По следу «Пантеры»

      Пелена воодушевления начала рассеиваться, когда Анна не позвонила Ферстнеру и на следующий день. Она придумывала неубедительные отговорки, хватаясь за бытовые дела, которых было немного. Когда же Анна все переделала по дому, занялась садом и отменила визиты садовника. У нее не было времени и желания анализировать свое настроение, однако отрицать странную гнетущую силу, что нещадно сжимала ее сердце не смогла. И хоть ей становилось почти больно от некоторых мыслей, которые внезапно появлялись в ее голове перед сном, Анна продолжала игнорировать осязаемую пустоту в груди из одной лишь гордости и упрямства.       Прошла неделя, а Анна продолжала работать по дому и в саду, немного сходя с ума от вида этих стен. С недавнего времени выносить обстановку в доме ее детства стало почти нестерпимо; воспоминания о бабушке или дедушке притупились, теперь же ассоциация с этим имением у нее была лишь с Ягером: у окна он обычно курил свою трубку, в кабинете пил, сидел в столовой на этом месте, появлялся на лестнице утром, часов в девять, а к обеду спускался, всегда немного запоздав. Анна припоминала каждый его жест, поворот головы, взгляд, тембр голоса, звук шагов, смех… и эти самые воспоминания сводили ее с ума. От них было невозможно укрыться ни за работой, ни во сне; он снился ей почти каждый день, и так ясно являлся к ней его образ, что, проснувшись, она не сразу вспоминала об его отсутствии.       Однако добило ее совсем, казалось, обычное. Как-то после работы в саду, уставшая Анна захотела выпить кофе и взяла, сама того не подозревая, чашку, из которой всегда пил Ягер. Она даже не заметила, как повела локтем, и чашка полетела на пол. Тогда Анну пробил настоящий ужас, и она поспешно собрала осколки, отыскала клей и начала тщательно стараться незаметно склеить их. После, разумеется, эта затея показалась ей в высшей степени глупой, однако тогда она так аккуратно склеивала чашку, раздумывая о том, как Ягер расстроится и разозлится, если узнает об этом. Анна склеивала осколки дрожащими руками, доводя себя почти до истерики, случайно порезала руку, но продолжала склеивать, порой у нее ничего не получалось, и она плакала еще сильнее. Боже, как же он расстроится, когда вернется, подумала она вскользь среди вереницы других таких же мыслей, пока ее не пробило осознание. Она замерла, посмотрела на кровоточащую руку, совсем не чувствуя боли, и задала себе единственный вопрос: вернется ли он?       Последующие дни были как во сне: Анна с утра переделывала все дела лишь по наитию, а потом оставшийся день проводила в его кабинете, сидя в его кресле, в каком-то тревожном ожидании. Ей казалось, что внезапно услышит знакомую мужскую поступь, однако вскоре отвергала глупую химеру. Анна начала замечать за собой, что с недавнего времени плохо различает свои чувства: вина или жалость — все едино. Лишь какое-то болезненное ощущение в груди, которое заставляло ее задыхаться во сне. И вновь этот ком в горле, что преследовал ее еще в лагере; теперь он казался ей больше и острее, а со временем жить с ним стало совсем невыносимо.       Единственное, что привыкла делать Анна в тяжелых для себя обстоятельствах — терпела; как могла, стойко и мужественно, пока однажды, проснувшись от очередного кошмара, она побрела, совсем неосознанно, в его кабинет и просидела там до утра. В его кабинете Анна чувствовала себя немного лучше и полагала, что это из-за солнечного света, который больше проникал сюда, чем в остальные комнаты. Однако она сама же усмехнулась своей теории, когда ей становилось тоскливее даже в его кабинете. Тогда она разом решила, что ей плохо в этом доме: каждый день эти стены, которые напоминали лишь о нем и были судьями, доказывающие ее вину, сводили ума. Анна и, впрямь, стала походить на душевнобольную: похудевшая, бледная, с пугающей краснотой вокруг глаз и совсем без сил. Она слонялась как призрак по дому: медленно, иногда спотыкаясь, держалась за предметы, что были рядом. Ночные кошмары, что мучали ее сменились на бессонницу, которая, по обыкновению своему, убивала медленно.       