По следу «Пантеры»

      После отъезда Ягера Анна лишь на день появилась в имении, чтобы отменить визиты садовника и уехала в Нюрнберг. Ева с трепетным восторгом приняла ее, однако от Анны не укрылся мрачный блеск в голубых глазах и, как ей показалось, затаенный вопрос. Они не распространялись о собственных переживаниях, да и времени не находилось — слишком много забот с мальчиками. Анна не погружала себя более в тоску, понимая, что, верно, из нее не выберется и держалась твердо, прибегнув к совету Евы — думать о хорошем. Так прошло несколько месяцев и наступила зима. Ева не отказывала себе в удовольствии готовиться к праздникам и наряжать рождественскую ель. Ее умение радоваться мелочам и не унывать заразили и Анну, которая с радостью помогала, и теперь вспоминала Ягера лишь с любящей улыбкой, мысленно благодаря его за то прекрасное время. Он вернется, обязательно вернется, думалось тогда ей и появившийся луч надежды неистово воодушевлял. В сочельник им удалось сделать несколько добрых дел, сходить в церковь и приготовить обед.       — А сейчас уже пора собираться! — объявила Евы, когда обед был уже готов.       — Куда?       — Как же? В Дрезден! На рождественскую ярмарку. Вы обязаны там побывать! Я убеждена, ничего красивее Вы не видели!       — Но…       — Клаус бы хотел, чтобы Вы радовались.       Упоминание об Ягере могло убедить Анну на что угодно, и Ева, догадавшись, использовала этот аргумент, как решающий и надежный. Она не спрашивала Анну об их взаимоотношениях, ведь ее оживленный взгляд обо всем уже рассказал. Анна, сдавшись, усмехнулась и последовала за Евой, вскоре, признав ее правоту — ничего красивее той ярмарки в Дрездене она действительно не видела.       Они вместе встретили Рождество, отвлекая друг друга от тоскливых мыслей, которые, так или иначе, нападали на каждую. Ева вновь заговорила о крещении мальчиков и, услышав согласие Анны, радостно хлопнула в ладоши, сообщив, что уже договорилась со священником, и, верно, после войны, когда Ягер и Тилике вернутся, свершатся и крестины.       — Они обязательно вернутся… — дополнила Ева, завидев хмурый взгляд Анны.       Спустя две недели в Нюрнберг, наконец добралась военная почта. Ева с хитрой улыбкой протянула письмо от Ягера Анне и скрылась со своим в спальне. Анна дрожащими руками распечатала конверт и увидела родной, размашистый почерк. Она засмеялась, вытирая слезы и руки, чтобы на старой бумаге не затерлись буквы. Ягер написал немного, лишь по делу, дескать, перевели его в Будапешт, пусть не волнуется, не знает, когда вернется, но обязательно вернется, — несколько раз подчеркнул — тоскует по ней, каждый день думает и всецело любит. Анна вновь заплакала, предугадывая все его чувства, которые он не смог вынести на бумагу.       — Я тоже тебя люблю… — прошептала она и поцеловала письмо.       В этот же день Анна написала ответ и передала Еве, которая отнесла на почту и свое письмо. Весточки с фронта они получали редко и за все время у них накопилось всего три-четыре письма.       Мальчикам, Николаусу и Кристиану, исполнился уже второй год и это событие жизнерадостная Ева приняла скорбно, и лишь потому, что празднование произошло без отца семейства.       — Я понимаю, Анна, — всхлипывала она, когда Анна успокаивала ее, — право, простите, но я сожалею, что Хайн пропускает важные события в жизни наших мальчиков…       Анна мягко погладила плачущую Еву по голове и прижала к себе. Несмотря на все силы, что они тратили на поддержание обычной своей жизни и на ту, и на другую порой нападало меланхоличное настроение, однако совсем ненадолго, ведь и та, и другая помогали друг другу облегчить тоску. За время совместной жизни им удалось сблизиться, почти как сестрам, и Ева воспринимала Анну, как неотъемлемого члена своей семьи. Подле Евы, которая так походила на Ягера, ей было находится в радость и в облегчение, ведь несмотря на колоссальную разницу их характеров, в Еве порой просыпалась ягеровская страстность и импульсивность. Она была необычайна щедра на подробности их совместного детства и юности, отчего Анне становилось совсем спокойно, теша себя призраком его присутствия.       Анна начала считать, что сумеет пережить разлуку и даже без душевных тягот, однако почти по мгновению ее надежда рассыпалась, когда несколько месяцев не появлялось писем с фронта, а спустя еще время то роковое письмо от Тилике, последнюю строчку которого она более никогда не забудет: «пропал без вести». Ей было хорошо известно, что это значит. Ева старалась приободрить ее, всеми силами сохраняя поддерживающий тон. Она не верила в плохое, и новость эта не стала ужасающей, ведь Ева была уверена в своем брате. Однако подобного мнения совсем не придерживалась горюющая Анна. На войне пропавший без вести — все равно что погибший. Ева не понимала и все еще питала надежду, для Анны же все было кончено. Она не плакала поначалу, словно не осознавая, однако воспоминания вонзались в ее сердце подобно иглам, и она проваливалась в пучину страданий и тоски. Анна хотела бы отрицать, не верить и надеяться, но в ее сердце, словно что-то оборвалось, что освободило необъятную тревогу, сдерживаемую заботами о мальчиках и поддержкой Евы. Хрупкое подобие спокойствия надломилось, и Анна почти уверилась. Ведь не могло же, чтоб он вернулся живым, с горькой усмешкой подумала она и вновь заплакала. Тогда она не помнила, была как в бреду или в лихорадке, но потребность уехать домой, в их имение, где бы все болезненно напоминало о нем, нещадным импульсом звенело в ее мозгу. Анна как-то сумбурно объяснилась с Евой, и та поначалу убеждала ее остаться, однако видя нестерпимое мучение, все же отпустила.       