — Я рад, что у нее есть ты. — постарался улыбнуться Ягер, — Я знаю, она не хочет меня видеть и… слушать меня не станет, но… скажи ей, что я люблю ее. Пожалуйста…       Тилике понимающе улыбнулся и кивнул.

***

      Ягер был доволен лишь единственной мыслью, что Анна была рядом и потому не утомлял ее вниманием, несмотря на свое страстное желание. Разумным решением было бы выждать, пока она привыкнет, уяснил он для себя и в течение всей последующей недели общался с ней только по необходимости и доброжелательно. Анна не изменила себе: выполняла все ответственно и в срок, вновь занималась садом, вымывала с особой тщательностью каждый этаж, готовила, и делала все, чтобы не оставаться с Ягером наедине. Он это заметил и хоть оскорбился, развивать не стал, снова припоминая, что она привыкнет.       Порой Ягер не отказывал себе и вдоволь глядел на нее, когда Анна того совсем не видела, занималась чем-то или готовила, или протирала книжные полки; и именно тогда он чувствовал одиночество, которое острым осколком врезалось в сердце. Ведь была же она так близко, вот, в этой комнате, думал он, и все же мы чужие. Эта мысль была слишком болезненна и очевидна и порой он даже задумывался, не зря ли все, может Тилике был прав, а потом вновь видел, как она изящно потянулась на верхнюю полку за перечницей, и все сомнения вмиг испарялись. Анна оставалась непоколебимой, угрюмой и тихой, словно ее совсем не было в комнате, и ее такой образ напомнил ему одно явление, которое он однажды за завтраком заметил:       — Знаете, Анна, раньше бы я легко перепутал Вас с фольксдойче, однако сейчас сомнений не возникает о Вашей русской национальности.       Ягер знал, что любой его вопрос она проигнорирует или смущенно кивнет, если не раздразнить ее любопытство. Он внимательно наблюдал за ней: сначала оставалась спокойной, что-то раздумывала, потом повела плечом, но тоже спокойно — ее жест — и аккуратно спросила:       — Почему, герр штандартенфюрер?       Ягер был в высшей степени доволен, что уже изучил ее и может предугадывать. Он помедлил с ответом, чтобы раздразнить еще больше, зная, что Анна уже не потеряет интерес; еще одна ее черта, которую выучил Ягер — искренняя увлеченность.       — Вы напоминаете мне зиму. — просто ответил он, больше ничего не говоря, чтобы ее интерес возрос.       — Зиму?       Ягер улыбнулся лишь взглядом, радуясь ее предсказуемости.       — Да. Особенно ту, что я застал в Нефедово: мороз, море снега, но без звериной метели, которая больно бьет по лицу и Вы такая же: тихая, холодная, незыблемая…       Анна опустила глаза, но Ягер впервые заметил, что не от страха, а от задумчивости. Ее лицо стало каким-то серым и беспомощным, словно он обидел ее — Ягер не видел ее такой потерянной, даже после своего уничижительного монолога по возвращении из Сталинграда. Он считал, что Анна уже не ответит и снова замкнется, как делала всегда; задумавшись о чем-то своем, Ягер еле уловил ее тихий голосок:       — Когда-то я была другой… а потом в нашу деревню пришли немцы. — почти с ненавистью закончила она и поспешила скрыться на кухне.       Ягер никогда прежде не видел ее злость, но она истинно пылала в ней так сильно, что он мог словно к ней прикоснуться; как русская метель, иронично пронеслось у него в голове.       С тех пор они больше не разговаривали не по необходимости, и Ягер начал чувствовать себя виноватым, хотя в чем именно не понимал. В одно утро, когда выходила купить молока, она вернулась задумчивой и почти тоскующей. Ягер в мгновение заметил перемену и сгорал от любопытства, однако спрашивать не стал. Что его начало в ней раздражать, чего он прежде не замечал так ясно, так это ее безынициативность; неужели она до того меня боится, как-то спросил себя он и не нашел ответа. А когда Анна все-таки, не выдержав, подошла к нему с просьбой отпустить ее на пару часов помочь Ферстнеру в языковой школе, Ягер чуть не поперхнулся — он пил чай — и ответил свое строгое:       — Нет.       — Пожалуйста, герр штандартенфюрер. — она выглядела взволнованной, — Это не повлияет на мою работу дома.       — Все равно нет.       — Но… я не понимаю.       — Вам и не нужно, Анна. — равнодушно отозвался он, бросив на нее небрежный взгляд, а сам от этого чуть не вспыхнул, — Вы работаете только на меня, а остальных — я не потерплю.       