По следу «Пантеры»

      Анна была уверена в своей иллюзии, что так жестоко разыграла ее. Или, может, совсем помешательство, подумалось ей. О, ей невозможно и судить, такой нервной и больной, уже долго принимающей барбитураты… Как бы она ни сопротивлялась, пытаясь заснуть, или зажать уши, чтобы избежать того предательского вопроса: а вдруг? И она вновь сорвалась в припадок и воспоминания о нем, которые, как и прежде бередили ее сердце. Время совсем ее не вылечило и даже не сделало на каплю равнодушной к прошлому, лишь притупило немного и то слабо.       Под утро Анна заставила себя успокоиться, — до сих пор гадая, как ей это удалось — надев маску благопристойности, чтоб не слишком уж выделяться и отсчитывала минуты, когда Килиан постучит в ее дверь. Она встретила его с улыбкой, и он, совсем не заметив перемены, предложил позавтракать. Анна виртуозно умела подстраиваться под настроение окружающих и показывать лишь то, что те хотели видеть; Килиан хотел видеть ее очарованной пансионатом, видами в округе, и Анна радостно улыбалась, восхищаясь всем, что ее окружало, убедительно отыгрывая свою роль. В конце концов, она решила, что ей действительно померещилось, верно, от усталости, как рассудила она, и больше об этом не думала.       — …если тебе нравится здесь, то можем задержаться на несколько дней. — продолжал Килиан в своем монологе о красотах пригорода Гамбурга.       Анна, глядя на озеро совсем подле них, задумалась и потеряла нить разговора, в котором поддерживала минимальный интерес. Килиан порой увлекался рассуждениями, которые Анна поначалу старалась слушать с особым вниманием, однако впоследствии неминуемо предавалась своим мыслям.       — Хайди.       — О, прости, дорогой, — обернувшись, улыбнулась Анна, — здесь замечательно и Ганс мне понравился, но… не будем ли мы отвлекать его от обязанностей? Вчера вы очень увлеченно проболтали почти весь вечер, и Ганс чуть не пропустил осмотр пациентов.       Килиан улыбнулся.       — Не волнуйся, он всегда помнит про это, поэтому и позволяет себе час-другой сна после обеда, а просыпается точно ко времени. Удивительно, как это у него выходит…       Анна кивнула и с легкостью скрыла разочарование. Ей не терпелось уехать отсюда, подальше от того нещадного наваждения и поскорее забыть. Разумеется, Килиану она про то не могла рассказать, как и о своих чувствах, а уместная причина для отъезда только что была им отвергнута.       — Скоро полдень, — сообщил он, взглянув на наручные часы, — Ганс приглашал нас на обед.       Она кивнула, подавив тягостный вздох.

