По следу «Пантеры»

      — Я не убью тебя, Тилике, если ты сразу скажешь, где она… — процедил Ягер, когда Тилике зашел в кабинет.       — Герр штандартенфюрер, не стоит. — вздохнул он, — Я сделал это ради Вас.       В мгновение Ягер яростно пригвоздил его к стене и зашипел:       — Где она?!       Тилике оставался спокойным, ведь ожидал подобной реакции от командира и тихо продолжил:       — Так будет лучше. Вы и сами это понимаете.       Ягер сильнее сжал его рубашку, за которую держал; его взгляд пылал от переполняющих его сердце тоски и ярости. И внезапно его пробила ледяная дрожь, совсем такая же, когда он осознал, что потерял родителей. Вся решимость и злость улетучились, и его грудь пронзила смертельная пуля понимания. Он в бессилии отпустил его и отрешенно опустился на пол. Тилике смотрел на него то сочувственно, то беспокойно и хотел помочь тому подняться, однако решил помедлить.       — Герр штандартенфюрер…       — Где она? — тихо, совсем без какой-либо враждебности, проговорил Ягер, смотря на пол.       — Я не знаю, герр штандартенфюрер…       — Знаешь. — уже злее прошипел он, — Ты знаешь, сукин сын, знаешь!       Тилике не ответил, не сводя глаз с Ягера, который посидел еще немного, потом резко выпрямился и странно посмотрел на него: это была примесь детского предательства, юношеского разочарования и взрослой безысходности; у Тилике невольно сжалось сердце.       — Я сам ее найду. — заявил Ягер, — И плевать на все.       Он стремительно направился к выходу, а опешивший адъютант, осознав услышанное, хотел перегородить ему путь, однако не успел; Ягер, задыхаясь, упал без чувств на вовремя подоспевшего Тилике.

***

      С Ягером сделалась сильная лихорадка, и всю ночь он пролежал в бреду. Наутро Тилике вызвал доктора, и тот подтвердил диагноз и прописал жаропонижающее. Ягер маялся то в ознобе, то вновь в лихорадке и почти не просыпался. Тилике не мог оставить больного командира и потому позвонил домой Еве, и оповестил, что задержится в Берлине на неопределенный срок, пока Ягер не поправится; Обеспокоенная Ева хотела приехать и помочь брату, однако Тилике ее успокоил и заверил в своей состоятельности, а когда она спросила об Анне, он помялся и нелепо сменил тему. Еве это не понравилось. Ягер почти не приходил в себя, много спал и бредил. Тилике делал все, что было в его силах и каждые два дня вызывал доктора, и тот неутешительно подмечал, что состояние стабильное. Поначалу Тилике, разумеется, радовался, что болезнь командира не прогрессирует, однако оно и не улучалось, даже через две недели лечения: Ягер лежал, — спать стал меньше — ни с кем не разговаривал, не ел, а если Тилике все же удавалось его убедить, то ел очень мало и почти не вставал. Об Анне он больше не заговаривал, и Тилике немного порадовался этому. Он с ним разговаривал мало, несмотря на все попытки Тилике ободрить его, Ягер только фыркал. Лишь однажды, под вечер, когда Тилике хотел было уже ходить, Ягер заговорил первым:       — Это был приказ герра оберфюрера?       — Только намек. — честно ответил Тилике, — Я не стал дожидаться приказа, герр штандартенфюрер.       Ягер тяжело взглянул на него, Тилике, не вынося его взгляда, смотрел в пол и продолжил:       — Слухи уже дошли до него, что у Вас в услужении русская и еще эта статья Эльке Лагенберг. Слишком очевидно, герр штандартенфюрер.       — Что он сказал?       — Избавиться.       Ягер помолчал, а потом медленно повернулся к нему.       — Ты убил ее?       Тилике, опустив голову, нервно облизнул губы и кивнул. Ягер, внимательно следивший за ним, медленно опустился на подушку; сначала он не понял, что сказал Тилике, а потом… тихо и истерично засмеялся.       — Герр штандартенфюрер…       — Оставь меня. — не своим голосом проговорил Ягер.       Тилике в последний раз взглянул на больного командира и вышел.