Дома хоть было невыносимо находиться, но привычно. Родные запахи и уголки, которые ей напоминали и безжалостно били по памяти, Анна восприняла с благодушием, ведь это все, что осталось ей. По ночам она, более не сдерживая себя, кричала, хотя ее крик, скорее, походил на вой. Тот свой период Анна не помнила, даже когда намеренно желала вспомнить, все становилось одной яркой вспышкой. Она часто удивлялась, как удержалась от ножа по венам или веревки на шее, хотя могла лишь догадаться, что была близка к этому, но что-то удержало… его голос, который звучал в ее голове, после вспомнила она.       Анна просуществовала в горе вплоть до капитуляции Германии. Несмотря на тягостную скорбь, что душила ее сердце, новость о победе Красной армии она восприняла с удовольствием. Где-то в начале июня приехал Луи Менар, и Анна, стараясь выдержать дружеский тон, несмотря на мрачную хрипоту в голосе, пригласила его и вела почти учтивую беседу. Менар не спросил об Ягере, лишь скорбно потупил взгляд и после нескольких общих фраз протянул ей конверт.       — Здесь документы на имя Адельхайд Янцер, дарственная на имение и… — он тяжело вздохнул, — завещание, заверенное нотариусом на передачу Вам суммы в размере десяти миллионов рейхсмарок. Рекомендую перевести их в другую валюту, пока не обесценились.       Анна с нескрываемым изумлением рассматривала документы, затем перевела взгляд на Менара, который после недолгой паузы оживился.       — Клаус хотел обеспечить Вам безбедное существование, если с ним что-нибудь случится… Он ведь… пропал без вести?       Она отрешенно кивнула.       — Намедни я гостил у Евы… Вы знаете, что Тилике вернулся?       — Вернулся? Когда?       — Да вот, совсем недавно. — Менар неловко дернулся, — Про Клауса ничего неизвестно.       Губы Анны растянулись в мрачной усмешке, и слезы крупными каплями упали на щеки.       — Он погиб. — отчеканила она, — Теперь ясно.       — Ева не разделяет Вашей уверенности…       — Нет? Значит, она до сих пор не понимает. Или не хочет понять, потому что ей так легче. Он погиб. Клауса больше нет. И меня вместе с ним.       — Анна, прошу Вас… — его взгляд смягчился, — Клаус поручил мне в случае… непредвиденных обстоятельств позаботиться о Вас. Не беспокойтесь, все юридические и финансовые дела я возьму на себя: имение утвердим в Вашу пользу, деньги… желаете обналичить или куда вложить?       Анна устало вытерла слезы, глядя куда-то в пол.       — Да что мне теперь эти деньги?..       Менар ничего не ответил и больше с ней об этом не заговаривал, а сделал все сам: подал в суд ходатайство на имение, открыл счет в банке на имя Адельхайд и перевел все завещанные ей деньги на тот счет. Анна, оставаясь совершенно безучастной, погружалась во мрак своей скорби и боли, теперь уже отчетливой. Она сидела в кабинете, в его кресле, как делала давно и могла неделями никуда не выходить, лишь изредка отвечать на беспокойные звонки Евы. Она старалась поддержать ее и несколько раз приезжала, однако Анна умело притворялась ободренной и правдоподобно отвечала Еве на каждые ее: «Он вернется, я верю!».       Когда Менар разобрался со всеми делами и оповестил о скором решении суда, Анна приняла равнодушно, но искренне поблагодарила за хлопоты, в душе желая лишь одного, чтобы он поскорее уехал. Менар так и остался для нее милым и остроумным стариком, но свое одиночество, в котором она оплакивала Ягера, ни с кем разделять не желала. Менар, уловив ее настроение, вскоре попрощался.       Остаток лета и осень для Анны ничем не отличались от другого времени без него. И каждый день был похож на предыдущий: стенать по нему от тоски и мучительных счастливых воспоминаний, что только остались у нее. Спала она теперь совсем плохо, прерывисто и во снах всегда видела его глаза, которые ласково глядели на нее. Лишь это у меня и есть, подумалось ей, когда вновь проснулась среди ночи. Анна мало ела, иногда совсем забывала поесть или не хотела и все больше походила на узницу Заксенхаузена — она заметила это, когда однажды выйдя на улицу, наблюдала несколько удивленных в ее сторону взглядов, что лишь позабавило. Ведь тогда, в полуразрушенном Берлине, люди все же обращали внимание на ее поистине пугающий вид. Но для Анны это не имело значения, так же, как и подбитые здания или сожженные автомобили. Она невольно вспомнила и свое Неелово, которое никак не могло сравниться с великолепием Берлина, однако не теперь… Анна не стала развивать, не унижая себя злорадными мыслями.       