***

      Обед, как и предполагала Анна, не представлял ничего занимательного, пока не приехал, как ей сообщили, профессор психиатрии и очередной коллега герра Глекнера Лукас Бельц. Этот седовласый, упитанный и статный мужчина, только переступив порог пансионата, и разглядев Анну, с улыбкой кинулся к ней.       — О, фройляйн Адельхайд, как же я рад Вас здесь застать! — восторгался он, игнорируя изумленные взгляды.       Он крепко схватил ее руку и решительно тряс, улыбаясь, выражая почтение. Анна улыбнулась, искренне радуясь появлению герра Бельца, который, не уставая, вновь рассыпался в восторгах.       — Вы знакомы? — спросил удивленный герр Глекнер.       — Конечно! Я преподавал фройляйн судебную психиатрию и нашел в ней неподдельный интерес и любознательность, а Вы понимаете, как это приятно преподавателю заложить знания в толкового ученика. Я, конечно, был несколько расстроен, что фройляйн выбрала, — он кашлянул, — в качестве дальнейшего обучения нейробиологию, но все же бесконечно рад такому любезному вниманию к моему предмету.       Анна хорошо знала герра Бельца, ведь по окончании курса им удалось повстречаться на кафедре «нейробиологии», хоть и ненадолго, однако именно тогда им случилось подружиться. Характером герр Бельц напоминал Менара, наверное, даже пообщительнее того, что Анну чрезвычайно подкупало. С ним было легко и ненавязчиво, и потому они могли говорить часами и не уставать. А говорили они, известно, обо всем, — Анна даже порой делилась с ним некоторыми переживаниями, касаемые диссертации, которые герр Бельц вмиг рассеивал одним лишь своим воодушевлением — начиная психиатрией и заканчивая бытовыми безделицами. Герр Бельц представлял из себя светило современной психиатрии, который любил частенько оспаривать некоторые теории Фрейда и делал это убедительно, и несколько с ребячеством, словно в каком-то, только одному ему известном, соревновании; он безукоризненно имел авторитет среди тогдашних психиатров и, в отличии от своих коллег, с удовольствием обучал и наставлял молодое поколение, однако не без строгости. А в целом человеком он был самым что ни на есть обыкновенным, имел семью и с его простодушным характером, большую, почитали его за талант и любовь к работе, и людям.       — Я совсем и не ожидала встретить Вас здесь, герр Бельц, — с искренней радостью ответила Анна, — но Вы сделали мне удовольствие.       Он расплылся в широкой улыбке, и его вид стал еще более благодушным. Весь обед герр Глекнер старался всячески «усахарить» всерьез взявшегося за предложенное мясо молчаливого герра Бельца, на что Анна смотрела с усмешкой, почти снисходительно; как она уже знала, герр Бельц обожал плотно и вкусно поесть и ненавидел разговоры за столом, когда с его обедом было еще не покончено. Бедный и, верно, проголодавшийся герр Бельц, игнорировал, порой осаживал и, в конце концов, сдавшись, свирепо гаркнул:       — Ради Бога, позвольте мне закончить обед!       Герр Глекнер совсем осовел и больше не заговаривал в надежде, как показалось Анне, что, кончив с обедом, герр Бельц обратит на него внимание в знак извинительного жеста. Однако герр Бельц был одним из тех, кто совсем не чувствовал вины перед посягавшим на его удобство, и потому говорил он только с Анной, приняв свое обыкновенное — веселое — выражение.       Когда Анна вдоволь наговорилась с герром Бельцем и попросила его проявить уважение к хозяину, то тот что-то пробурчал себе под нос и отправился в кабинет герра Глекнера, который ушел с Килианом четверть часа назад. За окном выдался дивный денек, и Анна, очаровавшись видом, вышла в сад. На улице гуляли пациенты и психиатры, которые в стороне ото всех курили трубки. Она более не верила в свое наваждение, однако странное волнующее ее чувство не покидало; Анна присела на лавочку в каком-то ожидании и просидела там, даже когда начал накрапывать дождь. Солнце, что ярко освещало небо спряталось за тучами и вновь стало пасмурно. Пациенты зашли в пансионат, психиатры, оглядевшись, тоже, она осталась одна, как думала, но почувствовала, как кто-то присел рядом. И сомнений более у нее не осталось.       — Нет. Нет, нет, нет, этого не может быть… — процедила она сквозь зубы, чтобы горький вскрик не вырвался из ее горла, — тебя больше нет. Ты умер. Умер…       Анна просидела, глядя в землю, еще немного и, не выдержав, повернулась. Ягер сидел спокойно, не смотрел на нее, будто совсем не слышал. Она, опешив, заметила его равнодушный профиль и то мрачное выражение, что видела вчера. Теперь он не показался ей стариком, годы, как оказалось, пощадили, но это выражение странно искажало его лицо, делавшее почти неузнаваемым…       — Клаус!       Ягер обернулся, непонимающе взглянул ее. Он выглядел чуть старше, но был все тем же, почти тем же…       — Простите, фройляйн, Вы говорили со мной?       Его голос был последней строчкой ее диагноза. Анна ошеломленно разглядывала его, не замечая слез, и боролась с желанием броситься к нему. Однако изумление и ужас сковали, и она, не мигая, сидела на месте.       — Клаус… это я.       — А разве мы знакомы, фройляйн?       Анна вытерла слезы, шумно выдохнув, и ей на мгновение показалось, что испустила последний вздох. Дождь постепенно усиливался, и Ягер, глядя на небо, сказал:       — Нам стоит уйти, фройляйн. Верно, гроза намечается…       Ягер встал и взглянул на отрешенную Анну, которая вновь смотрела на землю.       — Фройляйн, прошу Вас, пойдемте. Если Вы останетесь здесь, то простудитесь.       Анна наконец взглянула на него и вскочила с места.       — Клаус, это я. Понимаешь? Это я!       Ягер посмотрел на нее, вновь непонимающе, потом на небо. Дождь усиливался.       — Фройляйн, прошу Вас, пойдемте.       Она больше ничего не сказала, лишь позволила ему отвезти ее в пансионат. Он скрылся в коридоре, оставив ее немного промокшую и совершенно разбитую. Анна хотела то ли закричать, то ли засмеяться, сама не понимала, однако в секунду изумление, помутивший ее рассудок сменилось осознанием, поразившим ее.       — Живой… — прошептала она, совсем тихонько, словно боялась, что ее подслушают.       На слезы и раздумья не было времени, рассудила она, и быстрым шагом направилась искать герра Глекнера.

