По следу «Пантеры»

      Как Ягер и предполагал, Анна отстранилась в последующие дни, однако не похолодела. Она не выказывала былой гордости и презрения на себе он не чувствовал более, однако ее измученный вид безжалостно тяготил его. Ягер все хотел распознать ее чувства, прочитать их на ее несчастном лице, и Анна, как после рассудил он, поняв это, стала вновь изображать прежнее равнодушие. Тогда он вновь чуть не отчаялся, однако, в один из дней, Ягер спросил ее о чем-то или попросил, сам не помнил, совсем не ожидая от нее ответа, ведь знал, что опять все молча… А Анна, подняв голову, взглянула на него как-то просто, открыто и, что его особенно поразило, невинно. Ответила свое привычное: «да, герр штандартенфюрер», однако Ягер уже не слушал, лишь жадно глядел на нее; ее голос он потом часто припоминал, каким девичьим и вновь кротким был. Таким, как тогда, когда они впервые встретились. Ягер задумался об этом, удивляясь, как уже много произошло за это время, и как они оба изменились. Он помнил ее другой, моложе и свежее, совсем девочкой, которая могла бы быть менее несчастна… Эта мысль покоробила его, и Ягер с досадой осознал, что не будь его в ее жизни, Анна была бы счастливее.       Анна планировала отбыть в Страсбург завтра и узнала, что Луи Менар уже распорядился об Ягере. Зная проворность и обаяние, которое открывало любые двери перед крестным, Ягер нисколько не удивился выбитому лечению в таком дорогом пансионате, однако он сам совсем не обольщался такой перспективой. Будь его воля, он бы так и остался дома, но подобное желание при Анне не решился озвучить, заранее зная ее ответ. В споры он решил с ней не вступать из одной лишь жалости: видя ее изнуренный вид не стал добивать своим ворчанием. Несмотря на общую слабость, Ягер был уверен, что перенесет семичасовую дорогу на машине, — он ненавидел поезда — если не легко, то с присущим ему мужеством, однако неистовая ломота в теле становилась невыносимой уже на половине пути; ему было жарко, несмотря на открытые окна, неслыханная усталость одолела его совсем скоро, словно он работал несколько дней без сна и бесконечные приступы удушья… Водитель нередко останавливался, чтобы дать передохнуть Ягеру и выйти, если тому становилось слишком жарко, но после его бил сильнейший озноб до синих губ. Ягеру было плохо не сколько от болезни, а от неудобств, которые он причинял; в его затуманенной от слабости голове, звучала лишь одна мысль, что он — герой Рейха, штандартенфюрер выглядит жалким и беспомощным, тем более в ее глазах. Несмотря на то, что Анна ни разу не выказала своего недовольства, равнодушия или презренного взгляда; смотрела лишь сострадательно, пыталась помочь, на что Ягер, как бы ни хотел, раздражался. Он понимал, что она хочет облегчить его тяготы, однако злость на свою слабость становилась почти неистовой, и он, после презирая себя так же страстно, срывался на ней. Анна терпеливо реагировала на гневные и порой болезненные выпады, однако ему все же удалось отметить мимолетную тень обиды, которую она тотчас прятала, и Ягер злился на себя все сильнее.       Когда они наконец прибыли в Страсбург, Ягер невольно поморщился от увиденной толпы, что так же, как и они заселялись в пансионат. Но все же великолепие, о котором говорил Менар, когда упоенно рассказывал ему «о величии, достойное Людовика Тринадцатого», Ягер признал, однако мысли о скором отъезде неизменно посещали его. Все бюрократические обременения Анна благородно взяла на себя и сохраняла удивительное спокойствие, несмотря на потенциальную давку в очереди.       — Герр Менар оповестил нас о положении герра штандартенфюрера и сегодня вечером его посетит доктор Зиберт, чтобы назначить лечение. — проговорила миловидная молодая женщина, стоя у приемной, и выдала двойные ключи. Удивившись, Анна взглянула на нее, и та с дежурной улыбкой продолжила, — Герр Менар распорядился и о Вас, фройляйн Анна. Ваша комната рядом с комнатой герра штандартенфюрера.       Анна улыбнулась в ответ, взглянув на уставшего Ягер, и облегченно выдохнула.

***

      Несмотря на удобство номера, что выделяли Ягеру, он все же нашел к чему придраться, и Анна, распознав его настроение, осталась у него до вечера, наводя некоторую уютную обстановку, в которой ему было бы легко, пока не пришел доктор Зиберт. Ягер, чье колено вновь нещадно заныло, сидел в кресле и терпеливо выслушивал наставления и рекомендации нудного доктора. От его голоса Ягер чуть не засыпал, однако, из единственно своего воспитания и звания, продолжал слушать, всем сердцем желая, чтобы тот поскорее закончил.       — …да, и инъекции диуретиков и сердечных гликозидов каждый вечер будет делать медсестра, которую я к Вам приставлю, герр…       — Нет. — резче, чем планировал оборвал Ягер, — У меня есть кому делать инъекции, а другие — мне нужны.       Доктор Зиберт оторвал взгляд от карты Ягера, которую нечасто пролистывал и неуверенно заговорил:       — Но… Вы уверены, герр штандартенфюрер? Здесь лечение и…       — Уверен. Все лекарства пусть выдают Анне и, прошу, не беспокойте меня частыми визитами. Если будет хуже — я сам обращусь.       Ягер жестом показал, что доктор Зиберт свободен и тот, опешивший такой бестактной откровенностью, неловко спотыкаясь, удалился.       — Если он еще раз здесь появится, я наговорю ему колкостей в десять раз больше. — констатировал Ягер, рассматривая недавно закрытую дверь.       — Думаю, и в два раза нельзя было наговорить, герр штандартенфюрер. — Анна помогла ему подняться с кресла и аккуратно уложила на высокую постель. — Я узнала, что здесь также есть ревматолог. Он придет к Вам завтра утром, прежде чем Вы уйдете на завтрак…       — Я не хочу лишний раз выходить отсюда. Достаточно, что я прислушаюсь к Зиберту.       — Но, герр штандартенфюрер…       — Я никого не хочу видеть, кроме Вас.       Снова вспыхнула, подумал Ягер, разглядывая ее лицо. Он даже не ожидал, что сможет сказать так просто, словно что-то обыденное. Но он не мог более терпеть ее вновь отстраненного взгляда и равнодушного тона, которые сводили с ума. Ягер предчувствовал скорую лихорадку и потому захотел облегчить; ее один лишь взгляд, смущенный, возможно, кроткий, если была бы в настроении, мог отворотить от него приступ. Он это уже понял с поездки, когда очередное недомогание одолевало его, он хоть и недовольный ее помощью — и своей слабостью — в глубине себя ликовал от ее бережного внимания. И сейчас хотел уловить в ее глазах малую искорку заботы или чего-то теплого, хоть одну… Анна взглянула на него кратко и, задумавшись, поспешно опустила глаза. Уловил. И вновь ее несчастное выражение, отчего ему захотелось ее поцеловать… Нельзя, нельзя, думал Ягер, понимая, что после ее ухода не заснет.