Ева звонила почти каждый день, спрашивала ее о самочувствии и предлагала Анне приехать в Нюрнберг. Анна, по обыкновению своему, отказывала, не желая расставаться с пустотой и одиночеством, которые стали уже родными. После она хорошо припоминала тот звонок, прокручивая его снова и снова, чтоб уж точно увериться. Тогда Ева рассказывала про мальчиков, Тилике, но без восторга, как было привычно для ее характера, теперь спокойнее и несколько строже; говорила про настроения в Нюрнберге и теперь, поскольку уже конец ноября, сообщила, что прошло первое заседание. Анна тогда не поняла, но переспрашивать не стала, поспешила попрощаться и положила трубку. Ее одиночество не терпело посягательств других и с недавнего времени стало колоть больно в груди, если Анна говорила с кем-то больше, чем могла вынести. К вечеру она и забыла о дневном звонке, а на следующее утро заставила себя подняться с постели и пойти в магазин. Теперь она много себя заставляла, поскольку сил и желания ни на что не было — если только поднести лезвие к вене, усмехнулась про себя Анна. Привычные дела, которые раньше она совершала с особой легкостью и даже радостью стали теперь тяготившим ее необъятным бременем: из рук все валилось, она стала до смешного рассеянной, забывчивой и от малейшей неудачи — плаксивой. Однако Анна, словно назло себе, продолжала доводить до истерик, которые и так истощили ее измученное сердце.       На улице она, не замечая косых взглядов прохожих, держалась поодаль толпы и, поглощаемая собственными раздумьями, не смотрела по сторонам, пока кто-то не потянул ее за рукав пальто. Анна резко дернулась и, обернувшись, увидела рядом с собой хмурого мальчишку лет восьми в худенькой курточке, протягивающий ей газету.       — Купите «Голос»! Сегодняшний!       Остолбеневшая Анна на мгновение задумалась, и ее взгляд потеплел. Она взяла газету, отдав мальчишке намного больше, чем она стоила, а он, совершенно не смущенный, протянул ей сдачу.       — Оставь себе.       — Позвольте, фройляйн, — важно начал он, — Вы взяли лишь одну газету, а заплатили мне за все пять. Так что, прошу, получите сдачу.       Анна умилилась его деловитости и, дабы не брать денег обратно, взяла у него пять газет, немного ободрившись развеселившемуся виду мальчика. Ей они были совершенно без надобности, даже одна, но отчего-то Анне неудержимо захотелось обрадовать хоть одно человеческое сердце. По дороге домой она мельком пролистала газету, изредка читая заголовки, пока не увлеклась статьей о происшедшем заседании в суде Нюрнберга — тогда Анна и вспомнила про звонок Евы. О, она хорошо запомнила это мгновение, ведь вновь почувствовала мягкий укол в груди, точно импульс, всегда пробуждавший ее сердце. Из статьи в «Голосе» Анна узнала, что Международный военный трибунал, действовавший в нюрнбергском суде, имел список пропавших без вести и уже осуществил поиски по Германии, Венгрии и Польше… Она, читая статью на ходу, ускорила шаг, почти вбежала домой и, не снимая пальто, позвонила Менару.       — О, я полагаю Вы читали сегодняшний «Голос». — сказал он после первичных разговорных любезностей.       — Да, — взволновано ответила Анна, теребя телефонный шнур, — мне известно, что у Вас имеются некоторые связи в нюрнбергских судах и прошу Вас…       — Что Вы, фройляйн?! Это невозможно! Я знаю, о чем Вы хотите просить. Держу пару, что после Вашего звонка мне позвонит и Ева, но… это невозможно. Заседания проходят исключительно в закрытом порядке и не терпят никаких журналистов и зевак!       — Я знаю, но… хоть кто-то, какой-либо секретарь или стенограф мог бы располагать списком найденных офицеров в Венгрии?..       В трубке повисло молчание, и Анна, зажав в зубах истерический вскрик, судорожно выдохнула, сжимая телефонных шнур, и выдавила:       — Я с ума схожу. Умоляю Вас… пожалуйста, это моя последняя надежда. Мне нужно знать…       — Я… — Менар тяжело вздохнул, — я сделаю, что смогу.       Тогда Анна почувствовала то ли ликование, то ли облегчение — сама тогда не понимала, но отчего-то заливисто рассмеялась. Так, как с ним смеялась.       Совсем скоро, ближе к полудню, позвонила возбужденная Ева и расспросила почти о том же, что и Анна Менара. Ева, излучая надежду и трепет, невольно заразила Анну, и та теперь уж совсем не сомневалась.       — Клаус не мог так просто умереть, — продолжала радостная Ева, — он бы не оставил нас…       Анна улыбнулась, почувствовав радость. Голос Евы убеждал сильнее, чем сказанные ею слова, ведь мягкий тембр, точно шелест листьев по осени, неминуемо напоминал Анне о нем. И вновь в ее голове возникали знакомые сцены: его прикосновения, становившиеся почти осязаемыми, запах, такой родной и терпкий, и ласковый шепот, порой неразборчивый и дразнящий. Анна улыбнулась от дорогих ее сердцу воспоминаний и не заметила, как слеза спустилась по щеке.       Менар прибыл на следующий вечер, и Анна встретила его с воодушевленным нетерпением. Он же не разделял ее трепетных чувств и начал издалека, дескать так и так, знакомая стенографистка навела кое-какие справки, но результата не дало, оказывается те были из Польши и…       — Герр Менар, прошу Вас! — не выдержала Анна, — Не мучьте! Вы видели списки?!       Менар помялся, закусив морщинистые губы, и вздохнул.       — Видел, Анна. И Клауса среди живых солдат нет.       