Анна, держась из последних сил, все же сдалась под необъятным натиском одиночества и в один вечер, разом решив, сбежала в Нюрнберг. Она прибыла поздно, когда электрички заканчивали маршрут и будь у нее силы на трезвую мысль, то никогда бы не приехала в такой час, но Анна уже подходила к дому Тилике, думая совсем не о том. Ей открыла горничная, старуха Фрида, окидывая удивленным, а потом высокомерным взглядом, спросила, что нужно; Анна хрипло ответила, Фрида недолго смотрела на нее и небрежно бросила: «слишком поздно для визитов. До свидания!». Анна еще что-то лепетала, просила позвать Еву, пока она не спустилась на шум. Ева, завидев на пороге Анну, широко улыбнулась, словно не удивляясь ее появлению.       — Фрида, чаю. — приказала Ева, когда та недовольно покосилась на Анну, — а потом ступай к мальчикам. Проверь, не проснулись ли.       Фрида фыркнула и удалилась на кухню.       — Я рада, что Вы здесь, Анна. — улыбнулась Ева, помогая ей снять пальто, — Что-то случилось? На Вас лица нет.       — Нет… Право, простите, что так поздно… я бы никогда не приехала…       — Ну что Вы! Я всегда рада гостям, особенно Вам. Проходите.       Ева усадила Анну перед камином погреться, ибо еще в передней почувствовала ее дрожащие руки. Фрида принесла чай, и Ева, присев рядом с Анной, поднесла ей чашку.       — Не обожгитесь.       Она кивнула и еще долго смотрела на дымящийся чай, не решаясь заговорить. Анна подбирала слова, но все, что придумала было не то, слишком отвлеченно, а потом — глупо. Ева, долго изучая ее лицо, снова спросила:       — Анна, что-то случилось?       — Я… — облизнула губы она и повернулась к Еве, — Простите… простите, что поздно… мне больше не к кому пойти. Но я не желаю утомлять Вас и… — Анна быстро огляделась, словно не понимая, где находится; поспешно отставила чашку и резко, почти болезненно вскочила, — Простите, фрау Тилике, мне не следовало Вас беспокоить. Я сейчас же уйду.       — Анна, не стоит. — Ева удержала ее за руку и вновь усадила на диван.       Они помолчали, и в тишине лишь различалось потрескивание дров в огне. Ева заметила странную болезненность жестов и дрожь Анны, отчего мягко взяла ее за руку. Она дернулась от прикосновения и посмотрела на нее затравленно, испугавшись.       — Анна, все хорошо. Я не хочу, чтобы Вы уходили. Если Вас что-то беспокоит, то, пожалуйста, поделитесь, если хотите.       Анна отвернулась, но руки из ее не вынула и пока молчала. Ева нежно улыбнулась.       — Вам что-нибудь нужно? Может, плед, а то Вы вся дрожите.       Она быстро замотала головой, закусив губу, и совсем поникла. Ева хотела промолчать, дать ей время подумать и самой высказать, однако, не удержавшись, жалостливо спросила:       — У Вас какое-то горе?       Анна поспешно повернулась к ней и, тяжело дыша, не выдержала, и заплакала. Ева крепко прижала ее к себе, мягко поглаживая по голове. Анна не помнила, когда у кого-то плакала на плече и хотела поплакать совсем немного, но не смогла остановиться. Воспоминания терзали ее сердце, которые, как она думала, остались глубоко в подсознании, и она рыдала навзрыд, не таясь, не изображая из себя сильную и равнодушную. Горячие слезы жгли ей щеки, но это ощущение меркло по сравнению с ожогами в груди, которые полыхали все сильнее. Ева, обнимая ее, тревожно глядела, но не пугалась, лишь помогала вытереть слезы и нашептывала что-то успокаивающее. Припадок длился еще недолго, и Анна, обессиленная, отпустила Еву, которая продолжала поглаживать ее по голове.       — Расскажите мне и Вам станет легче.       Анна тяжело взглянула на нее заплаканными глазами и, искривив губы в горькой ухмылке, рассказала с самого начала; с момента, когда еще был жив отец, про Ивушкина, как впервые встретилась с Ягером и как в Неелово пришли немцы… Ева слушала, медленно округляя глаза, и заметила, как Анна остановилась, хотя прежде, так не делала. Она остановилась в том месте, когда Геппнер застрелил отца, и Ева, облизнув губы, аккуратно заговорила:       — Я спрошу только один раз. Вас изнасиловали?       Лицо Анны исказилось болезненным выражением, и она вновь заплакала. Ева не стала обнимать ее, хоть страстно желая облегчить ее боль, боялась спугнуть.       — Не надо. Выстрадаете свое горе, иначе Вам никогда не станет лучше. — ласково заметила Ева, когда увидела, как Анна наскоро вытирает слезы и пытается успокоиться.       Она тяжело кивнула, и ее губы растянулись в вымученную линию. Анна, запрещавшая себе об этом думать, считала произошедшее совсем неважным, поскольку думала лишь об отце, но боль становилась все ощутимее, особенно когда Ягер делал недвусмысленные поползновения. До чего ей было от себя мерзко…       — Это не сделало Вас хуже, Анна. — начала Ева после долгой паузы.       — Это сломало меня. — призналась она, — Только теперь я понимаю.       — Это не Ваша вина, а лишь того, кто это сделал. И если Вы чувствуете себя сломленной, это нормально, но это не значит, что так будет всегда.       Слезы вновь появились на ее раскрасневшихся щеках, но Анна даже этого не почувствовала, только потянулась к Еве, которая с материнской заботой прижала ее к себе. Анна, понимая, что она ждет продолжения, несмотря на молчаливость, рассказала про госпиталь, затем о своей жизни в лагере, опустив лишь знакомство с Вальтером. Ева невольно вскинула брови и просидела так, пока Анна не дошла до момента убийства Геппнера и своей попытки покончить с собой, тогда она залпом осушила остывшую чашку чая и шумно выдохнула.       — И после всего, — запинаясь, проговорила Ева, когда Анна ненадолго замолчала, — Вы приехали ко мне, работали горничной и с улыбкой помогали мне выбрать наряд для ужина фрау Бродбек?! Как Вы не спятили?!       — Сама не понимаю… — покачала головой Анна.       Она не хотела посвящать Еву в подробности своих странных отношений с ее братом, однако и объяснить свое болезненное состояние не могла. В конце концов, выдохнув, она рассказала о его симпатии к ней, его попытках склонить ее, а там уже — Пфайффер, Заксенхаузен, тот странный поцелуй в карцере, ее холодность и его разбитость. Ева внимательно слушала, иногда забывая моргать, и нервно сглатывала. Она старалась не упустить ни единую деталь, однако, осознавая некоторые факты, все же упускала что-то из виду, но переспросить не решалась.       — …а сейчас я чувствую себя разбито. — подытожила Анна, — Я не могу находиться в том доме… Мне все напоминает о нем.       — Простите его.       Анна непонимающе взглянула на сочувствующую Еву, которая нежно прикоснулась к ее лицу.       — Что?       — Простите его. — повторила она и улыбнулась краешком губ, — На самом деле Клаус совсем не знает женщин, как с ними обращаться. В его жизни были лишь интрижки, не более и это из-за меня. Он не хотел, чтобы я чувствовала себя брошенной, особенно после смерти родителей.       — Я не знаю, что мне делать. А если он не вернется? Он будет помнить лишь то, что я ему наговорила.       — Не думаете об этом, Анна. Клаус вернется, всегда возвращался. Верьте и надейтесь на лучшее, иначе сойдете с ума.       — Вы так и делаете?       — Да. — взгляд Евы на секунду поник, — Терзания отнимают слишком много сил. И кому от этого станет легче? Разве я спасу Хайна или Клауса, если буду изводить себя страшными мыслями?       Анна кивнула, признавая правоту Евы, однако на душе не стало легче, и она невольно поежилась.       — Анна, Вы слишком мучаете себя. Столько времени носить с собой такое бремя и все держать в себе… и терпеть. — Ева ненадолго замолчала, и ее лицо исказила неприятная гримаса, — Не представляю, каково Вам было, когда Клаус пытался соблазнить Вас… Почему Вы ему не сказали?       — Как же об этом сказать? — Анна тяжело вздохнула и вытерла скатывающуюся слезинку, — Как стыдно…       Ева вновь прильнула к ней и поцеловала в макушку. Совсем обессилевшая от переживаний, Анна не заметила, как Ева помогла ей подняться и отвела в гостевую комнату. Она еще что-то говорила, когда укладывала ее, сидела рядом, ласково гладила по голове, снова говорила. Анна изо всех сил старалась не засыпать и слушать Еву, ведь понимала, что вновь проснется меньше, чем через четверть часа, и очередная бессонная ночь одолеет ее. Однако она все же заснула и проспала крепко, ни разу не проснувшись ночью, до самого утра.       Наутро Анна не почувствовала ничего, кроме разбивающей ее усталости. Происшедшее вчера казалось болезненным сном, который, к ее удивлению, вызывал не больше, чем робость перед Евой. Она была почти уверена, что Ева все воспримет именно так, как восприняла вчера и была чрезвычайно благодарна ей за это. В дверь постучали, когда Анна уже застилала постель, и на пороге появилась Ева.       — Простите, — она неловко улыбнулась и зашла в комнату, — право, думала Вы еще в постели… Доброе утро, Анна.       — Доброе утро. — Анна запнулась на секунду и между ними повисла неудобная пауза, — Я… я хотела поблагодарить Вас за вчера.       Ева оживилась, и ее лицо осветила мягкая улыбка.       — Не стоит, Анна. Я сделала самое малое, что могла…       — О чем Вы?       Она вздохнула, облизнув губы, и вновь улыбнулась. Смотря на Еву, такую взволнованную и даже смущенную, Анна невольно подумала об Ягере.       — Пойдемте завтракать. Вы, верно, проголодались.

***

      Еве терпеливо ждала, когда Фрида наконец устроит все дела и уйдет, однако та продолжала оставаться на кухне с каким-то обиженным выражением. Ева, наблюдая за напряженной Анной, не выдержала и выпроводила Фриду, придумав нелепый предлог. Она удалилась, и Ева вздохнула свободнее и заметила, что и Анна успокоилась.       — Порой она так давит. — заметила она, помешивая кофе в чашке. — Почему Вы ничего не едите? Вам не нравится круассаны?       — Благодарю, но по утрам у меня не бывает аппетита.       — Понимаю. На самом деле у меня тоже, особенно когда я каждое утро вижу эти круассаны из лавки Беллера. Должна признаться, я скучаю по Вашим пирогам! Как же повезло Клаусу…       Анна улыбнулась, выпила кофе и заметила пристальный взгляд Евы.       — С Вами все хорошо, Анна? — встревоженно спросила она, взяв ее за руку.       — Да. Благодарю Вас, фрау Тилике.       — Анна! — вскипела Ева и тяжело откинулась на стуле, — Боже, ну почему Вы ведете себя, словно чужая?!       — Но так и есть.       Анну ничуть не поразила вспышка Евы, даже немного облегчила, и ее тревога ушла.       — Разумеется, нет! Вы столько сделали для нашей семьи!       — И что же? — задумавшись, спросила она.       Ева выглядела почти обиженной.       — Вы спасли Клауса. Дважды! Помогли мне разрешиться мальчиками! Неужели этого мало?       — Но разве это определяет, кто свой, а кто чужой?       — Анна, я благодарна Вам за поддержку и за спасение моего брата. Он — моя семья и это совершенно не изменилось, несмотря на то, что у меня уже есть своя. — Ева взяла ее руки в свои, — Я рада, что Вы появились в нашей жизни. И Вы можете прийти ко мне со всем, что бы у Вас ни было. Я всегда выслушаю Вас.       