***

      Анна пришла в свой номер, убранство которого было поскромнее, однако не лишено выдержанного лоска. Как только она заселилась сюда, ее приятно удивило присутствие небольшой книжной полки в углу, недалеко от красивого деревянного шкафа. Находя свободную минуту, когда со всеми хлопотами с Ягером было покончено, Анна читала Гофмана, которое имело воздействие на нее лучше всяких снотворных. Однако сегодня, совсем выбитая из сил, она не взяла книгу, а, еле раздевшись, завернулась в плед и заснула.       Но сон, как казалось потом ей, был совсем недолгий. Она проснулась от пронзительного крика с соседнего номера и сразу узнала его. С недавнего времени Ягера начали мучать ночные кошмары, которые не облегчались ни снотворными, ни успокоительными каплями. Наскоро одевшись в легкий халат, Анна выбежала из своего номера и зашла в его. Ягер небрежно, словно пьяный, сидел на постели, содрогаясь и тяжело дыша.       — Герр штандартенфюрер, — осторожно позвала Анна, приблизившись к нему.       Ягер затравленно посмотрел на нее и, резко вскочив, отошел к окну.       — Я… я, верно, напугал Вас, Анна. Простите. Можете… можете идти.       Она заметила, как его руки тряслись, и он, стараясь держать себя, тщательно сжимал их.       — Я могу чем-то помочь, герр штандартенфюрер?       Ягер молчал, а потом, обернувшись, внимательно рассматривал комнату. Он весь побледнел, но его лицо было чрезвычайно задумчивым, словно у него на уме уж такое важное, что он сам пристыжен этим. Ягер взглянул на Анну пустым и невидящим взглядом, хотел что-то сказать, но сумел лишь простонать, и его лицо тотчас помрачнело от неудавшейся попытки. Разозлившись, он яростно мерил шагами комнату, одолеваемый переполняемыми его чувствами, разобрать которые он сам не мог. Резко остановившись, будто наконец к чему-то придя, Ягер посмотрел на напряженно наблюдающую за ним Анну и не своим голосом заговорил.       — Мне нужно выйти. — он быстрым шагом направился к двери, однако она перегородила ему путь.       — Не надо, герр штандартенфюрер. Вы так слабы…       Ягера вновь одолела одышка, и он невольно закашлялся.       — Отойди, — прорычал он сквозь кашель, — пошла вон!       — Я могу помочь Вам, пожалуйста, герр штандартенфюрер…       — Пошла вон! — он вновь закашлялся и, почувствовав на губе кровь, поспешно вытер ее.       В ее теплых руках его руки казались совсем ледяными. Анна видела, что он был чем-то напуган, однако, как привык, все отрицал и предпочел гнев.       — Ты думаешь, что мне нужна помощь?! О, как благородно! — ядовито выплюнул он, покраснев от злости, — Да к черту твою помощь! Пошла вон!       Ягер яростно глядел на нее, в надежде, что она испугается, съежится, как делала это от лишь одного его голоса, и отпустит… О, как же ему были дороги ее прикосновения, но сейчас, когда он был так уязвим, в расстройстве, он желал лишь одного — ее ухода. Ягер был уверен, что сам бы сумел пережить и на утро был в своем характере, и Анна бы не увидела его таким.       — Пожалуйста… — кротко прошептала она, смотря в его почти обезумевшие глаза.       — Иди к черту!       Она промолчала, лишь подняла свою изящную руку, — Ягер даже сейчас мог залюбоваться ею — словно хотела прикоснуться к нему. Наблюдая за его быстро сменяющимися эмоциями, Анна медленно, боясь спугнуть, потянулась к нему. Ягер, несмотря на пробуждавшееся желание, осознавал дальнейшие последствия и намерения тирана его измученного сердца. На ее жест он отклонялся, изображая пренебрежение, однако внутри сгорал от предвкушения его до сих пор терзающей химеры. Когда ее рука оказалась совсем близко, он хотел что-то высказать колкое, выстрелив ледяным взглядом, однако не успел… Тонкие пальцы коснулись его огрубевшей кожи на щеке, и силы на язвительный тон и сопротивление покинули его. Ягер выдохнул, потупил взгляд, скрывая свое невероятное удовольствие, однако против воли, мягко потерся своей щекой об ее ладонь. Анна, зачарованно наблюдая за ним, осторожно провела пальцами по его приоткрытым губам, и Ягер блаженно выдохнул; он что-то промурлыкал, аккуратно коснувшись губами ее ладони. Анна взглянула на него, не выказывая сопротивления, и он, с выжидающим любопытством рассматривая ее, поцеловал.       — Вы устали, герр штандартенфюрер. — тихо проговорила она и, взяв его за руку, медленно потянула к кровати, — Вам нужно отдохнуть.       Ягер шел за ней, не отпуская ее другую руку, которую еще удерживал у своих губ. Анна усадила его на постель, замечая его внимательный взгляд.       — Я останусь. — ответила она на его немой вопрос.       Ягер вдруг именно сейчас почувствовал всю свою немощность перед болезнью; сил не было да и теперь рассудок шалил. Опустошенный физически и морально, он сидел, изредка наблюдая, как Анна ходила по комнате и что-то брала или делала, Ягер и на утро не вспомнил. Она, наблюдая за ним пару мгновений в нерешительности, аккуратно уложила его на постель, подтянув подушку ему под плечи, укрыла одеялом… а он все смотрел на нее. Анна никогда не видела его такого особенного взгляда и дело было, как она позже поняла, совсем не в ней. Она никогда не видела его человеком; самым обычным, который болел, переживал и чувствовал.       — Вам нужно поспать. — сказала она, и в тишине ее голос прозвучал нежнее.       — А Вы останетесь со мной? — Ягер не сводил с нее болезненного взгляда, неловко косясь на ее руку, что была рядом с его.       Анна кивнула, мягко проведя пальцами по его руке, и заметила облегчение в его глазах, которое он старательно хотел скрыть.