***

      Ягер был благодарен лихорадке, ведь в бреду и ознобе мог не думать, а в коматозном сне чувства порой притуплялись. Он искренне хотел заплакать, но не мог, словно было нечем, и Ягер оставил это. Он не злился на Тилике, не чувствовал скорби или раздражения, лишь что-то пустое и острое в груди, словно таблетки, что он регулярно пил, понижали жар в его душе, а не в теле. Умом Ягер понимал, что должен хоть что-то испытывать, однако его сердце стало холодным и совсем не чувствовало. Сейчас война, столько людей погибло, и она умерла, рассуждал он, и что с того? Воспоминания о ней не приносили ничего, кроме равнодушия, которое стало для него привычным. И он на секунду задумался о своей странной, почти больной привязанности к ней и пришел в высшую степень негодования. Кто я и кто она, думал он, я — штандартенфюрер, а она… русское недоразумение. Эта мысль расставила все на свои места, и пустота ушла.       Через неделю Ягер пошел на поправку и смог вновь надеть любимый китель. Сейчас он казался себе в нем необыкновенно важным и наконец почувствовал себя штандартенфюрером; это отметил и Тилике: поступь Ягера стала тверже и величественнее, взгляд — острее, а выражение — горделивее. Он почувствовал, что вновь вернулся к себе прежнему.       Светские рауты и ужины Ягер продолжил посещать, но теперь не отмалчивался, как прежде, а яро спорил с невеждами, по его разумению, стоял на своем и умело выходил победителем из всех дискуссий. Он ощущал необычайный прилив сил, который мог бы разрушить его любимую «Пантеру» или Т-34 — о последним он вспоминал с давно забытым азартом. Ягер впервые за такое долгое время чувствовал себя лучше, заново родившимся, освобожденным… По вечерам он вскользь думал об Анне, однако эти мысли нагоняли на него раздражение и скуку и потому решил, что окончательно освободился из разрушающего его плена.       Со временем Ягер начал замечать, что равнодушие, которое вызывали у него мысли об Анне, стало почти привычным его состоянием. Его ни радовало, ни огорчало что-либо происходившее в его жизни; ужины он посещал, скорее, из необходимости, нежели желания, любезничал с начальством из выгоды, а флиртовал с их женами или дочерями из интереса. Его некоторая холодность и равнодушие привлекали женщин, и он с небрежной простотой пользовался ими, однако промискуитет был лишь минутным удовольствием, а потом все вновь для него становилось безразличным.       Вскоре светские рауты его утомили, и Ягеру приглянулись игорные дома; к слову, он был неплохим игроком в скат и даже выиграл несколько тысяч рейхсмарок, однако и это увлечение ему наскучило, он возобновил визиты на рауты и так по кругу. А однажды, когда у него совершенно не было настроения куда-либо выходить, Ягер лениво слонялся по дому, заходя то в свой кабинет, то в бывшую комнату Евы и вспомнил, что уже больше месяца не был в комнате Анны, и это его раззадорило; почувствую ли я хоть что-нибудь, спросил он себя и зашел в ее комнату. Там было все, как и при ней: аккуратно убрано и чисто, лишь пыли немного налетело. Ягер присел на кровать и вспомнил, как она сидела на ней в своей белой сорочке и с мокрыми волосами; тогда он был пьян и поцеловал ее, а потом избил; как же я ненавидел себя за это, подумал он, и за что, за эту русскую девку? Он усмехнулся и подошел к шкафу, там он нашел ту самую белую сорочку, которая все еще пахла ею, словно Анна недавно ее надевала. Ягер сначала небрежно помял сорочку, а потом, вспомнив Анну, мял все аккуратнее, пока не стал гладить. Как бы он ни отрицал, ее запах был ему приятен и, недолго думая, Ягер взял ее сорочку с собой и теперь ложился спать только с ней. Он также помнил и про подарок Анны, который до сих пор носил на шее, однако, как убеждал он себя, крестик ему действительно понравился и только поэтому он его не снимал. Ягер не торопился выбрасывать все ее вещи и сам не знал почему; они же мне не мешают, пусть лежат, думал он и больше к этим размышлениям не возвращался.