Анна слушала внимательно, почти судорожно, не веря, и ощутила, как на щеки спустились слезы.       — Простите… — поспешно ответила она и вытерла их, — Я что-то…       — Ну и хорошо. — мягко улыбнулась Ева, поглаживая ее руки, — Плакать необходимо, особенно в Вашем положении.       Они помолчали, и молчание было мягким и благоговейным. Ева глядела на Анну как-то по-доброму, как на свою дочь; Анна постыдилась взглянуть на нее и смотрела куда-то в пол, стараясь тихонько шмыгать носом.       — Анна, позвольте мне одну просьбу. Даже, скорее, вопрос.       — Конечно. Все, что угодно.       Ева улыбнулась и, вздохнув, тихо продолжила:       — Станьте крестной матерью для моих мальчиков. Будьте мне сестрой.       Анна приоткрыла рот в удивлении и шумно сглотнула, отчего ей вновь стало неловко.       — Ева, я… Это невозможно.       — Почему?       — Ведь нелепо же выйдет. Я русская, а Вы истинная арийка. До чего неправильно. Особенно сейчас, когда… — она запнулась на секунду и, раздумав, продолжила, — Да и что скажет герр гауптштурмфюрер?       — У меня с ним был уговор: он найдет крестного отца, а я — крестную мать. Хайн выбрал Клауса, как я и думала, а я хочу, чтобы крестной были Вы, Анна.       — Но герр штандартенфюрер…       — Я поговорю с ним, и он больше Вас не тронет.       Анна потупила взгляд и почувствовала себя неуютно, вновь припоминая их последний разговор.       — Нет, я не это хотела сказать… Я думаю, герру штандартенфюреру будет неприятно узнать об этом.       — Почему?       — Мы с ним очень плохо расстались. Точнее, даже не расстались, а накануне перед его отъездом… — Анна глубоко вздохнула, стараясь усмирить дрожащий голос, — я наговорила ему… за что не успела извиниться.       Ева помолчала, задумавшись, однако рук с ее не убрала. Анна внимательно изучала ее лицо, но не могла распознать ни малейшую эмоцию.       — Клаус влюблен в Вас, Анна. Думаю, Вы и сами это знаете, ведь так?       Она кивнула.       — Никогда бы не подумала, что Клаус способен… — она усмехнулась и задумчиво продолжила, — впрочем, я его понимаю. У него никогда не было ничего хорошего, кроме его званий и танковых сражений, а сейчас он наконец захотел чего-то человеческого, что раньше презирал. Ведь он презирал любовь, кроме родственной, кроме той, в которой был уверен. Сколько я помню бедных девушек, которые могли часами стоять у его окон или караулить его на улице, а он всегда оставался с ними жесток, отвергая любое проявление привязанности, и называл их «влюбленными идиотками». Что ж, теперь и он стал таким.       — Я не знаю, что мне делать, Ева. Он даже писем домой не пишет…       — Значит, сильно Вы ранили его гордость. Но не думайте об этом, — мягко улыбнулась она, — он чрезмерно горд, но великодушен. Такой уж у него характер, не может долго обижаться на близких, сам не выдерживает. И он же влюблен в Вас, то мучить не станет.       Анна выдохнула. Слова Евы успокоили ее расстроенные нервы и ей стало почти легче.       — Анна, позвольте спросить Вас? Вы его любите?       Она резко повернулась и столкнулась с пронзительным взглядом Евы, невольно поежившись, вспоминая Ягера, который смотрел на нее так же.       — Вы любите Клауса?       — Я расово-неполноценная для него. Между нами ничего не может быть. — помолчав, она робко добавила, — Рядом с ним мне страшно… Иногда мне кажется, что он может ударить меня, хотя он никогда себе такого не позволял… А сейчас, когда его нет, я думаю, что схожу с ума.       — Прошу, не думайте о своей расе. Сдается мне, Клаусу все равно, раз он выбрал влюбиться в Вас. Вы заслуживаете чего-то хорошего, Анна. Вы оба.