Она хотела спросить еще раз, однако хорошо его слышала. Надежда, что маленьким ростком проснулась в ее сердце, вмиг рухнула и ей стало нестерпимо холодно. Анна обхватила себя руками и почувствовала почти физическую боль там, в груди, но, как ей казалось, глубже, под костями и под плотью.       — Анна… — осторожно позвал Менар.       Анна подняла на него невидящий взгляд и нахмурилась, словно впервые видела.       — Так значит, он мертв? — спросила она, уже не глядя на Менара, — Мертв?       — Анна, я знаю…       — Как он мог умереть?.. — тихим голосом спросила она себя, блуждая взглядом по полу.       Менар молчал и внимательно наблюдал за Анной, которая больше не обращала на него внимания. Ее лицо совсем ничего не выражало, словно было вылеплено из мрамора, а глаза — такие пустые и равнодушные.       — А как же… — продолжала она, — как же мне его похоронить? Где тело? И что с ним сделали? Сожгли? Хотя бы тело… только тело, чтобы похоронить и попрощаться…       И она засмеялась. Так надрывно и истерично, что Менар, встревоженно взглянув на нее, ринулся к столу и налил в стакан воды из графина.       — Прошу, Анна, — успокаивающе проговорил он, протягивая стакан, — выпейте.       — Я… даже не могу… — говорила она, давясь собственным хохотом, — не могу… попрощаться с ним!       В мгновение смех сменился пронзительным плачем, и Анна, содрогаясь, согнулась к коленям и тихо вскрикнула.       — Анна, пожалуйста… — продолжал Менар, поглаживая ее по спине, и отложил стакан, — позвольте отвезти Вас в комнату. Вам стоит прилечь.       Он поднял ее с дивана, и Анна, совсем не сопротивляясь, поплелась, не разбирая дороги из застилавших глаза слез. Менар еще что-то говорил, но она не слышала и, дойдя до лестницы, остановилась.       — Он умер. — задумчиво сказала Анна, словно только догадалась.       Осознание в мгновение пробило ее голову и сердце, и она, подняв глаза на Менара, повторила:       — Он умер. Герр Менар, он умер. Его больше нет и не будет… Я больше никогда его не увижу, а что мне от него осталось? Почему?.. — внимательно взглянув на него, она отошла, словно в испуге, — Почему именно он?.. Почему?!       Анна осеклась и отрывисто закашлялась, однако вздохнуть более не могла. Держась за шею, она старалась справиться с удушающим приступом и вдохнуть, однако вскоре в глазах потемнело, и более она ничего не видела.

***

1951, Вена.

      «Дорогая Ева,       Прости, что не так часто пишу, но думаю, тебе известна причина. Сегодня у меня обыкновенный день: лекции до обеда, сеанс у доктора Берга (придется идти, поскольку я игнорировала его звонки две недели; представляю его испепеляющий взгляд) и пойти на ужин к маме Килиана. О последнем я особенно переживаю, потому что фрау Флатер показалась мне даже на фотографии, что намедни показывал Килиан, строгой и чопорной дамой, да и ко всему прочему, недавно расстроилась его помолвка с Джулиетт Сандерс (да, те самые богачи Сандерсы, что приехали из Нью-Джерси), наверняка фрау Флатер посчитает меня виноватой, и как бы Килиан меня не успокаивал, я в этом уверена.       Недавно вернулся из своей двухмесячной поездки в Лиссабон Луи и привез сувениры, которые ему продали ушлые лиссабонские торговцы. Сколько же ненужного старья наш французский l’Ami du peuple привез оттуда… Сообщаю заранее, он намеревается ехать к вам.       Я еще припоминаю ту выволочку, что ты написала мне в прошлом письме и дабы не потерять твоей благосклонности, замечу: я принимаю, выписанные доктором Бергом, таблетки и чувствую себя лучше. Со мной все хорошо, я полностью восстановилась и это правда. Мой сон улучшился и теперь я сплю, как и все, даже однажды проспала (знаю, ты не поверишь, но это так). Я в порядке.       Теперь наконец о вас! Как тебе в живописном Эссене? Однажды я была там, но лишь проездом и зеленее города я еще не видела. Помню твои упреки бедному Хайну, однако (не пойми меня неправильно) я на его стороне: мальчикам будет лучше в зеленом и живописном Эссене, чем в строгом Нюрнберге, да и где еще он найдет такое место? Насколько мне известно, адвокатское бюро Зигеля довольно прославлено в Германии и, по моему разумению, именно туда обращался Луи за адвокатской помощью о ходатайстве имения.       Отдельно хочу написать о мальчиках, скорее извиниться перед моими дорогими крестниками за отсутствие их крестной матери на дне рождения. Но в моем сердце теплится надежда на их довольствие от присланных подарков. И, разумеется, я приеду, как только смогу. Скажи им, что я люблю и безмерно скучаю. И, конечно, по их прекрасной маме! Моя дорогая, прости, что я не так часто приезжаю в Германию, но прошу твоего понимания… Я слишком слабая для этого.       Прости меня,       С любовью, Анна.»       Дописав письмо, Анна свернула его и положила в конверт. Часы пробили половину четвертого, и она, встав со стула, накинула на себя пиджак, взяла сумку и вышла из пустой аудитории.       