По следу «Пантеры»

      Анна не спала всю ночь, несмотря на принятую с вечера настойку пиона. Она припоминала всю ту сцену, что произошла в кабинете Ягера, его глаза и тон; как же он тогда разозлил меня, подумала она и считала себя правой. Поутру, когда он вышел в столовую Анна, как обычно, подала ему завтрак; он ничего не сказал и даже не посмотрел на нее, однако его напряженное лицо становилось все тоскливее. Она никогда прежде не видела его таким, однако развивать эту мысль не стала.       Мертвое молчание продолжалось несколько дней, и Ягер становился все несчастнее: начал выпивать даже утром, мало ел и почти не выходил из своего кабинета. Анна продолжала исполнять свои обязанности, а к состоянию Ягера относилась решительно равнодушно. Она надеялась, что его пронзительные взгляды наконец исчезнут, но однажды Ягер все же взглянул на нее: так безнадежно, отчаянно и отчего-то скривил губы в печальную складку. Анна вновь проигнорировала, однако этот его взгляд еще долго преследовал ее ночью. Весь оставшийся день она ходила с похожим настроением, что и у него: на груди было тяжело, а к вечеру стало совсем невыносимо. Как бы Анна не противилась, чувство вины одолело ее, и всю ночь она проплакала, совсем не понимая почему. Она невольно вспомнила свои первые дни в Заксенхаузене: новоприбывших затолкали в какую-то темную огромную комнату, выключили свет, а потом внезапно сверху полилась вода — позже от других заключенных Анна узнала, что это была дезинфекция. К невыносимым условиям она быстро привыкла, понимая, что здесь умрет, однако это осознание, скорее, удовлетворяло, чем пугало. А потом Анна увидела Ягера. Она сразу узнала его и почувствовала то странное чувство, что и к Ивушкину, когда увидела того в карцере — радость, словно узнала кого-то родного, и это ее испугало. Дальше воспоминания путались, но она ясно помнила тот поцелуй: такой болезненный и нужный ей. Будучи в Заксенхаузене, Анна не думала о своем положении; там все были обезличены, такие, как она, никому ненужный расходный материал, но, увидев его… чувство одиночества так пронзило ее, что стало больно физически. Анна не помнила всю ту сцену, лишь бесконечные его фразы и обезумевший взгляд хищника. Тогда она не сомневалась в его решимости, знала, что вновь будет у него и зачем. Анна готовила себя к этому и даже подбадривала, дескать, ничего страшного, возьмет и успокоится, однако он же взаимности хотел! Это ее и разозлило. Какой банальный вздор, думала она с усмешкой, надзиратель и заключенная, как в старой пьесе. После Анна все же призналась себе, что хотела сделать ему больно, знала, куда бить и считала себя правой, однако от этого вывода стало еще гаже.       Через несколько дней Анна полностью остыла и признала свою вину; ухудшившийся вид Ягера угнетал ее, и она не знала, как к нему подступиться: заговорить с ним и извиниться у нее не хватало смелости, проявить благосклонность значило бы дать понять, что она хочет, а это неправда и оставалось единственное и безобидное — глядеть на него, когда он не видит. Это стало для нее почти отдушиной от назойливых мыслей и острых игл вины, что вонзались в ее сердце. Равнодушие, испытываемое ею ранее чрезвычайно пугало ее саму; неужто мне настолько все равно, размышляла она, когда наблюдала за ним и невольно вспоминала их первую встречу; ведь помогла же она ему, напоила, несмотря на его немецкую форму на псковской земле. А сейчас, размышляла она, будь я не в его власти, помогла бы ему? Ответ был на поверхности и ничуть ее не удивил. Анна с сожалением припоминала себя прежнюю, еще до войны, даже после смерти мамы, когда она была подле отца… как тогда она была счастлива и человечна. Чужая боль была ее собственной, сострадание — всей ее душой, а милосердие — сердцем, но все безвозвратно застыло, с разочарованием рассудила она и больше об этом не думала.       В один из дней, когда Анна возвращалась из бакалейной лавки, заметила новый детский магазин, в витрине которого был прелестный голубой комбинезон. Вспомнив о близнецах, Анна невольно улыбнулась и подумала позвонить Еве. Ее странное молчание говорило лишь об одном: Ягеры вновь поссорились, Анна была в этом уверена и задумала помирить их, втайне надеясь, что появление сестры немного взбодрит Ягера.       — Прошу прощения, фройляйн, — сказал бархатный голос позади, и Анна обернулась.       Перед ней стоял невысокий старик в светлом костюме и красивом пенсне на носу. Она обратила внимание на его глаза, несмотря на возраст, они выглядели по-детски добрыми с ярким зеленым блеском.       — …как мне пройти на улицу Моцштрассе? — продолжил он и, достав платок из кармана, вытер морщинистый лоб.       — Я туда направляюсь, если желаете пойдемте со мной, я Вас провожу. — ответила Анна и от вида старика ей захотелось улыбнуться.       — О, mon ami, — его глаза заблестели, — Вы здорово меня выручите, а то я недолго в Берлине и совсем потерялся…       За время дороги герр Менар — теперь Анна знала имя старика — оказался интересным собеседником, который на все имел свое неординарное мнение, между тем он оказался чрезвычайно тактичен, всего немного расспросив о ее жизни, и красноречив, рассуждая о немецком менталитете. Сам он был француз, но с юности жил в Страсбурге, который «полон немцев как Берлин», там же выучился и стал преподавать военную историю в местном университете.       — Что же привело Вас в Берлин, герр Менар? — спросила Анна, когда они пересекали дорогу.       — О, фройляйн, совершенно прозаичная история: мне наконец удался отпуск, а лучше всего его провести с семьей, вот я и решил навестить крестника. Мы с ним, право, редко видимся… в последний раз я видел его в Мюнхене, но он уже как три года переехал сюда, а здесь у него, в Берлине, я никогда и не был.       — А какой дом Вам нужен, герр Менар?       — Ох, — тяжело вздохнул он и, пошарив по карманам, вытащил помятую бумажку, подтянул пенсне к переносице и прочитал, — улица Моцштрассе, дом пятьдесят.       Анна на секунду остановилась и внимательно взглянула на него.       — Вам нужен герр Ягер?       — Да, фройляйн, — воодушевленно улыбнулся Менар, — именно он. Вы его знаете?

***

      Герр Менар восхитился видом имения и, как ожидала Анна, садом, который потерпел преображение, благодаря стараниям садовника. Ягер встретил гостя сдержанно и почти равнодушно, однако радостный Менар совсем не заметил этого и налетел на того с крепкими объятиями, а Ягер лишь невольно подчинился.       — Как я рад видеть тебя, Клаус! — воскликнул Менар, разглядывая его, — О, mon chéri, что у тебя с лицом?..       Затем последовал длинный монолог Ягера о своих военных походах, Сталинграде, танковых боях и лагерях. Менар внимательно слушал, иногда что-то восклицая на французском, потом вновь слушал, Анна к тому времени накрыла бранч и приготовила пудинг.       — О, mon chéri, я так и думал, что в твоей жизни было много несчастных дней, — подытожил Менар, когда Ягер закончил.       Ягер усмехнулся и предложил коньяк, на что Менар с удивлением взглянул на него.       — Но ведь сейчас лишь полдень, а ты уже за коньяк!       Ягер вновь усмехнулся. Он искренне любил крестного, несмотря на его редкие визиты и бесконечные высокопарные фразы, которые раздражали отца Ягера. Он помнил, как отец и крестный часто спорили обо всем, начиная политикой, заканчивая бытовыми безделицами и несмотря на это были лучшими друзьями. Порой Ягеру казалось, что ссоры им самим нравились, поскольку в остальном они души друг в друге не чаяли. Менару было так же тягостно смириться с потерей Ягера-старшего, как и его детям, однако тот умудрился не впасть в уныние и во всем поддержать оставшихся Ягеров, особенно маленькую Еву, которая обожала друга семьи.       — Я слышал, что главная драгоценность семьи Ягеров вышла замуж и разрешилась двумя мальчиками… — Менар довольно улыбнулся и сверкнул глазами на него, — ты все же сумел ее отпустить?       — Да. Я хочу, чтобы она была счастлива.       Ягер подумал об Еве, однако воспоминания не принесли ему ничего, кроме разочарования и презрения к себе.       — А ты все один?       — У меня блестящая военная карьера и этого мне достаточно. — убедительно ответил Ягер, однако зоркий взгляд Менара ему не поверил.       — Неужто железный крест — это все, что ты хотел?       — Да.       Менар снисходительно улыбнулся.       — А что будет после войны? Что ты будешь делать?       — А ты уверен, что я вернусь живым? — усмехнулся он; эта мысль отчего-то его необыкновенно развеселила.       — Как ты можешь так говорить?! Мнительный цинник!       Ягер вновь усмехнулся, припоминая, что и его отец в глазах Менара был таковым. Помолчав, Менар продолжил:       — И все же? Что будет с тобой после войны?       Он невольно закатил глаза, понимая, что крестный не сдастся и продолжит напирать; Ягер, безусловно, мог что-то рявкнуть колкое в ответ и знал, что Менар, возможно, этого и ждет, ведь прекрасно изучил его характер, да только у самого Ягера не было сил на раздражение и потому выбрал единственное, что у него оставалось — надменность.       — Я знаю, к чему ты клонишь, Луи. Твои наводящие вопросы смешны.       Менар усмехнулся, как всегда простодушно и по-доброму. Сколько Ягер его помнил, тот никогда не подшучивал зло или намеренно, чтобы поддеть и за это его любил сильнее, чем отца.       — Клаус, — усмешка на губах Менара исчезла, и он начал серьезно, почти по-отечески, — твой отец был бы чрезвычайно горд тобой, и я горжусь. Я давно считаю тебя с Евой своими детьми и очень рад, что она смогла устроить свою жизнь. И тебе бы желал того же.       — Моя жизнь устроена. — Ягер сыграл непонимание, — У меня все хорошо: я — штандартенфюрер, танковый ас…       — …но только не муж и не отец.       Ягер за секунду померк. Его сердце терпело очередной болезненный удар и ему захотелось напиться. Его почти убедили в своей личной несостоятельности и сейчас он не хотел этому возражать.       — Ты же не будешь всю жизнь воевать на фронте. — мягко сказал Менар, заметив его потухший взгляд.       — Я уже решил.       Менар вздохнул и больше не заговаривал об этом. В чем еще отмечал его достоинство Ягер — ненавязчивость и легкость в общении. Менар даже смог развеселить его, рассказывая о курьезных случаях со студентами и преподавателями. Ягер знал, что если Менар заводил разговор о работе, то непременно расскажет и об истории Франции, и поделиться непопулярном — оппозиционном — мнении о нацисткой Германии. Ягер не понимал, как при таких дерзких взглядах его еще не задержало гестапо, однако Менар был настолько образован, что даже из самой оскорбительной дискуссии выходил победителем, при этом никого не обвинив, говоря всегда косвенно, но понятно. В юности Ягеру как-то удалось попасть на одну из лекций крестного и тогда он поразился правильности и ясности его мысли о войне; тогда ему особенно запомнились его слова, которые и по сей день отзывались где-то глубоко в сознании: «Война нужна лишь тем, кто никогда на нее не пойдет!» Менар не презирал войны, но находил в них много несуразного, сумасбродного и даже комичного, например, с тем же Наполеоном: «Ну как он не мог предвидеть лютой русской зимы?!» — негодовал Менар. Несмотря на французское происхождение и некоторую солидарность с французами, он полностью уважал и даже поддерживал русских и не только в «Campagne de Russie». Менар нередко вступал в споры со своими коллегами по поводу войн с русскими, однако все же оставался при своем мнении и обсыпал оппонентов невероятными аргументами, с которыми трудно поспорить. И сейчас, когда речь зашла о военных столкновениях с русскими, Менар вновь заговорил свое привычное:       — Не выйдет! Разве в Сталинграде русские не дали Вам это понять? Девятьсот тысяч убитых и это только немцев! А у вас были все превосходства!       — Русских должен кто-то победить, — ответил Ягер и откинулся на стуле, — и это будем мы. И хоть Сталинград проигран, но это еще не конец войны.       Менар закатил глаза и сделал это в своей манере — комично.       — Ты что, еще не понял? Обратись хотя бы к истории! Русские долго терпят, а потом просыпается русский медведь, причем во всех.       — Ты не веришь в величие Третьего Рейха? — лукаво улыбаясь, спросил Ягер.       — Я верю очевидному, Клаус. — серьезно ответил Менар. — Верхи вермахта — тяжелобольные фанатики, находящее удовольствие в кокаине и борделях и верящие в какое-то величие Рейха! Вас разбили эти «русские свиньи»! Но разве Геббельс предпримет хоть что-нибудь, чтобы спасти жизни своих солдат? Нет. Он продолжит отсиживаться здесь, наслаждаясь музыкой Шуберта, и бесконечно разглагольствуя о каком-то величии Рейха и арийцев! А такие речи и направлены на Вас, солдат, чтобы Вы проливали кровь за него, пока он будет отдыхать со своей чешской подстилкой!       Менар порой становился слишком увлеченным своими высказываниями и потому не стеснялся в выражениях и эмоциях. Ягер спокойно выслушал и вздохнул.       — Так можно сказать о любой войне и о любом полководце, Луи. Ты передергиваешь.       — Полководец? — Менар прыснул от смеха, — Геббельс? Он, скорее, Мария-Антуанетта.       Ягер невольно улыбнулся, а он, помолчав, тихо продолжил:       — Клаус, Германии уже не выиграть эту войну. Поверь мне, как военному профессору истории и я не знаю, что ты задумал, но… если есть возможность оставаться дома — останься.       — За кого ты меня принимаешь, Луи? — он почти скривился, — За дезертира? Может, войну и задумали политики, но солдаты проливают кровь на фронте. Мои солдаты.       — Я понимаю, Клаус, — сказал Менар после недолгой задумчивой паузы, — но мне искренне жаль, что ты так и не узнал ничего хорошего за свою жизнь, а, возможно, погибнешь и никто не вспомнит о тебе, кроме сестры. Мне жаль, что ты не был счастлив, как человек, как мужчина, а не солдат. Разве звание согреет тебя ночью?..       — Хватит. — Ягер почувствовал раздражение, — Это все из твоих французских романов, а сейчас все иначе. Если погибну — ну и слава богу, а если останусь жив… сам не знаю.

***

      Менар остался еще ненадолго и дождался обеда. Анна приготовила тушенное мясо с овощами, и он только и делал, что нахваливал ее, чем лишь раздражал Ягера. У него самого была только жажда, и он пил коньяк. Он с крестным еще о чем-то разговаривал, о чем-то отвлеченном и забавном, и Ягер понемногу развеселился.       — Как тебе не стыдно! — воскликнул Менар, когда он рассказал ему о ссоре с Евой, — Как ты мог повысить голос на свою сестру!       Ягер предполагал такую реакцию, однако облегчение, что он почувствовал после своего минутного позора стоило того.       — …и правильно, что говорить с тобой не хочет! — продолжал горячо Менар, — Обидеть такую прелестную девочку, свою сестру! Клаус, я тебя не узнаю! Вы же были так дружны в детстве!       Ягер не ответил, лишь виновато потупил взгляд и уже знал, что взгляд крестного смягчился. За время обеда он заметил, что Менар успел подружиться с Анной: то он задавал ей вопросы про подаваемые блюда, то опять же хвалил и наконец рассказал Ягеру, что она помогла ему найти имение. Тот терпеливо слушал, старался не смотреть на нее и сгорал от желания запереться в кабинете и напиться до беспамятства.       — Что с тобой, Клаус? — спросил Менар, когда Анна ушла на кухню, — Ты побледнел.       — Голова разболелась, только и всего.       Менар заинтересовано посмотрел на него и лишь улыбнулся. Он просидел до вечера и несмотря на уговоры Ягера остаться на несколько дней, заскучал по Страсбургу и решил «не утомлять молодой ум старческими познаниями». В юности Ягер часто задавался вопросом о небывалой привлекательности Менара, ведь внешне тот был неказист, но все же пользовался успехом у любого общества, а теперь наконец догадался — его всегда не хватало; уходил он в самый разгар беседы, как только им заинтересовались и оставлял послевкусие надежды на дальнейшую встречу и, более того, многие жаждали этой встречи. И сейчас чары Менара подействовали на Ягера, что тот продолжал уговаривать его остаться, однако безуспешно: Менар обнял его по-отечески как сына, наговорил наставлений, сказал, что любит, затем попрощался с Анной, поцеловав ей руку, — Ягер совсем не удивился ее улыбке и спокойствию — и тихо удалился, оставив за собой мягкое веяние умиротворения: Ягеру стало не так одиноко, а Анне — легче.