***

      Ева не хотела отпускать Анну, предлагая ей остаться до тех пор, пока ей не станет лучше. Она, безусловно, была благодарна ей за заботу, однако злоупотреблять ею не стала и потому, сославшись на визит садовника, отбыла в Берлин. Вернуться домой теперь ей было не в тягость, несмотря на глубокую усталость, и дорога обратно представляла для нее прямую жестокую неизбежность, которая ее, так или иначе, настигла бы.       Уже в имении Анну обуяла привычная тоска и колющее чувство одиночества. Внезапно на нее напала давящая сонливость, и она, не разбирая дороги, поплелась на второй этаж, попутно сбрасывая одежду. Ноги сами привели ее в его комнату, а у нее даже не было сил это понять; словно во хмелю Анна разделась донага и открыла шкаф, где лежали чистые и выглаженные ею мужские рубашки, на которых еще оставался его запах. Она закуталась в одну из них, которая была ей чрезмерно велика и в беспамятстве повалилась на кровать.       Анна проспала больше суток и ни разу не проснулась. Как она после вспоминала ей не снилось ничего, кроме Ягера, но теперь он не пугал ее. Когда Анна проснулась, она не сразу поняла, где находится и совсем позабыла, как пришла в его комнату и надела его рубашку. Единственное, что она помнила — дорога домой, но что происходило после… Анна позже часто спрашивала себя, не была ли она пьяна, но выпивка никогда не была в ее характере, а потому остался один лишь аргумент — усталость. После эмоциональных потрясений и слез, как она слышала, всегда спать хочется; не даром заключенные перед казнью спят крепко и снов почти не видят, подумалось ей днем, когда она прибралась на кухне и пообедала. Ей не то чтобы стало лучше, но спокойнее, чем было несколько дней назад, и Анна решила последовать совету Евы: не терзаться и жить дальше. И хоть одолевали ее воспоминания о нем по вечерам, они больше не представлялись такими болезненными для ее сердца, как раньше.       Спустя время Анна совсем наладила быт и вызвала рабочих, которых порекомендовал Ферстнер для утепления крыши на зиму. К нему она так и не вернулась и не могла объяснить причину своего отказа ни ему, ни себе. С недавнего времени, она совсем решила не пытаться логически объяснить свои те или иные поступки, а поступать, как чувствует. После душераздирающего разговора с Евой, Анна осознала небывалую потребность в… чувствах. И со временем, понемногу разрешала себе проявлять их, несмотря на то, что это было уж очень трудно после таких тисков, которыми она сама же себя и сковала.       Так Анна просуществовала почти семь месяцев, терпя то ростки воодушевления и прилив сил, то необузданную тоску. Лишь Ева, звонившая каждый день, справляясь об ее самочувствии, не давала Анне сойти с ума, за что она была ей безмерно благодарна. Ева порой, когда приходили письма от Тилике, читала их вместе с Анной, и из последних новостей она узнала, что Ягер под Курском. И с того дня она не пропускала ни одного радиовещания, которое, как и все в то время, утрировали или, наоборот, недооценивали. Все это время Анна находилась в тревожном ожидании, а когда по радио передали, что «ожесточенное сопротивление русских заставила доблестную немецкую армию отступить» Анна засмеялась в голос. Она не отрицала свое беспокойство об Ягере, однако услышать о победе своей страны ей было так же отрадно, как и если бы он вернулся домой живым. Весь день Анна ходила в приподнятом настроении и впервые за всю ее жизнь ей захотелось выпить. Налив себе коньяку, она невольно вспомнила ее с Ягером разговор, еще в лагере, когда он предлагал ей выпить за победу Рейха. А сейчас я выпью за победу своей страны, подумала она и залпом осушила весь бокал, поморщившись.       Однако радость сменила скорая горячая озабоченность и паника. От Тилике, как сообщила Ева, которая тоже была чрезвычайно встревожена, давно не приходило известий, и Анна сердечно успокаивала ее, однако отлично понимала ее чувства, которые ни одними утешениями не уймутся. Спустя две недели Анна была на грани истерики и каждый день изводила себя одними и теми же вопросами, на которых не могла дать ответ; возбужденные нервы раскачивали фантазию, которая в бессонные ночи рисовала ужасающие сцены, приводящие Анну в рыдания. Когда становилось совсем невыносимо, она вновь шла в его комнату и засыпала, прижав к себе его рубашку, со слезами на глазах. В одну из таких ночей, Анна, чей сон был всегда чуток, проснулась от странного шума внизу. Не раздумывая, она спустилась на первый этаж и застала раздевающегося мужчину. Его руки сильно тряслись, и он еле стягивал с себя одежду; его тело было сгорбленным, и Анне на секунду подумалось, что ему больше пятидесяти. Она даже не сразу поняла, что перед ней Ягер, пока не увидела его лицо: сморщенное, почти старческое, покрытое еще большими шрамами и крупным ожогом на левой щеке. Но ее поразили его глаза: такие уставшие, пустые и чужие. Он, хромая, прошел мимо нее и еле поднялся на второй этаж. Анна, стоя в оцепенении, даже не почувствовала слез на своих щеках. В оставшуюся ночь она слышала его пронзительный вскрик из спальни, однако продолжала лежать неподвижно.