В клинике, куда Анна бы ни за что не хотела возвращаться, ее встретила миловидная секретарша и попросила представиться. Анну больше не обманывали эти ложные улыбки, которые заставляли людей походить на кукол, и, что-то сухо ответив, приняла заполненный бланк и прошла в знакомый кабинет. Белоснежно-серые виды этой клиники нагоняли тоску и с каждой секундой ей хотелось сбежать, однако, тяжело вздохнув, Анна постучала в дверь и ей позволили войти.       Доктор Берг окинул вошедшую Анну удивленным и почти насмешливым взглядом своих маленьких черных глаз и попросил присесть. Она, сняв пиджак, и отбросив сумку на — опять же — знакомый кожаный диван, присела на колючее кресло напротив его стола. Доктор Берг рассматривал ее с полминуты и заговорил:       — Не ожидал от Вас, фройляйн, что осмелитесь прийти. Но бесконечно благодарен за посещение.       Он говорил искренне, точнее так хотел сказать, но Анна уже слишком хорошо выучила этот учтивый тон, за которым, как она знала, не было ничего, кроме строгого профессионализма.       — Ну, я не посещала Вас больше двух недель и решила, что этого времени достаточно, чтобы Вы сумели отдохнуть.       Доктор Берг улыбнулся и снял очки.       — Что ж, предлагаю, приступить. Расскажите мне о своем душевном самочувствии.       Анна вздохнула, принимая безучастный вид, и удобнее расположилась на кресле.       — Я чувствую себя… как всегда. Не лучше и не хуже.       Доктор Берг нашел среди некоторых папок на столе одну, толще других, и она усмехнулась про себя и своей толстой папке истории болезни.       — Подавленность или, например, наоборот, воодушевление? Может, что-то из этого?       — Нет, ничего.       Он кивнул и что-то записал в папке.       — Бессонница?       — Нет.       — Вы принимаете все препараты, выписанные мной и доктором Майсснером?       — Да. Золавтак — два раза в день, Гепралатон и Леривонал — один раз.       Доктор Берг кивнул и, что-то про себя обдумав, взглянул на нее.       — Просматривая Вашу историю болезни, Адельхайд, я, право, и не знаю, когда сократить хоть один из препаратов…       — Не надо. Зачем их сокращать?       — А разве Вы хотите всю жизнь просидеть на барбитуратах?       Анна подняла брови, однако выражение ее глаз оставалось прежним — равнодушным.       — С ними мне лучше. Так я хотя бы могу притвориться нормальной и влиться в общество. Меня, конечно, считают флегматичной, но лучше так…       — Я не должен Вам этого говорить, как доктор, разумеется, но так как мы с Вами, в некотором роде коллеги, все же скажу: я беспокоюсь за длительность приема этих препаратов и…       — Думаете, у меня разовьется зависимость? — Анна позволила себе чуть усмехнуться, заметив его встревоженный взгляд, — Иронично, что Вы подумали об этом только сейчас, когда я уже больше года их принимаю.       Она замолчала, внимательно наблюдая за ним. Доктор Берг нередко играл с ней в психологические игры, и когда она совсем не соображала, то легко поддавалась им, что его устраивало, и как она знала, забавляло. Пациентов в психиатрических лечебницах никто не обхаживает, хоть сколько не заплатить, а доктора-психиатры совсем мнят себя Богами, подобно Зевсу или Одиссею. Анна многое помнила из их совместной практики и лечения и порой недавно проснувшееся желание поглумиться над ним брало вверх.       — Интересно, что будет с Вами, если, например, так, предположить… кто-то из Ваших пациентов умрет от передозировки прописанных Вами барбитуратов? Но это я, разумеется, не про себя.       Его глаза на мгновение сверкнули гневом, и Анна растянулась в довольной улыбке.       — А если, допустим, превысить дозу Леривонала и смешать? Если выпить не одну, а, например, три таблетки, а потом выпить коньяку?       Доктор Берг криво усмехнулся, и маска вежливости дала трещину.       — Это Ваше любимое занятие теперь — потеха и провокация?       — Совсем нет, — Анна изобразила оскорбленную невинность, — Я лишь так спрашиваю.       Они сверлили друг друга взглядами не более минуты, пока он с победной насмешкой не заговорил:       — Я слышал про Вашего Ягера, что он был не самым приятным человеком и любил остроты. И Вы теперь занялись подражательством? Чтобы хоть ненамного приблизиться к нему?       Анна неслышно скрипнула зубами, сдерживая единственное желание — наброситься на него. Она смерила его ненавистным взглядом и осторожно приподнялась.       — Вы совершенно не знаете, каким он был человеком… — надев пиджак, прошипела она и вышла из кабинета.       Анна вылетела из клиники, не попрощавшись с вылизанной секретаршей в приемной. Ей нестерпимо захотелось закричать и зарыдать в голос, как она не делала уже давно. Чертов Берг, подумалось ей, понимая, что на их сеансах поставлена точка. Всю дорогу в Гринцинг она думала о мстительности и некомпетентности Берга, однако, все же отдав себе должное в провокациях.       Проезжая мимо окрестностей, Анна восхитилась этим уютным районом, который, на удивление, сохранил свою средневековую самобытность. Она решила отвлечься от негодований и неугодных размышлений и настроиться на важный вечер с фрау Флатер. Сойдя с трамвая, ей оставалось немного до домика фрау Флатер и, проходя мимо милого кабака, — прямо-таки из сказки Андерсена, подумалось ей — не удержалась и купила бутылку вина.       — Хайди! — воскликнул Килиан, когда открыл дверь.       