***

      Герр Вайнер в очередной раз устраивал помпезный ужин, и Ягер уже несколько утомленный постоянной праздностью хотел не идти, однако недавно прибывший Тилике все же мягко заставил его. Впрочем, если у Ягера была компания, он и сам был не прочь.       — Должно быть впечатляющим, — говорил Тилике, когда они ехали на ужин, — никогда не был на подобных вечерах.       — Не обольщайся, Тилике, — равнодушно бросил Ягер, — на самом деле там ужасно скучно.       — Ева рассказывала, что вы еще будучи детьми всегда прятались на чердаке с конфетами, чтобы не спускаться к гостям и…       — Да, Тилике, очень увлекательно. — холодно отрезал он и отвернулся к окну.       С недавнего времени Ягер не терпел ни единого напоминания о семье; почему-то его стали тяготить воспоминания о родителях и детстве и потому решил совсем отдалиться от них. Ягер презирал себя тогдашнего и считал слабаком, который был радостью матери и гордостью отца, ведь он совсем недавно понял, что родители не любили его, а лишь говорили о любви, когда он развил эту мысль, то спросил себя, почему не любили и ответ был на поверхности: они оставили его с маленькой несносной Евой на руках. Он также невольно подумал об Еве, этой вечной потребительнице и капризной принцессе, которую, Ягер теперь это понял, родители любили гораздо больше. Ему вспомнилась и Анна, которая несколько раз отвергла его и лишь поэтому она была достойна пули в лоб, а он терпел, как последний олух. После всех этих выводов он пришел лишь к одному — ему никто, кроме себя не нужен.       Они оказались у Веймара совсем скоро, и Ягер заметил удивленный и жадный взгляд Тилике и снисходительно улыбнулся. Все было как обычно: одни и те же лица во фраках и вечерних платьях, музыканты, шикарный стол, каскады шампанского, разговоры ни о чем и о политике. Пока не наступил ужин, гости слонялись по залу, общались и пили предложенные напитки. Поскольку Тилике был новеньким в такой среде ему было крайне неуютно, однако он быстро заинтересовал публику своим незнакомым для них лицом. Ягер, обрадованный, что избавился от адъютанта, нашел официанта, разносивший коньяк и взял сразу два бокала. Он знал, что в этой совершенно скучной клоаке единственное утешение его был именно коньяк и потому не стал себя в нем ограничивать. Раут набирал обороты праздности: приходило все больше гостей, продолжало разливаться вино, а музыканты без устали играли праздничные песни. Среди толпы Ягеру удалось разглядеть привлекательную женскую фигуру в черном вечернем платье, которую, как он считал, уже где-то видел; выпив еще бокал коньяка, он прошел к ней, которая разговаривала с какой-то, неизвестной ему, компанией. Поприветствовав гостей, он искоса посмотрел на женщину и сразу вспомнил ее.       — Клаус! Не ожидала тебя увидеть здесь!       — Эльке, — он кивнул ей, — а я-то думал, что больше тебя не увижу…       — Почему же?       — Как же? Я считал, что ты как Астрид Линдгрен перестанешь выходить на улицу, пока не напишешь фантастику.       Эльке, потупив взгляд, поняла о чем он говорил, однако, сбросив с себя это выражение, широко улыбнулась.       — А разве тебе не понравилась статья?       Компания гостей, что находилась подле них, разбрелась, и они остались одни. Ягер продолжал сверлить ее своим ледяным взглядом, а потом, в мгновение, переменился в лице.       — Не думал, что ты тяготеешь к небылицам.       — Я написала правду, Клаус. — важно ответила она, — Ты еще не сделал свою унтерменшу фрау Ягер?       Он растянулся в наглой улыбке.       — В твоем голосе ревность? Никогда бы не подумал…       — Удивительно, что ты спутался с этой русской шлюхой. — выплюнула она в раздражении.       — А ты бы хотела, чтобы я спутался с тобой?       Эльке недоуменно взглянула на него и, не увидев иронии в его глазах, изумленно приоткрыла рот.       — Не вижу проблемы. — добавил он и, взяв ее за руку, потащил к выходу.       Они скоро оказались в его имении и, не включая свет, еле дошли до спальни. Эльке была очень активна и раздевала его сама, покрывая поцелуями шею. Он на секунду забылся и откинулся на подушки, тяжело дыша от желания. Когда она потянулась к его губам, он поцеловал ее страстно, почти яростно, больно прикусывая ей губу и не понимал, почему разозлился. Эльке вновь опустилась на его шею, потом ниже и еще, пока не достигла ширинки брюк; Ягер блаженно улыбнулся, прикрыв глаза, и мягко выдохнул:       — Анна…