***

      Спустя две недели доктор Зиберт, чьи диагнозы за все лечение Ягера здесь были неутешительны, наконец отметил положительную динамику и снизил дозировку назначаемых препаратов, а некоторые совсем отменил. Ягер выдохнул, надеясь на скорое возвращение домой, однако доктор Зиберт назначил еще дополнительные две недели в качестве реабилитации, на что Ягер вновь вступил с ним в диспуты. Они не понравились друг другу с самого начала и потому формальности хорошего тона их не стесняли. Ягер знал, что лучше для него, а доктор Зиберт настаивал на своем. Анна нередко сглаживала углы споров, и Ягер нехотя соглашался на компромисс.       Перспектива остаться здесь еще на две недели наводили Ягера на мысли о повторной попытке самоубийства. Разумеется, его самочувствие улучшилось: он больше не кашлял кровью, дышать стало свободнее и сил прибавилось, благодаря страсбургскому воздуху. Однако обстановка в этом вылизанном, настолько приторном в своей правильности и соблюдении порядка пансионате нещадно вымотали Ягера. Он хотел закурить, выпить, поговорить с Тилике в своем кабинете и не видеть этих незнакомцев, которые, несмотря на его угрюмость и неприветливость, нарочито лезли с расспросами. Анна и тут сглаживала его грубость, и его порой поражала ее удивительная дипломатичность и гибкость.       Ревматолог, — доктор Реннер — который изредка проведывал Ягера сообщил, что боль в колене уже не вылечить, можно лишь облегчить обезболивающими, которые, как оказалось, слабо помогали, потому Ягер их и бросил. Анна не теряла надежды найти подходящее для него и просила доктора Реннера назначать новые, а иногда и комбинировать. Доктор Реннер, уже узнавший об образовании Анны, охотно согласился, поощряя ее интерес и потому инъекции обезболивающих возобновились. Как же Ягер сопротивлялся, вспоминал позже доктор Реннер, у него никогда не было таких строптивых пациентов. Однако все менялось, когда Анна просила дозволения сделать инъекцию, и Ягер, буркнув что-то себе под нос, все же сдавался, но с условием, что делать будет непременно она.       Ягер становился удивительно сговорчивым и, как показалось ей, послушным, когда она о чем-либо просила его. Несмотря на его недоверчивый, почти детский взгляд, который Анна часто ловила на себе, особенно оказываясь близко, он все же подчинялся и даже, — скрывая это, разумеется — охотно. Ягер не кричал на нее более и совсем редко говорил с ней, лишь просил ее посидеть с ним перед сном и почитать. Анна сначала удивилась, вновь оробела, зарделась и спросила о книге, дескать, что читать, а Ягер даже не понял, лишь смотрел на нее, заметив прежнее ее выражение такой робкой кротости, в которой было много прелестно невинного. Ее открытый взгляд обескуражил его, и он, не найдя, что ответить, точнее, не придумав, великосветский ответ, сказал правду: «что Вам нравится». Ягер тогда заметил, что Анна хотела улыбнуться, но уголков губ не приподняла, лишь глаза ее немного потеплели, однако, поняв, что он это понял, поспешила уйти к себе за книгой.       Гофман был настолько скучным писателем, что Ягер ничуть не удивился, когда Анна рассказала, что при жизни того мало печатали. Сам бы он, разумеется, такого, по его разумению, дилетанта в литературе читать не стал, но Ягер не смел останавливать Анну, ведь вслушивался совсем не в текст. Он глядел на нее теперь свободно, рассматривая любимые черточки, когда она, сидя рядом на кресле, читала. И всегда ее после некоторого времени чтения, может, получаса, как отмечал Ягер, вопрос:       — Я Вас не утомила, герр штандартенфюрер?       А он смеялся про себя; ну как, как ты можешь утомить меня, когда я бы всю жизнь так бы с тобой и провел, думалось ему, но отвечал, как всегда вежливо и благосклонно, свое: «нет, Анна, продолжайте». Да, да, продолжай, потому что впереди у меня бессонная ночь бесконечных дум о тебе, продолжал говорить себе он, мечтая, однажды сказать ей это вслух. И дело тут, как рассуждал Ягер, не в смелости, — он бы и сейчас мог ей так сказать — а в ее ответе, точнее, вновь равнодушном молчании, которое всякий раз ранило сильнее, чем пули на фронте.       