Дом, как и предполагала Анна, выглядел внутри так же, как и снаружи — прелестно и уютно. Она улыбнулась и позволила ему помочь ей раздеться.       — Надеюсь, я не опоздала…       — Нет, как раз вовремя. — вновь улыбнулся он и указал ей в столовую.       Килиан выглядел как всегда с шику: строгий костюм, подчеркивающий его стройность и мягкий, почти сладкий парфюм. Анне нравилось в нем именно это, что он совершенно не похож…       — О, Вы, верно, фройляйн Адельхайд?       Перед Анной появилась статная фигура немолодой, но и не слишком старой женщины, одетой строго и изысканно. Острые черты придавали ее лицу какое-то отталкивающее выражение, однако несла она себя удивительно достойно. Она не была красива, но внушала страх, перед которым невозможно было устоять почти так же, как и перед красотой.       — Очень приятно, фрау Флатер. — Анна протянула руку, — Для меня это особенное удовольствие.       Фрау Флатер смерила ее недоверчивым взглядом и пожала руку, но несколько холодно.       — Я, право, не знала, какой подарок Вам преподнести, поэтому, — теперь Анна протянула бутылку вина, — пожалуйста, примите.       Фрау Флатер вновь недоверчиво взглянула, а затем и на протянутую бутылку, приняла ее и, ничего не сказав ушла на кухню. Анна почувствовала сковывающую неловкость.       — Не волнуйся, она поначалу со всеми такая, а потом… — шепнул Килиан и предложил сесть за стол.       Однако успокаивающий голос Килиана не убедил ее, и Анна весь ужин чувствовала себя лишней, да и фрау Флатер всячески это демонстрировала и хоть Килиан старался сгладить неуместные комментарии своей матери и смягчить привычным для него незлой шуткой, все же иногда помалкивал. Фрау Флатер была язвительна и порой срывалась на прислуге — молоденькой девушке, едва говорившей по-немецки. Анна невольно пожалела ее, боясь представить истинное отношение фрау Флатер к той.       — А кем Вы работаете? — небрежно бросила фрау Флетер, но заметив укоризненный взгляд сына, нарочито учтиво добавила, — фройляйн Адельхайд.       Анна не могла рассказать всю подноготную, но и врать сочла бы низостью, поэтому нашла единственный свой выход — не договорить.       — Преподавателем в Венском медицинском университете, фрау Флетер.       Фрау Флетер осталась равнодушной, но Анна заметила гордый взгляд Килиана.       — Кстати, Хайди защитила диссертацию: «Индивидуальный опыт в поведении в нейронной активности».       — Это было два года назад…       Килиан ласково улыбнулся и на его щеках появились ямочки. Анна вздохнула спокойнее.       — А что преподаете? — строго спросила фрау Флетер, игнорируя их переглядывания.       — Генетику, фрау Флетер.       — Хм, — она нахмурилась, презрительно всмотревшись в Анну, — Сколько Вам лет?       — Мам! — встрепенулся Килиан.       — Что? Это только вопрос.       — Двадцать девять, фрау Флетер.       — Я бы дала Вам больше. Вы выглядите старше моего сына! А ему уже тридцать четыре и…       — Мама, прошу, оставь. — сохраняя спокойствие, процедил Килиан, — Хайди выглядит на свой возраст.       — Ладно… — недовольно сдалась фрау Флетер, перед тем надменно покосившись на Анну.       Весь вечер Анна провела в напряжении, терпеливо выслушивая фырканья фрау Флетер. Она еще о многом ее расспрашивала, однако Анна отвечала сдержанно и правду, а некоторые бестактные вопросы совсем игнорировала и считала себя правой. Да и что ей было рассказывать про себя? Год ада в психиатрической лечебнице и ежедневные слезы по тому, с кем невозможно попрощаться, уколы успокоительных, которые могли утихомирить ее ненадолго, а после вновь все по кругу: крики, слезы, санитары, ледяные ванны и бесконечный прием успокоительных… Анна всегда с содроганием вспоминала и благодарила Менара, что тот не дал этому доктору Бергу осуществить ее лечение в полной мере, то есть, с применением амфетамина и «если не будет улучшений» лоботомии. Но тогда Анна была согласна на это и даже намеренно вела себя агрессивнее, чем могла, чтобы поскорее избавиться от ненужного ей бытия. Но ее все же вразумил Менар; о, она навсегда запомнила его слова: «Я не позволю ему сделать лоботомию, но тогда он превратит тебя в овощ и ты останешься здесь навсегда. Клаус не хотел бы такой жизни для тебя». У нее был выбор: или остаться, или уйти. Анна выбрала второе и не потому, что цеплялась за жизнь, а лишь вновь из-за него. Клаус бы не хотел, звучало в ее голове. Менар разгадал нерушимый аргумент влияния на Анну и потому частенько к нему прибегал. Вскоре он предложил подучить пройденное в медицинском университете, чтобы после сдать экзамены одному важному преподавателю в Вене. Анна поначалу и не подозревала намерения Менара, однако за учебу принялась с усердием и невероятным удовольствием, ведь только так могла отвлечься от навязчивых мыслей. Преподаватель анатомии и академик Курт Штибер, — хороший друг и, как догадалась она, должник в каком-то деле — разумеется, считал идею более чем абсурдной и фантастической и совсем не верил в Анну, которая впоследствии впечатлила его своими познаниями — тогда она поблагодарила советское образование, ведь, как выяснилось, что ей было известно на пятом курсе, в Венском преподавалось только на шестом. Конечно, герр Штибер долго ее испытывал, но все же признал за ней знания и — хоть так было совсем не принято — и взял ее на свой шестой курс со словами: «Если Вам будет с нами не скучно!» Анна ободрилась любимым занятием и кончила курс с отличием, однако герр Штибер, все это время присматриваясь к ней, теперь же ее не отпустил и предложил поступление в аспирантуру. Выбирая специальность, она вспомнила об отце и с благодарной улыбкой выбрала «Нейробиологию». С того и началось: преподавание, защита диссертации и продолжающиеся сеансы у доктора Берга, с которым теперь покончено.       