Ягер сделал вид важной деятельности, перебирая бумаги в своем кабинете, и залпом осушил всю чашку чая. Он надеялся на ее привычное проявление кротости, которое сейчас бы его только умилило, однако Анна продолжала стоять напротив его стола; помолчав немного, она выдохнула и заговорила:       — Раньше Вы сетовали на то, что я у Вас ничего не прошу, а теперь сами отказывайте, герр штандартенфюрер.       Ягер не ожидал от нее подобного укола, однако стерпел и смерил ее взглядом. Он нарочито молчал, зная, что у нее все внутри похолодело, встал с кресла, подошел к ней, высокомерно осматривая. Анна не вжала плечи, не опустила головы, смотрела куда-то перед собой, не боясь тепла, которое от него исходило; она хотела задеть его честолюбие и сделала это, совсем не сожалея.       — Я не намерен, — он приблизился к ее уху, борясь со страстным желанием впиться в губы, — Вас ни с кем делить, Анна. Ивушкина было достаточно.       Она позволила себе слабо усмехнуться.       — Вы рассуждаете так, словно мы с ним были любовниками.       Ягер выпрямился, и его лицо искривила неприязнь.       — Я не могу быть уверен.       — В любом случае это Вас не касается, герр штандартенфюрер.       Он в секунду покраснел и глаза потемнели от ярости. Ягер хотел закричать во все горло, затопать ногами, найти Ивушкина и разорвать того на куски. Пелена злости слепила его, однако в груди он почувствовал странную вспышку негодования и возмущения к спокойной Анне, которая так и стояла перед ним.       — Это Ваше новое увлечение? — процедил Ягер, не скрывая своего ропота, — Всего меня измучить и красиво уйти?       На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она выглядела равнодушной, даже хладнокровной, отчего Ягер разгневался еще сильнее.       — Пожалуйста, герр штандартенфюрер, — размеренно выговорила Анна, — я прошу Вас позволить мне помогать Ферстнеру в языковой школе, это никак не отразится на моей работе здесь.       Ягер растянулся в грубой улыбке и, приблизившись к ней, твердо ответил:       — Нет.       Она тяжело вздохнула и ее щеки вспыхнули румянцем. Заметив это, Ягер остался доволен, что ему удалось ее разозлить. Он вальяжной походкой прошелся к столу, рассматривая какую-то красивую безделицу на столе, продолжал молчать. Ягер лелеял надежду на ее вновь вернувшуюся кротость и хотел услышать хриплое: «да, герр штандартенфюрер», однако Анна стояла перед ним непобежденная, гордая и уверенная в своей правоте. Ягер не мог выносить ее вызывающего взгляда и разозлился сам на себя, что позволяет ей такие выходки… В ее этом взгляде он разом прочитал все, что она к нему чувствовала, и это для него было привычно: ее презрение было для него привычно. Но он заметил то унизительное в ее глазах, что неистово разозлило его еще тогда, до лагеря — брезгливость. Ее отвержение было болезненным, но уже предсказуемым; он-то разумел, что, мол, девочка боится, пугает ее глубина, в которую он предлагал ей прыгнуть. Но брезгливость… к нему? Ягер никогда не чувствовал себя так униженно; его растоптали как мужчину и сделала это она так просто, совсем не задумываясь. Хоть на секунду задумывалась она, рассуждал он про себя, что она со мной делает? Ответ был ему известен.       — Ферстнер… — собрав остатки сил, он якобы невзначай начал, — что же в нем особенного, что Вы со мной в такую ссору вступаете?       Ягер решил для себя прояснить, раз уж начались откровения. Да и к чему были церемонии после всего произошедшего, лишь лишний фарс, который отдалял их друг от друга.       — Ответьте честно, если сможете, фройляйн.       Он нарочито сказал «фройляйн», чтобы звучало равнодушнее, дескать, она какая-то очередная… хотя от ее ответа, как он себя чувствовал, зависела вся его жизнь. Ягер сумел поймать ее ироничный взгляд, который в мгновение раскусил его расчет. А Анна все стояла уверенно, даже независимо, будто эта детская забава была ей очередной блажью, а доводить его — любимой игрой. И все молчала, молчала… пока Ягер, не рассердившись, небрежно бросил:       — Или Ивушкина не можете забыть? Этого мальчишку, у которого ни черта нет?       Анна подняла на него свой уверенный, холодный взгляд, и он невольно поразился ее решимостью; она походила на змею перед броском, Ягеру после очень понравилось это сравнение.       — Я никогда его не забуду, герр штандартенфюрер. А если мужчина не способен влюбить в себя женщину, то это его вина, а не ее.