Эти вечерние чтения, как считал он, примирили их совсем. Ягер заметил, что она стала спокойнее и, глядя на нее, в обычном нежно-розовом льняном платье, убранными волосами и простеньких туфельках, он видел обыкновенную молодую женщину, скольких сотни на улице, и лишь потом вспоминал, что она вынесла. Он угадывал в ней открытость, понемногу распознающуюся, и всю ту же невинность, которая была, как заключил он, в ее характере. Любовался он ею теперь часто, однако не мог понять, как Анна сумела сберечь все свои лучшие качества, а он — нет. Ведь помнил он себя по молодости и справедливым, и благородным, и милостивым… Он тогда не понимал, но, продолжая наблюдать за ней, когда она прибирала его номер, — горничных он не выносил — заметил как Анна легко и быстро передвигается по комнате, словно сил у нее было за четверых и наконец понял — молодость. Анна молода, а молодость сердца все может пережить и простить, рассуждал он, вспомнив себя. По его разумению, молодость, как само явление, прекрасно и полно энергии, но не силы, а откуда у нее столько, спрашивал он себя, ведь вынесла же она, смогла, слабо, но боролась… Ягер видел в ней совершенство и хоть не отрицал этого, все же разозлился на себя, понимая, что Анна уже имеет неограниченную над ним власть и только дай ей это понять, — а это вопрос лишь времени — и в мгновение проснется ее гордость и презренный взгляд, но теперь-то он будет с насмешкой. И он решил не то чтобы отдалиться, — на это он пойти не мог — а смотреть на нее обычно, без сожаления об ее горестях, почти как на всех.       Как-то в один из дней его пригласили на обед, Ягер хотел было отказать, но, узнав, что штурмбаннфюрер Хансен из двенадцатой дивизии приглашал его, отказывать не стал. Другом Хансену он не был, однако уважал его за храбрость и исполнительность. Обед прошел весьма удачно: непринужденный нрав Хансена и пустота разговора не обременяли Ягера на великосветский тон и не утомляли. Хансен был проездом, что еще больше обрадовало Ягера, и он совсем скоро, после обеда и прогулки у фонтана, уехал к семье в Дрезден. Ягер тогда не стал задерживаться, чтобы его вновь не увлекли на очередной обед, и поднялся к себе. Анна, напевая какую-то старую и заунывную песенку, — возможно, романс, как после предположил он — не услышала его и продолжала менять постельное белье. Ягер так и стоял на пороге, рассматривая ее, такую тоненькую и худенькую, только теперь отмечая ее болезненную стройность, но что его тогда поразило, так это ее голосок… надтреснутый, сломанный, как будто сам не справлялся, а она пела всего вполголоса, но потом он совсем так жалко оборвался. Анна, взбивая подушки, замерла, сухо прокашлявшись, вздохнула и снова бедненько запела. У Ягера сердце сжалось и потемнело в глазах, но главное — он вновь почувствовал этот странный импульс в груди, показавшийся ему таким нужным и родным, что ему нещадно захотелось броситься к ней, прижать к себе, успокоить и защитить…       Ягер теперь часто ловил эти импульсы лишь от одного взгляда на нее, однако без былого воодушевления. Та надтреснутая нотка ее голоса преследовала его ночами, и Ягер, больше не засыпая, садился на кресло у окна и размышлял. Сначала его посещали самые разные мысли: о себе, фронте, Еве… а потом все больше о ней. Особенного в последнее время между ними не происходило: ни ссор, ни гнетущего молчания, но и ни какой-либо радости. На себе ее взгляд он так и не поймал, хотя почти бредил об этом, однако ее появившаяся вдруг простота, точно спокойствие необыкновенно радовали его. Но на этом все. Анна не подпускала к себе близко, выдерживая дистанцию и тон, несмотря на ее каждодневную заботу и терпение к его скверной нелюдимости.       Ночные кошмары неустанно мучали его, однако с выписанным лечением здешнего психиатра Брандта, они стали короче. Но Анна все так же прибегала к нему, успокаивала и оставалась подле до утра. И Ягер, несмотря на восхищение ею, все же желал рассмотреть в ней отголосок неудовольствия, раздражение и даже презрения на такой беспомощный — и стыдливый для него — вид, но Анна оставалась в своем характере до конца: смотрела на него сочувствующе, когда на утро после очередного кошмара он тревожно просыпался и искренне спрашивала об его самочувствии. Как же Ягер ненавидел такие сцены и даже не из-за своей слабости перед ней, а из-за очередного жестокого заблуждения. Ведь тогда он почти верил в ее прощение, перемены к нему, однако сладостная иллюзия разбивалась, когда она снова говорила ему ровно и кротко: «да, герр штандартенфюрер» и принимала свой безучастный вид. Он знал, что вновь разочаруется, но из раза в раз верил ее внезапной перемене, уж очень она, эта иллюзия, была ему необходима.