***

      Ягер проснулся с тяжкой головной болью и сначала не понял, где находится. Только спустя мгновение он вспомнил, что уже дома, однако облегчения не почувствовал. Ягер, тяжело встав, поплелся в ванную, вновь ощутил тупую ноющую боль в колене и выругался. Перелом колена случился у него еще четыре месяца назад, и хоть тогда его выходили тамошние медсестры, боль крепко засела в теле, да такая, что он не мог ступить на ногу, и прихрамывал. Однако эта травма была самой малой, что случилось с ним, стоило ему только взглянуть в зеркало, и он морщился от неприязни: очередной крупный шрам начинающийся на лбу, проходя через щеку. Ягер не помнил, как получил его: то ли осколком, то ли еще чем, но поражался своей удаче, ведь глаз остался цел, исключая, конечно, общее снижение зрения из-за контузии. На обожженное ухо, которым он уже мало, что мог расслышать, Ягер не обращал внимание, поскольку счел, что если станет анализировать и это, то совсем свихнется.       Его беспокоил провал блестящей операции «Цитадель», в которой были просчитаны все возможные исходы, кроме одного — поражения. Ягер понимал, что проваленная попытка сохранить господство на Востоке полностью передала стратегическую инициативу Красной армии, которая начнет немедленное наступление, даже при учетах их больших потерь, чем у Германии. Самоуверенность Ягера на Восточном фронте в разы уменьшилась, особенно когда начав очередное наступление, он не заметил, как роту окружили проклятые Т-34. Ягер вновь попал в ту же ловушку, забыв про маневренность русских. И хоть ему удалось разбить нескольких Т-34, он потерял свою роту. Ягер тогда сам хотел погибнуть, умереть с честью как солдат, сгорев в танке, пасть со своей ротой, но, к досаде его, спасли. Тогда он постиг горькое разочарование в себе как в командире, навсегда решив, что сражаться станет один, не взирая на количество вражеских танков. И Ягер сражался, зачастую выбирая злосчастный Т-34, и, сам того не понимая, желал погибнуть в танковый боях. Смерть была предпочтительнее, ибо такой исход он видел единственно верным, чтобы искупить вину перед новобранцами, еще совсем мальчишками, которые пали по его ошибке. И хоть его разубеждали в этом, когда он рассказывал свой план наступления; дескать, откуда ему было знать, что в той очищенной местности, где почти все вымерло под жестоким натиском немцев, затаилась засада из трех Т-34. Но, как считал Ягер, он должен был знать, предвидеть, почувствовать и не вести туда молодых бойцов. Теперь он один рвался в бой, не взирая ни на ранения, ни на чрезвычайную опасность, когда необходимо было отступать. Ягер слушал лишь себя, бесстрашно продолжая наступление, и, как потом догадался, желал лишь одного — погибнуть. Но вскоре получил приказ, которому не смог противиться — отступить.       Тилике, который все время старался вразумить командира по его же приказу был переведен в десятую танковую дивизию под руководство осторожного Шеффера, прослывшим сильным стратегом. По мнению Ягера, Тилике было там лучше, чем «с таким никудышным командиром» и несколько безопаснее. И хоть Тилике не хотел оставлять Ягера, сопротивляться его приказу не мог, но не забывал справляться об его положении и предлагал помощь. Ягер понимал, что должен быть благодарен ему, однако на всякие предложения о помощи лишь неистово раздражался. Возвращаясь домой, он заметил, как Тилике опасливо косится на него и не пытается заговорить — обычно, он всегда болтал без умолку, фантазируя, как Ева обрадуется его возвращению, и он вновь возьмет сыновей на руки. Сейчас Тилике молчал, глядя в окно, и Ягер знал о чем он думал.       — Со мной все в порядке, Тилике. — бесцветно сказал Ягер, даже не посмотрев на него.       Тилике повернулся и задумчиво взглянул на него, подбирая слова.       — Вы очень изменились, я понимаю, но… не вините себя, герр штандартенфюрер.       — Я виню себя лишь в том, что не погиб, — горько усмехнулся Ягер, — представляю ее взгляд…       Больше они не разговаривали. Тилике беспокоился о состоянии Ягера, ведь прежде не видел его таким разбитым и поникшим. Когда они прибыли в Германию, Тилике предложил ему проехать в Нюрнберг, посчитав, что Ева сумеет развеселить его, однако Ягер что-то небрежно бросил и уехал в Берлин.

***

      Утро выдалось пасмурным и хмурым. По радио сообщили, что весь день будет лить дождь, однако Анна не отложила свой визит к молочнику и утром, когда Ягер еще спал, купила муки, яиц и молока. Оцепенение, что сковало Анну вчера ночью прошло, и утром, проснувшись, она осознала, что Ягер сейчас спит в соседней комнате, и единственное, что ей захотелось — зарыдать от облегчения. Она несколько раз посетовала на свою робость, иначе бы еще тогда ночью, когда Ягер пришел, кинулась бы к нему. Спустившись на кухню, Анна вновь почувствовала прилив сил и ценность своих обязанностей. Готовить для него ей было огромной радостью и потому она делала все быстро и тихо, боясь разбудить его шумом.       Когда Ягер не спустился на завтрак, как обычно, к девяти, Анна уговорила себя, что он устал, однако он не появился и к полудню. Решившись, она поднялась к нему и, постучав, вошла в его комнату. Ягер с задумчивым видом сидел на стуле возле окна и, казалось, не слышал ее окликов.       — Герр штандартенфюрер, Вам нужно позавтракать.       Ягер молчал, и Анна видела, как эмоции сменяют друг друга на его поникшем лице: от задумчивости до какого-то опасливого выражения.       — Герр штандартенфюрер?..       — Уйдите. — отрешенно прохрипел он, — Я хочу остаться один.       Анна могла бы тотчас исполнить его просьбу, однако, видя его таким замученным, помедлила.       — Вам что-нибудь нужно, герр штандартенфюрер?       Ягер повернулся к ней, и выражение его глаз испугало ее.       — Я хочу, чтобы Вы ушли.       — Но…       — Пошла вон! — рявкнул Ягер, и Анна поспешно вышла и закрыла дверь.

***

      Анна ясно осознавала, что с Ягером что-то не так, однако заговорить больше не решалась. К завтраку он так и не вышел, как и к обеду. Рассудив, что ему нужно время, Анна не стала тяготить себя глубинными размышлениями и потому не отменила запланированную встречу с рабочими, которые согласились выровнять стены и пол в подвале. Анна не стала докучать Ягеру и, оставив обед на столе, тихо ушла, невольно задумавшись о том, что он, может, и не заметить ее отсутствия.       Анна договорилась с рабочими и спустя два часа была свободна. Уже дома она заметила, что обед так и не тронут, и ей стало тоскливо. Как бы Анна не хотела тревожить его, все же поднялась к нему, несмотря на боязнь очередной трепки. Постучав несколько раз, ответа не последовало, и она открыла сама. Сначала Анна подумала, что Ягер спит, ведь он спокойно лежал на постели и выглядел почти умиротворенно, но прислушавшись, она не услышала его дыхания. Его рука тяжело свисала, и только, приблизившись, Анна разглядела его кровоточащее запястье.