Несмотря на завещание Ягера и имение, Анна всегда отдавала предпочтение работе и жила лишь на заработанные деньги. В Берлин, как и в имение, она с того момента не возвращалась, да и не хотела совсем. С Евой она виделась редко, несмотря на их сохранившиеся отношения и понимала, что та чувствует так же. Они любили друг друга и чувствовали родство на расстоянии, обмениваясь нежными письмами, однако Анне было уж нестерпимо больно вновь встречать эти голубые глаза. А если и удавалось им встретится, то всегда плакали.       Как бы Анна ни хотела остановиться во времени, оно шло, и ее раны медленно затягивались. Она не позволяла себе думать о нем или вспоминать свое счастье с ним, поскольку знала, что это приведет ее к ледяной ванне и доктору Бергу со шприцом успокоительного. Анна старалась держать себя и контролировать свое душевное состояние, однако что-то ей было неподвластно… По мгновению воспоминания пронзали ее, и Анна вновь билась в истерике, как в первый раз, а после — депрессия, длящаяся месяцами.       — Хайди, может, вина? — невинно спросил Килиан, и она, испугавшись, резко дернулась.       Анна уже потеряла нить разговора, в котором была лишняя, ведь фрау Флетер умело это демонстрировала. Она беседовала с Килианом о чем-то отвлеченном, с искренним обожанием смотря на сына.       — Нет, благодарю. — тихо ответила Анна, заметив изучающий взгляд фрау Флетер.       Она усмехнулась про себя, не сводя глаз с фрау Флетер, но совсем не думая о ней. А усмехнулась она предложению Килиана, дескать, если б он только знал на каких она препаратах, то, верно, и не предлагал, а то и сбежал.       Ужин наконец закончился, и Анна почувствовала облегчение. Конечно, остаться здесь было подобно самоубийству, однако фрау Флетер расщедрилась на любезность и предложила свободную комнату. Килиан тогда воодушевился и вздумал угодничать перед Анной, что, по-видимому фрау Флетер приняла ревностно, но Килиан выглядел совсем как ребенок, которому и отказать, и обидеть было совестно. Килиан частенько пользовался этим и мягко подчинял Анну, что она, разумеется, видела, однако снисходительно позволяла.       Прислуга, которую третировала фрау Флетер, Агнес помогла Анне расположиться в небольшой гостевой комнате и поспешила удалиться, завидев Килиана.       — Не удержался и решил навестить, — улыбнулся он своей самой очаровательной улыбкой.       Анна слишком устала, чтобы очаровываться, однако попыталась придать своему виду благодушия.       — Прости маму, — он присел на кровать рядом с ней, — она привыкнет к тебе.       Или я привыкну к ее выпадам, подумала Анна, однако промолчала. Килиан нежно провел по ее щеке и улыбнулся. И она в удовольствии прикоснулась к его лбу своим. Анна любила его улыбку, почти мальчишескую и добрые, карие глаза, которые всегда радовались при виде ее; она любила смотреть на него ласково и нежно, как сейчас, ведь до того он был красив… Килиан потянулся к ней, и Анна с мягкой готовностью ответила. Он целовал всегда осторожно, и ей нравилась его деликатность…       — Мама может зайти… — предупредила Анна, когда он аккуратно повалил ее на кровать, расцеловывая шею.       — Она уже приняла свои капли и пошла спать.       — Прошу тебя… давай не здесь. Только не здесь.       Анна отстранилась и села на постели, застегивая несколько верхних пуговиц на блузке.       — Это неуважение к твоей маме. — убедительно сказала Анна, заметив его разочарованный взгляд, — У нас будет время…       Килиан вздохнул, однако больше не выглядел расстроенным. Еще одно любимое ею качество в нем — неумение долго обижаться. Не удержавшись, она поцеловала его в щеку и ободрено улыбнулась.       — Да, у нас еще будет время. — загадочно прошептал он.       Он встал с постели и прошел к выходу, однако на самом пороге остановился и несмело повернулся к ней.       — Кто такой Клаус?       От упоминания этого имени в ее груди все похолодело, и Анна, вздохнув, сжала челюсти.       — О ком ты говоришь? — сыграв непонимание, как можно мягче спросила она.       — Ты зовешь его во сне. И просишь вернуться.       Анна нервно сглотнула, сохраняя спокойное выражение, и не глядела на него. Однако злость жаркой волной накрыла ее сердце, отчего ей хотелось закричать и сбежать, нежно оберегая и лелея свои воспоминания.       — Я не хочу об этом говорить. — жестко отчеканила Анна, нахмурившись.       — Хайди, милая… — примирительно начала Килиан и замолк, увидев ее свирепый взгляд.       — Спокойной ночи, Килиан.       Он раз взглянул на нее и, не говоря ни слова, вышел.