***

      С недавнего времени Анна, любившая час заката, стала неимоверно его не ненавидеть. Вечерами на нее нападала неслыханная тоска, не испытываемая ею уже давно; заснуть было почти невозможно и, услышав очередные крики Ягера, она, совсем невстревоженная, шла к нему. Анне было не в тягость заботиться о нем, она даже сама того хотела, однако былая скованность заставляла вздрагивать всякий раз, когда он обращался к ней. Весь день она проводила с ним: читала, приносила завтраки или обеды, — Ягер не любил ужинать — делала инъекции, порой уговаривая, сопровождала, когда ему хотелось совершить вечерний моцион. Его общество впервые не тяготило ее, однако не потому, что Анна переменилась, а лишь единственно из-за боязни одиночества. Выносить тишину, что оглушала ее по ночам, стало нестерпимо и больно до того, что ей казалось будто грудь рвут на части. Воспоминания о семье и родном доме выматывали и мучали ее истерзанные нервы и под утро у нее не оставалось ни на что сил. Как она отмечала, Ягер в мгновение считывал в ней перемену, но ничего не говорил. Они почти не разговаривали, как и было у них заведено, лишь по необходимости; все делалось молча, однако теперь с каким-то странным принятием: когда Анна читала ему, он любил расхаживать по комнате, иногда заходя на балкон, и слушать ее оттуда. На его жесты, порой бесцеремонные, — хотя он, разумеется, их таковыми не считал, потому что не замечал — Анна не обращала внимание и совсем привыкла. И, как отмечала она, Ягер стал ее понимать, лишь по одному взгляду. Со стороны они походили на престарелую супружескую пару, уже все выучившую друг о друге; Анна находила в этом невеселую иронию, однако ничего не меняла.       Иногда на Ягера нападало самое разное настроение, но Анна подстраивалась под каждое из них, да так умело, что порой не замечала его угнетения. В этом случае она знала, что есть он не станет, на какие-либо предложения будет огрызаться со злобной штандартенфюреровской усмешкой, и в тот день, который она очень хорошо запомнила, все было именно так, единственно, что Ягер попросил ее почитать. Он вновь расхаживал по комнате, недовольно фыркая.       — Что с Вами? — неожиданно спросил он, и Анна невольно вздрогнула.       Она поерзала на стуле, крепче сжимая перед собой книгу и, чуть кашлянув, ответила:       — Зябко, герр штандартенфюрер.       Несмотря на июнь, ветер в летнем Страсбурге мог разыграться почти ноябрьский, однако в самом пансионате было особенно душно, и это удивительно чувствовали, содержащиеся здесь «сердечники», и потому предпочитали холод духоте. Ягер окна и балконную дверь не закрывал даже на ночь, привыкший с детства к холодной погоде.       Он вновь начал мерить шагами комнату, а Анна продолжила читать. Погруженная в текст, она чуть ли не вскочила от испуга, когда ее плеч коснулся мягкий плед. Ягер, не выказав ничего, кроме равнодушия, поспешно отошел на балкон. Она закуталась в плед и, помолчав, чувствуя охватывающую неловкость, вздохнула и продолжила.       В тот вечер, когда с заботами было кончено, и Анна ушла к себе, ее одолел острый приступ слез, почти истерический припадок. Она плакала и металась по комнате, как и Ягер днем, однако сейчас она походила на раненого зверя, предзнаменовав свою скорую погибель. Анна содрогалась от слез и нервного тремора, решительно не понимая причины внезапного припадка. Доходило до того, что она невольно ловила себя на мысли пробраться на крышу и шагнуть в пустоту, чтобы не терзаться более мыслями о нем…       В этом горячем исступлении она провела ночь. Думая, что не сумеет усмирить рассудок и заснуть, однако в бессилии легла; сон был больной, почти бред, Анна металась на подушке и просыпалась в слезах. Ее трясло от пронизывающего холода, несмотря на два одеяла и горячий лоб. Сон, хоть и короткий, совсем не облегчал, и Анна, не тешась больше этой надеждой, пошла в ванную и, не снимая пижамы, включила воду. Она сидела в ванне, съежившись, однако озноб и слезы больше не истязали. Ванна наполнилась, и Анна, лениво потянувшись, выключила воду. На мгновение, совсем, как показалось ей ироничное, ей захотелось нырнуть в воду и больше не выплыть; она засмеялась от того, что теперь-то наверняка так не сделает и не знала отчего в ней поселилась такая трусость. Ведь хватило же мне сил тогда, в карцере, рассуждала она, не побоялась украсть канцелярский нож с его стола. От этих мыслей стало еще сквернее; она вспомнила и свою попытку, и его, и как у них все глупо вышло. Именно глупо, как считала она, в этих обстоятельствах, еще и… а, впрочем, она оборвала эту мысль, словно таясь, предположив ее слишком откровенной.       Анна, выдохнув, растянулась в ванне и вновь припомнила сегодняшнюю сцену. Она хотела снова расплакаться, но удержала себя и вспомнила, как его ладонь легко коснулась ее плеча, совсем мимолетно, что даже и не почувствовалось. Она не знала, сколько просидела в ванне, но вода уже была холодной, а она все вспоминала; к удивлению своему, вспомнила и его соблазнения, однако это не вызывало ничего, кроме усталого смирения, ведь знала, что не сможет его простить. Однако отрицать, что сегодняшний его жест произвел на нее почти ошеломляющее впечатление она не могла, что чрезвычайно терзало. Вздохнув, она медленно погрузилась в воду, пока совсем не оказалась под ней. Самые разные мысли, что вихрем кружились в голове, заставляя ее презирать себя, отступили, когда Анна перестала сопротивляться, и вода попала в нос и рот. Пробыв в воде еще несколько секунд, она вынырнула и, содрогаясь, закашлялась.