***

      На следующий день Ягер заметил странное состояние Анны: довольное и взволнованное. И хоть она оставалась непоколебимой, он, уже наученный, мог различить в ней перемену. И к полудню понял ее причину: приехала Ева. Ошеломленный Ягер сначала опешил, увидев сестру на пороге, однако пришел в себя, когда она небрежно бросила:       — Не обольщайся. Я приехала к Анне, а не к тебе!       Анна, необыкновенно радостная, предложила ей перекусить с дороги, и Ева, улыбаясь, согласилась. Ягер хотел наброситься на сестру с объятиями и вновь извиниться перед ней, однако долгий взгляд Анны остановил его.       — Анна, прошу, посидите со мной. — попросила Ева, когда она накрыла на стол.       Анна замешкалась и взглянула на Ягера, и он кратко кивнул. Все же, как рассудил он, нейтралитет в виде Анны им сейчас был необходим. Он понимал, что Ева, вероятно, еще не остыла и готова накинуться на него с обвинениями, — и справедливо, считал он — однако так, как он уже знал, они еще больше рассорятся.       Анна села за стол и почувствовала себя неуютно, ведь никогда не сидела с ними рядом. Ни пить, ни есть она не хотела, потому и не поставила себе чашку и посчитала, что права. Она невольно вспомнила, как сидела на этом же месте в детстве и пила чай с бабушкой; как давно это было, подумала она, словно совсем не со мной. Анна задумалась и не заметила неловкой паузы, пока Ягер не кашлянул.       — Как поживают Николаус и Кристиан? — с улыбкой поинтересовалась Анна, словно проснувшись.       — Спасибо, хорошо. Они почти не приносят хлопот, только Клаус много шумит… Видимо, это наследственное.       — С детьми по-другому не бывает. — ответила Анна, стараясь отвлечь Еву от пронзительного взгляда Ягера, — А где же герр гауптштурмфюрер? Я думала, Вы приедете вместе.       Анна действительно надеялась на визит Тилике, полагая, что он наверняка сумеет помирить Еву и Ягера, будучи почти укротителем страстных нравов двух ягеровских огней.       — Хайн поехал навестить отца на ферме. — с улыбкой ответила Ева и, немного помолчав, заговорила, — Ко мне заезжал Луи, правда, совсем ненадолго… он был проездом в Страсбург. Мы с ним прекрасно провели вечер… Милый старик, не правда ли, Анна?       — Да, очень милый.       — Жаль, что его крестник совсем на него не похож.       — Ева! — не выдержал Ягер, пронзая ее ледяным взглядом.       Она выглядела довольной и медленно, подобно аристократке, изящно повернулась к нему.       — Что такое, Клаус? Или опять чем не угодила?       Ягер шумно выдохнул, гася в себе воспламеняющийся гнев. Он понимал, что виноват, однако ее насмешливый тон выносить не мог, и он знал, что Ева делает так нарочно, чтобы позлить и это ее горделивое выражение… как же они были похожи.       — А, кстати, где эта твоя шлюха? Она не придет?       Ягер смолчал, проглатывая ее колкость, несмотря на вновь возрождающееся раздражение. Анна, украдкой взглянув на него, почувствовала его настроение и с убедительным воодушевлением спросила:       — Может, пудинга, фрау Тилике? Герр Менар был впечатлен.       — А похождениями моего брата он был впечатлен? — приторно улыбнулась Ева и повернулась к Ягеру, — Ты хвастался ему о своих победах?       — Достаточно. Я все понял. — ровно проговорил он, возвращая себе самообладание, — Это уже смешно.       — А мне совсем не до смеха! — взорвалась Ева, и Ягер про себя улыбнулся, понимая, что сейчас последует очередной всплеск, а потом, как у них было заведено, крепкие объятия и прощение друг друга.       Так и вышло: Ягеры кричали, нисколько не уступая друг другу, припоминали старые обиды, задевали и обвиняли. Анна, наблюдая эту семейную сцену, невольно задумалась о возможных итальянских корнях Ягеров и отметила про себя, спросить об этом Еву. Вскоре скандал закончился, и Ева, все еще обижаясь, позволила ему себя обнять, а потом обняла и его.       Как уже знал Ягер, после скандала у них всегда было мирно, и Ева была мила, как никогда. Она радостно рассказывала о своих буднях, о нежных отношениях Тилике с сыновьями и заражала его своим воодушевлением. Рядом с такой счастливой сестрой Ягеру становилось легче, и он почти забыл об имени, с котором засыпал на устах.       — Боже, не понимаю, как ты мог спутаться с этой Лагенберг?! — воскликнула она, но уже без злобы, — Я думала, у моего брата есть вкус.       Ягер выдержал укол и усмехнулся, даже находя в этом удовольствие.       — Как мне не хватало твоих ехидных комментариев.       — А кто тебе еще скажет правду, если не я? — улыбнулась Ева, — Все-таки хорошо, что Анна уговорила меня приехать.       — Анна? — его лицо вновь стало напряженным.       — Да. Я сначала совсем не хотела, поскольку ты еще был в моей немилости, но… увидеть Анну я хотела сильнее.       — …и помириться со мной.       — А вот и нет! — по-детски воскликнула она и заливисто засмеялась.       Ягер широко улыбнулся, однако печаль вновь пленила его сердце.