***

      Поутру за завтраком, который вновь становился нервной пыткой для Анны, благодаря стараниям фрау Флетер, Килиан сообщил, что его друг, психиатр из Гамбурга, приглашает его в тамошний лечебный пансионат. Анна невольно поежилась, вспомнив еще одного психиатра и его методы лечения и промолчала.       — Хайди, что скажешь? — не вытерпел Килиан, — Пригород Гамбурга и его изящные красоты…       — Я, право, не уверена… И у меня работа.       — О, не беспокойся! С герром Штибером я договорился и несколько свободных дней у тебя есть…       — Но я…       — Лини, дорогой, — перебила фрау Флетер Анну, — если женщина сомневается, значит, она не заинтересована, только и всего. Сколько раз я говорила?       Анна позволила себе гневный взгляд на фрау Флетер, но та осталась довольна собой. Килиан замолчал, видимо, признавая правоту матери и выглядел разочарованным, несмотря на старания это скрыть. Анна, наблюдая за его выражением, ощутила укол вины и, тяжело вздохнув, сказала:       — Конечно, Килиан. Я поеду с тобой.       Физиономия фрау Флетер исказилась от неудовольствия и презрения и, что-то фыркнув себе под нос, демонстративно встала изо стола и удалилась. Анна, удовлетворенно проводив ее взглядом, посмотрела на сияющего от радости Килиана. Она понимала, что он стремится сделать ее частью его круга, однако на мгновение поймала себя на мысли, что совершенно того не желает и единственно потому, что вновь придется играть ту, кем она совсем не является. Но Анна делала так и уже довольно часто ради Килиана, который любил водить ее по музейным выставкам или галереям, где обязательно встречались его знакомые или родственники — дальние или ближние, он всех прекрасно знал. Многие находили их пару совсем негармоничной: общительный и обаятельный Килиан и мрачная и отрешенная Анна, однако, несмотря на различия они ладили друг с другом и дополняли.       Перспектива вновь оказаться в той среде, которую она вспоминала с ужасом и дрожью в коленях усилила ее привычную тревогу, однако Килиан, собирая вещи, успокоил ее непродолжительностью их визита.       — Всего один день? А потом что же?       Он лукаво улыбнулся и промолчал. Анна не стала развивать. Как она уже знала, Килиан обожал сюрпризы и радовал ее ими, и Анна, дабы не омрачить его воодушевленное настроение, с которым он всегда что-либо делал, восхищалась его изобретательностью, подавляя в себе пугающие приступы страха неизвестности.       Прежде чем отправится в Гамбург, они заехали к ней, и Анна взяла пару своих вещей и платье — по настоянию Килиана. В Гамбурге они застали проливной дождь, отчего прогулка по городу, к его неудовольствию, расстроилась. Анна с материнской заботой успокоила Килиана, и рассудив, решила сразу отправиться в пансионат. По его заверениям, пансионат произведет на нее потрясающее впечатление, и так и случилось; Анна была поражена аристократичным убранством и величественностью здания, напоминавший викторианский замок. Несмотря на дождь сад, скорее небольшой парк, как предположила Анна, сохранял свою живость и особый уют, отчего она, вспомнив что-то, улыбнулась. На крыльце их встретил друг Килиана, — тот самый психиатр, о котором он говорил — Ганс Глекнер, и они ненадолго разговорились. Герр Глекнер выглядел подстать своему положению, однако Анну настораживали учтивость и любезность, которую он всеми силами демонстрировал. Из разговора она узнала, что пансионат действительно является таковым — а не лечебницей, как подумала Анна ранее — и имеет спектр самых разных специализаций: от маниакальной тревожности до шизофрении. Анна не стала открывать тайну своего диагноза, посчитав, что сыграть заинтересованность ей удастся лучше, чем откровенность перед Килианом или герром Глекнером, который наверняка не сумеет подавить профессионального любопытства. Она не хотела рассказывать Килиану правду, считая это особенно личным и сокровенным, как и воспоминания об Ягере, и потому молчала и желала продолжать.       Двуспальных номеров в пансионате не было, и Анна, совсем не расстроившись, пошла к себе, напоследок ласково улыбнувшись поникшему Килиану. Она любила проводить с ним время, однако вскоре утомлялась и ей становилось тягостно от одного его присутствия. Герр Глекнер учтиво рассыпался в приторных любезностях и напомнил об ужине с ним и еще некоторыми его коллегами. Анна кивнула, подавив жалобный вздох.       Как и предполагала Анна, ужин походил на светский прием, который становился скучнее с каждым часом. Килиан же напротив находил в этом необычайное веселье и старался развлечь Анну. Она делала заинтересованный вид, натягивала мягкую улыбку, беседуя с гостями, и замечала довольный взгляд Килиана. На улице солнце едва садилось, и светлые сумерки, наконец, пролились на зеленую местность. Привлекший Анну вид побудил ее выйти на крыльцо и вдохнуть теплый майский воздух. В саду, где гуляли обитатели пансионата, было тихо, и она, поддавшись внезапному желанию, прошла к фонтанчику, который по приезде не заметила. Оглядев пациентов, одетых обычно, совсем как она, Анна и не отличила бы, оказавшись они с ней на улице, от «здоровых». А, может, они притворяются, а на самом деле буйные, подумалось ей и отчего усмехнулась этой мысли, вспомнив свой диагноз. Пациенты стали расходиться, когда стемнело и вскоре осталась она, старушка, сидевшая на скамейке, и сгорбленный старик, который медленно прохаживался вдоль сада. Анна, осмотрелась в последний раз, и предположив, что Килиан уже наверняка заметил ее исчезновение, поспешила уйти, но внезапный импульс в груди, забытый и родной, заставил ее остолбенеть на месте. Она почувствовала на себе чужой взгляд, и отчего-то, сама не понимала, ей захотелось взвыть. Анна уже знала, что увидит. Повернувшись, — о, она была уверена, что это старик — Анна заметила угрюмое, бледное, совсем незнакомое ей лицо, но глаза, в которых она прежде тонула, принадлежали лишь одному человеку.