***

      Когда Ягер проснулся и обнаружил подле себя спящую Эльке, он вымученно зажмурился, бесцеремонно скинул ее руку с себя, оделся и спустился на кухню. Он на секунду пороптал из-за того, что так и не нанял новую прислугу и пошел сам варить кофе. Пока завтракал, Ягер раздумывал как бы побольнее вытворить Эльке, поскольку свою месть, пока считал неудовлетворенной. Отставив чашку в сторону, он услышал шаги из прихожей и, обернувшись, увидел радостную Еву, которая уже летела на него с объятиями.       — Дорогой! — она крепко прижала его к себе и поцеловала в щеку, — Я так скучала!       Опешивший Ягер резко оттолкнул ее от себя и заметил непонимающий взгляд Евы.       — Зачем ты приехала?       — Проведать тебя. Разве Хайн не говорил, что я заеду домой? Я так волновалась за тебя, когда он сказал, что у тебя лихорадка. Боже, дорогой, — она мягко погладила его по голове, — с тобой все хорошо?       — Да. — холодно буркнул он и уселся за стол.       Ева нервно улыбнулась, снимая с себя пальто и шарф, и присела рядом.       — А где Анна?       Он злобно ухмыльнулся и взглянул на нее.       — Лучше тебе не знать.       — Что-то случилось?       — Ты приехала, вот, что случилось.       Ева закусила губу и поежилась.       — Я знаю, почему ты злишься, Клаус, но, пойми, что теперь у меня двое детей и…       — Мне на это наплевать. — он встал изо стола и прошел на кухню.       Она в недоумении пошла за ним.       — Да что с тобой, Клаус?! Я приехала проведать тебя, а ты…       — Могла бы не приезжать… — отрезал он и налил себе еще кофе, — Или дай-ка угадаю истинную причину твоего визита… уже деньги закончились?       — Что? Какой вздор! Я волновалась за тебя…       К этому времени с лестницы спускалась полуголая Эльке, обернутая в один плед и непонимающе посмотрела на Еву, потом на Ягера.       — Только не говори, что это твоя жена.       Он в голос засмеялся.       — Кто это?! — почти взвизгнула Ева, яростно обращаясь к брату. — И что она делает в нашем доме?       — Теперь это только мой дом. — невозмутимо ответил Ягер, попивая кофе.       — А, кажется, я поняла. — начала Эльке, — Вы — несносная Ева Ягер, которая вешается на каждого встречного.       — Что?! — она обернулась на Эльке и грозно сверкнула на ту глазами, — Пошла вон из моего дома!       — Ты не можешь здесь распоряжаться! — гаркнул Ягер, — Это больше не твой дом. Ты сама от него отказалась.       Ева нахмурила брови от непонимания и нарастающей обиды, взглянув на совершенно невозмутимого брата.       — Я твоя сестра…       — …и я не знаю, как от этого избавиться.       Ева сначала не ответила, а потом гордо вскинув голову, горько усмехнулась.       — Не беспокойся, Клаус, пусть это тебя не тяготит. Я больше не приду.       Взяв шарф и пальто, Ева накинула на себя вещи и вышла из дома.

***

      Ягер сам не понимал, почему согласился подменить коменданта Зольберга, однако это был единственный шанс отделаться от надоедливой Эльке, которая донимала своими воплями и оскорблениями — Ягер ее винил за это, все же осадил он ее даже жестче, чем планировал, особенно после ухода Евы. Побыть комендантом на один день, может, было и унизительно для штандартенфюрера, однако не для Ягера, который хотел избавиться от скучного вида Берлина. Ярое его желание побыть в одиночестве все же нарушил увязавшийся за ним Тилике, который, с его слов, хотел поговорить, и Ягер уже знал о чем. Ему совершенно не хотелось анализировать свое поведение с Евой, думать о ней, вспомнить ее слова, да и для примирения с ней он не видел веских причин и потому все оставил так, и рассудил для себя, если Тилике пристанет с резонерским разговором он тотчас отошлет его обратно в Нюрнберг, успокаивать дражайшую женушку. Но пока Тилике, словно предчувствуя настроение командира, болтал о чем-то отвлеченном, на что Ягер скупо отвечал.       Порядок Заксенхаузена ничем не отличался от других концентрационных лагерей, и Ягер невольно почувствовал себя вновь в S III. Несмотря на чрезвычайную похожесть лагерей, он не мог быстро сориентироваться, однако адъютант Зольберга Ганс Герстле сообщил о скором построении заключенных и решении нескольких деловых вопросов; Ягер вежливо выслушал и кивнул Тилике, чтобы тот поподробнее разузнал о делах Зольберга; Тилике и Герстле удалились. Ягер провел построение в мужском лагере и пометил в своем блокноте написать отчет; затем прошел в женский: замерзшие женщины — поскольку уже октябрь — поспешно выстроились в шеренгу, и он невольно вспомнил такое же построение в S III, когда искал переводчика, точнее Анну. Сначала все шло, как обычно — перекличка, а потом его одолело странное чувство чего-то близкого. Ягер сначала принимая это чувство за озноб, отогнал непрошенные мысли и продолжил что-то помечать в блокноте, однако ощущения усилились, когда он начал проходить вдоль шеренги: его словно парализовало. Выдохнув, Ягер начал мерить быстрым шагом шеренгу замерших перепуганных женщин, склоняющих головы перед ним. Его вновь пробил озноб, а в груди все затрепетало. Ягер как дикий зверь ходил туда и обратно вдоль женской шеренги, не понимая разрывающих его сердце чувств. Ему вновь стало тоскливо и одиноко; он вспомнил родителей: маму и ее мягкие руки, отца и его успокаивающий голос, вспомнил Еву, которая еще будучи маленькой, тянула к нему руки, и он сотни раз проклял себя за свою грубость с ней. Резко остановившись у одной дрожавшей женщины, кутавшуюся в шерстяной платок, Ягер узнал знакомые опущенные веки, сжатые плечики и склоненную голову; он приподнял ее лицо. Перед ним стояла дрожавшая Анна.