***

      Анна заметила в Ягере странную перемену: он стал еще больше задумчив, не просил почитать ему, мало ел, однако на инъекции не ворчал. Взгляды его на себе она ловила все реже, и теперь они стали тягостными. Анна ни раз пыталась заговорить с ним, сначала о чем-то насущном, мягко переходя к его новому настроению, однако он все ее попытки холодно пресекал и отправлял к себе.       Среди недели позвонила Ева, справляясь о самочувствии Ягера и об Анне. На звонок сестры он повеселел, и Анна облегченно выдохнула, надеясь, что печальный морок сошел, однако в обед она застала его все в таком же угрюмом настроении. Она вновь предприняла попытку поговорить, несмотря на опасение его раздражить, но Ягер совершенно равнодушно сказал что-то нескладное и попросил оставить его. Анна поговорила с психиатром Брандтом и попросила его, когда освободится, зайти к Ягеру. Однако Ягер его и на порог не пустил, высказывая остроты, почти оскорбительные и, завидев покрасневшие щеки и распахнутые глаза старика, был чрезвычайно удовлетворен, понимая, что больше его визитов к нему не ожидается. Анна лишь недовольно на него покосилась и отправилась вслед за оскорбленным Брандтом.       Еще через несколько дней позвонил герр оберфюрер; как принято, он расспрашивал об его здоровье, отчего Ягер дежурно отвечал, благодарил и хотел поскорее закончить пустой разговор. Однако, услышав перемену в голосе герра оберфюрера, он уже приготовился выслушать очередной приказ. Но последовала лишь просьба, дескать, сегодня вечером прибудет свита Геббельса и несколько корреспондентов, и «неплохо бы было им развлечься». Ягер выдохнул, понимая, что отказать не удастся и учтиво согласился. Перспектива выйти в свет да еще и развлекать геббельских прихвостней казалась Ягеру мучительной и, поскулив про себя немного, все же смирился.       К закату он начал приготовляться и, посчитав, что в силах справиться в одиночку, — поскольку не хотел лишний раз тревожить Анну — намылил лицо. И поначалу у него даже получалось бриться, однако руки вновь предательски дрогнули, и он порезал щеку. Выругавшись, и так несколько раздраженный Ягер не удержал свой гнев в себе и яростно скинул все тюбики, что стояли на полке. Рассерженный, но больше расстроенный, он быстро заходил по ванной, проклиная тремор, пока Анна не появилась на пороге. Ягер мысленно фыркнул, однако своего недовольства при ней показывать не стал. Она же, завидев его настроение и порезанную щеку, молча подобрала с пола пару тюбиков, поставила их, как прежде и, взяв вату, намочила ее в перекиси. Ягер тоже без слов подошел, и Анна обработала его порез. Ему стало несколько спокойнее, хоть облегчения своего он не показал, все же подчинился, когда она, предложив ему помощь, — в утвердительной форме, как всегда говорила — усадила на стул и сама намылила ему лицо. Как бы он ни хотел признавать, но ее прикосновения радовали его и от былого раздражения не осталось и следа. Ее скованность он разгадал в мгновение, однако заметил странность: ей было неловко не от него, а от самого действа, словно она не знала куда деть руки, как лучше подлезть.       — Вы можете сесть, Анна. — сказал он своим обычным голосом, стараясь не смотреть на нее.       Ягер почувствовал ее колебания, однако не стал давить пристальным взглядом. Анна несмело шагнула к нему, и он протянув руку, ощутил нежную ткань ее платья. Она поддалась, — и как ему показалось, еще не понимая, что делает — когда он взял ее за талию и усадил к себе на колени. Анна, ощутив аромат его одеколона, зарделась, чуть поерзав у него на здоровом колене, усевшись удобнее. Ягер быстро ее отпустил и перевел взгляд в сторону, и, по его ощущениям, Анна это заметила. Она продолжила водить лезвием по щетине, аккуратно и бережно, рассматривая его лицо с необычайным вниманием. Анна впервые разглядела глубокие морщины на его лбу, новые маленькие шрамы и потухший, странно обреченный взгляд. А раньше бы он только и делал, что смотрел на меня, невольно пронеслось у нее в голове, когда Анна вытерла с его лица остатки мыла.

***

      К удивлению Ягера управляющий — герр Лесман — был уже оповещен вечерним визитом гостей и потому успел многое подготовить. Этот Лесман, по мнению Ягера, был одним из тех холуев, выслуживающихся изо всех сил перед начальством, и он ничем не отличался от тех же геббельских лакеев, что прибудут сегодня. Ягер зло усмехнулся, однако его настроение улучшилось, когда официанты стали разносить бокалы с коньяком. Проведя лечебное — и мучительное — время в этом пансионате, он страстно грезил хотя бы об одной стопке коньяка и несмотря на принимаемые препараты не стал отказывать себе в нескольких бокалов.       После коньяка Ягер заметно повеселел и в полной мере оценил старания Лесмана: торжественная обстановка отражалась даже в фужерах шампанского. Он невольно вспомнил званые ужины Вайнера, отличавшиеся приторной и нарочитой помпезностью, которые лишь отталкивали. Разглядев из окна подъезжающие дорогие машины, Ягер понял, что гости останутся довольны.

***

      Ягера не было уже несколько часов, и Анна затеяла уборку. Дела, как и всегда, отвлекали ее от размышлений, которые ей стали уже в тягость и потому, сосредоточившись на мытье пола, она находила в этом душевное умиротворение. К тому времени Анна успела перестелить постель, протереть книжные полки, вымыть ванну и перебрать аптечку, однако все переделанное не радовало, ведь дел совсем уже не оставалось, а физических сил у Анны хватило бы на несколько этажей этого пансионата. Оглядев чистую комнату, она с довольством заметила полное ведро грязной воды у порога. Выйдя в коридор, Анна услышала приглушенные женские голоса и смех, который становились все отчетливее. Компания молодых женщин, нарядно одетых, прошли мимо нее, и Анна бы даже не обратила внимание на них, если б не пристальный женский взгляд серых глаз. Эльке Лагенберг, пронеслось у нее в голове.