***

      Анна проснулась, как обычно, и, одевшись, спустилась на кухню. Утреннюю рутину она считала роскошью и потому никогда не уставала ее повторять: сварить кофе, подогреть пирог, придумать что приготовить на обед. Ягер был совсем непривередлив в еде и даже своих предпочтений не выказывал, отчего Анна боялась совершить ошибку, каждый раз подавая что-либо, и думая, а вдруг ему не понравится, и он разозлится. Она все еще помнила свою дерзость, однако знала, что он не отомстит и от этого ей становилось еще тягостнее.       Уже который час поутру, а Ягера все нет. Анна подумала, что он, возможно, вчера заболтался с Евой, и она поздно уехала, потому и спит долго. Прождала еще час, кофе остыл, его все нет. Набравшись смелости, она подошла к его спальне и прислушалась: слишком тихо. И хоть Ягер спал без лишнего шума, но всегда ощущалось его присутствие в комнате, а сейчас его словно не было. Анна, решившись, приоткрыла дверь и в комнате никого не оказалось, постель заправлена еще со вчера. Она была в растерянных чувствах, но пока не стала развивать и подумала, дескать, проводил Еву и в приподнятом настроении пошел кутить. Эта мысль успокоила ее, и до полудня она больше о нем не вспомнила. Однако время близилось к обеду, а его все не было. Насколько Анна могла судить, Ягер никогда не задерживался у гостей или в кабаках и если хотел продолжить, то запирался в своем кабинете и продолжал кутить, только неслышно, и сам с собой. Подождав еще час, хотя сама не понимала зачем, Анна вошла в его кабинет и, взяв телефон, набрала знакомый номер.       — Дом семьи Тилике. — радостно проговорила Ева, и Анна немного ободрилась.       — Фрау Тилике, это Анна…       — Анна! Как я рада Вас слышать! Только, прошу, зовите меня Ева. Разве мы не договорились?       Она улыбнулась.       — Простите, Ева. Я хотел лишь узнать не с Вами ли герр штандартенфюрер? Он не ночевал дома и его до сих пор нет.       — А разве он Вас не предупредил?       — О чем? — Анна невольно напряглась.       — Сегодня на рассвете он с Хайном отбыл на фронт в семьдесят восьмую дивизию. Это где-то под Ржевом… Неужели он Вам ничего не сказал? — добавила Ева после недолгого молчания.       Фраппированная Анна стояла неподвижно, чуть не выронив трубку, и тихо пролепетала:       — Нет…       — Ох, в этом весь Клаус. Он мне тоже мало, что рассказывал, а однажды, еще в детстве…       Анна больше слушала певучий голосок Евы, погружаясь в темную пучину мыслей, совсем ничего не почувствовав. Она приняла новость, даже удивляясь своему спокойствию, как факт, без лишних всплесков. Ведь он офицер, а сейчас война, так должно быть, рассуждала Анна, находя в своей мысли больше спокойного, чем волнительного.       Она еще немного поговорила с Евой и положила трубку с каким-то странным облегчением, словно с нее упала та вина, что лежала на ее груди все эти дни, и она совсем успокоилась. Вспомнила о Ферстнере, ведь теперь могла беспрепятственно у него работать, чаще навещать Еву — да, это мысль ей понравилась, ведь сейчас, когда Тилике на фронте, ей понадобиться и помощь, и поддержка — и самой заниматься садом, отправив садовника в отпуск. Такие перспективы воодушевляли ее, и Анна вздохнула свободнее, глубже, полной грудью, как не делала уже давно; вздыхала помногу, пока в сердце не закололо, но эта тупая боль совсем ее не испугала. Верно, организм настолько отвык, улыбнулась она своим мыслям и, мимолетно повернувшись, увидела на прибранном столе Ягера странную веревочку. Анна подошла, взглянула и узнала свой крестик; боль в сердце теперь была острой.