***

      Анна ждала Ягера со странным холодным возбуждением. В последнее время ее нервы пришли в болезненное расстройство, и малейшее изменение в укладе их молчаливой жизни нещадно волновали ее. Она все припоминала высокомерный и вызывающий взгляд Эльке Лагенберг, который почти испепелил ее тогда в коридоре. И все же Анна разглядела в нем неприкрытое изумление и напускное пренебрежение; почему напускное, она и сама не знала, однако именно это она увидела первым в ее серых глазах. Было уже за полночь, и Анна погасила все лампы, кроме одной, самой тусклой, которая создавала обстановку таинственности и мрака, которая почему-то успокаивала ее. Однако стоило ей вспомнить о длительном отсутствии Ягера, как ее руки вновь поражал холод, а нервы — беспокойство.       Ягер явился в половине первого и сначала удивился сидящей на кресле Анне, однако потом вспомнил, что сам просил ее дождаться его для разговора. Сегодня, особенно после этого негодного вечера, он был готов к этому. Однако не спешил: прошел к шкафу, разделся, затем — в ванную, умылся и вышел, отойдя к окну. Анна молча наблюдала за ним, а Ягер хотел собраться с мыслями, хотел начать издалека, потом передумал и решил сказать прямо, но выходило грубо… Он даже забыл об ее присутствии и думал уже о своем, припоминая этот вечер, и всех этих геббельских псов, что рассуждали о политике и войне, ни разу не бывавшие на фронте. Ягер и раньше не любил этих бесполезных верхоглядов, однако теперь его раздражали даже боевые товарищи, беззаветно верившие в победу Рейха. Как бы Ягер не возвышал Германию, он не был слепцом и понимал, что рассуждения крестного еще до Курска были удивительно верны. Будучи по природе своей тактиком, он был уверен в поражении Рейха, однако считал, что его можно было со всех сторон смягчить, и, хоть вынужденно для всех немецких честолюбцев, найти пути достойного поражения, с меньшими жертвами и потерями, однако сегодня Ягера поразили горделивым утверждением, что группа армий «Центр» получила подкрепление в виде еще пяти тысяч солдат и около двухсот танков. Ягер невольно поморщился, понимая, что сколько «Пантер» и «Тигров» сгорят в столь неудачном наступлении. Он пытался объяснить, почему считал наступление неудачным, однако его аргументы и слушать не стали, заглушив пьяным воплем: «За Рейх!».       — Герр штандартенфюрер? — позвала осторожно Анна, и Ягер, словно придя в себя, повернулся к ней.       Он посмотрел на нее непонимающе, а потом, будто что-то про себя заключив, опомнился и кивнул себе.       — Вы, верно, устали, герр штандартенфюрер? Если желаете, отложим разговор на утро.       — Нет. — отрезал он после недолгого своего молчания и вновь взглянул на нее.       И именно теперь Ягер понял по одному лишь ее взгляду, который был самым обычным ее взглядом, что несмотря на их разность и молчание, они все же близки. Меньше, чем друзья, но больше, чем соседи, ведь видел же он ее теперь насквозь, как на ладони, читал ее просто и, как был убежден, она его — тоже. Ягер смотрел на нее с пониманием и принятием всех ее чувств; понимал и принимал, как бы больно ему ни было, ее презрение и равнодушие. И хорошо, что равнодушна, подумал он, мне легче говорить…       — Я хотел сказать Вам, — он вздохнул, но без сожаления, однако нервный смешок удержать не смог, — что отпускаю Вас. Завтра за Вами приедет Ева, и Вы будете работать у нее.       Анна медленно подняла на него глаза, однако ее лицо оставалось спокойным, почти недвижимым. Она сглотнула, и Ягер мимолетно уловил — после думал, что показалось — грустную складку над ее губой.       — Это уже решено, герр штандартенфюрер? — сказала она как-то строго, отчего он несколько растерялся.       — Пока нет, но… — он кашлянул и пожурил себя за несдержанный порыв робости, — думаю, Ева будет несказанно обрадована этой новостью, ведь, как я могу судить, она полюбила Вас.       — А как же Вы, герр штандартенфюрер?       — За мной уже не надо ходить, как за ребенком. Да и к тому же, здесь достаточно персонала…       Анна промолчала и выглядела несколько разочарованной, в этом он был уверен и удивился.       — Вы… — она выдохнула, стараясь усмирить подступающую нервозность, — Это из-за Эльке Лагенберг?       Его глаза широко распахнулись, и он, не скрывая своего изумления, спросил:       — Почему Вы так решили?       — Я видела ее сегодня. Она, верно, была среди гостей, герр штандартенфюрер?       От Ягера не укрылось странное неудовольствие на ее лице, однако он уже припоминал свою встречу с Эльке Лагенберг. Она всеми силами изображала из себя обиженную женщину, что его лишь веселило, — возможно, именно ее появление сегодня сумело его развлечь — потом же, видимо, разозлившись от неуспеха, она старалась всячески его поддеть, порой переходя границы, однако Ягер с присущим ему холодным достоинством пикировался с ней, пока это развлечение ему не наскучило, и он удалился. Припоминая ее напыщенный тон, он невольно улыбнулся.       — И Вы подумали, что это из-за нее?       — Тогда почему? — разглядев в его взгляде добрую насмешку, она вмиг поняла свой просчет.       Его веселость сменилась серьезностью, и, тяжело вздохнув, он придумывал, что ответить и, в конце концов, от этого и раздражился.       — Почему я должен отвечать? — его голос оставался ровным, — Я решил и кончено.       Ягер отвернулся к окну в недовольстве, и повисла напряженная пауза. Он не видел ее лица, но знал, что и в ней поднимается волна раздражения, однако более смиренного. Как Ягер заметил, Анна не могла злиться или злилась недолго и как-то по-своему: мрачно, тихо и скорбно.       — Я не хочу. — отчеканила она, и Ягер подумал из-за долгой тишины, что ослышался.       Он повернулся, а она уже стояла перед ним — порой ее движения были совсем беззвучны.       — Что?.. — его голос чуть дрогнул, и он, по обыкновению своему, чтобы согнать изумление, возбужденно усмехнулся.       — Я не хочу уезжать.       Анна стояла перед ним, выражая необычайную стойкость и привычную кротость, что безудержно обескураживало Ягера. Это ее сочетание он особенно любил, потому что ни у кого его больше не видел, и оно теперь являлось не так часто. Хоть Анна вновь предстала в своей уверенной позе, он не почувствовал и намека на вызывающую ее гордость, лишь твердость характера.       — Вы забываетесь. — Ягер смерил ее сердито-возвышенным взглядом, уже зная, что после такого многие беспрекословно подчинялись.       — Вы не можете так мной распоряжаться.       Он растянул губы в своей широкой улыбке, насмехаясь над ее несмелым тоном. Ягер хотел раздразнить ее, как бы подтолкнуть к ссоре, ведь, как он уже знал, подобной его вальяжной фамильярности она не выносила. Через ссору легче будет нам обоим, рассудил он и продолжил напирать. Однако Анна только вздохнула раз и смолчала.       — Вы уедете завтра же! — скомандовал Ягер и отошел вглубь комнаты.       — Почему Вы хотите от меня избавиться? — ее голос оставался прежним: спокойным и странно мягким.       — А разве Вы сами того не желаете? Избавиться от меня?       Ягер блеснул игривым взглядом с издевкой, и Анна вспомнила их разговор после его попытки самоубийства. И хоть напоминание это больно полоснуло по ее сердцу, Анна сдержавшись, взглянула на него ровно, даже милосердно, как на своего друга.       — Я приняла Вас, как мою прямую неизбежность. Чего же сопротивляться?..       — Опять милостыня... — грубо осклабившись, прорычал Ягер, — Не нужно мне Ваше принятие! Хватит и того, что Вы все время меня презирали! А теперь мне невыносимо… невыносимо биться в закрытую дверь.       — Это лишь секунда, герр штандартенфюрер. — примирительно начала она, — На утро Вы передумайте…       — Нет! А, впрочем, я Вас не понимаю. Разве с Евой Вам не легче? Куда уж лучше, чем со своим мучителем! Ее Вы хотя бы не боитесь…       — Я не боюсь Вас.       Ягер взглянул на нее со злобной иронией и нервно рассмеялся.       — Это… — Анна тяжело вздохнула, кусая сухие губы, — это пройдет со временем, герр штандартенфюрер. Сейчас я почти Вас не боюсь…       Он стих с какой-то горькой печалью и смотрел на нее теперь с грозной усмешкой. Анна узнала этот опьяненный взгляд, который был предвестником его болезненного возбуждения. Ягер наблюдал за ней долго и плотоядно, на его лице сменилось множество эмоций, однако он оставался задумчив. И в секунду, будто что-то про себя разрешив, Ягер шагнул к ней и одним движением повалил ее на кровать. Анна ахнула от неожиданности, чувствуя, как он сильнее на нее наваливается. Он с силой сжал ее запястья над головой, рассматривая с сердитой улыбкой ее удивленное лицо.       — И теперь не боишься? — свирепо прошипел он, вжимая ее в свою постель.       Анна напряженно смотрела на него, и он вновь разглядел ее дрожащие губы и застывший в растерянности взгляд. Но она, словно силясь что-то сказать, лишь поежилась от чрезмерного сжатия запястий и выдохнула, когда он, заметив ее неудобство, ослабил хватку. Анна поморгала, будто сгоняя с себя страх, и взглянула на него своим самым обыкновенным взглядом.       — Все равно боишься! Может, теперь и не вижу, но чувствую! — процедил Ягер, наклоняясь к ней совсем вплотную, — А твоему спокойному виду я не верю! Так что оставь…       Она лишь отдаленно слышала, что он говорил, однако, не обращая внимания, думала о своем и, придя к какому-то важному заключению, — как понял Ягер, по ее выражению — мягко выдохнула:       — Я прощаю…       Он подумал, что ослышался и непонимающе взглянул на нее, словно впервые видел.       — Я прощаю. — повторила Анна с довольным облегчением.       Когда Ягер уверился в действительности, то совершенно опешил, даже покраснел, не понимая, что ответить и невольно отстранился. Ее взгляд был совсем таким же, как и после его пробуждений от кошмаров: ласковым и участливым. И вновь иллюзия, подумалось ему.       — Не притворяйся. — горько выдавил он, больше не скрывая своего печального выражения.       — Я прощаю.       И Ягер освободил ее руки, вновь признавая свое поражение и бессилие перед ней. Его одолела свинцовая усталость, однако он все глядел на нее, теперь измученно, совершенно бездумно гладил по волосам, порой задевая ее черты. Он, сам того не замечая, прикоснулся к ее лбу и тягостно выдохнул ей в губы. Ягер даже не сразу ощутил ее руки на своей шее, не услышал ненавязчивый шепот, лишь разглядел ее уставший, как у него, взгляд и что-то трепетное, которое он прежде не видел. Ягер, совсем потерявшийся от ее тепла и мягких поглаживаниях по волосам, в беспамятстве нежно и лениво поцеловал ее в шею, добираясь до щеки, и почувствовал нежные губы на своих.