***

      — …Клаус Ягер, понимаете? Его зовут Клаус!       Анна на протяжении долгого времени доказывала герру Глекнеру, что имеет отношение к Ягеру, однако тот сохранял сухое докторское выражение.       — Повторю, фройляйн, что анамнез пациентов решительно конфиденциальная информация.       — Мне не нужен анамнез! То есть, это, разумеется, потом, но сейчас я хочу знать, как у Вас оказался герр Ягер?       Герр Глекнер странно взглянул на нее, почти с нескрываемой ненавистью, гордо дернул подбородком и откинулся на стуле.       — А зачем, фройляйн, Вам это нужно?       Анна поежилась, поджав губы, однако решимости не растеряла. Ей не понравился его насмешливый взгляд, выражавший победу и странное осуждение, словно он поймал ее на чем-то, хотя, возможно, как подумалось ей, она действительно дала повод таким искренним участием о судьбе одного из его пациентов, но Анна, уже наученная разговорами с психиатрами, знала, что ответить. Она выпрямилась и придала лицу особо важный вид.       — Моя подруга Ева ищет брата, который пропал без вести шесть лет назад и… она не теряет надежды. Того тоже звали Клаус.       — И Вы решили, что это непременно он? — в его голосе прозвучало раздражение, — Если пропал без вести, значит это только одно. И после стольких лет Вашей подруге пора бы это узнать, а теперь, прошу Вас, мне нужно работать.

***

      Анна как-то неловко объяснилась с Килианом, который настаивал на внимании и поспешила в свой номер. Единственное, что ей теперь хотелось — забыться сном, а проснуться рядом с Ягером. И все же сон не шел, сколько бы времени ни прошло. Анна ворочалась и плакала от переполнявших чувств, внезапно вспыхнув в ее сердце вновь. Теперь сомнений не осталось, и это пресладостное ощущение, породившее надежду, стало для нее подобно чуду; а ведь она так и рассудила, что чудо. Чудо же, что я его именно здесь нашла, подумала она и вновь вспомнила его странное поведение. Для нее стало совсем ясным, что Ягер, верно, потерял память и не помнит, поскольку, видя его там, на лавочке не в своем характере, даже в обратном характере, Анна почувствовала его холодную отстраненность, словно от незнакомого ей человека. О, но даже теперь, когда являлась для него посторонней, она мечтала о нем и их воссоединение, да так, что вновь срывалась в припадок. Она последние шесть лет запрещала себе всякого рода фантазии, а теперь грезила о нем, их будущем совсем как девочка и, в конце концов, рассмеялась своим мыслям. Хоть бы раз поцеловать его, думала она, вспоминая каждый его поцелуй и вновь заплакала.       Будучи в лечебном пансионате для нервнобольных, Анна, зная правила игры с психиатрами, вела себя подобающе и чуть услужливо. Наутро извинилась перед герром Глекнером, который был весьма польщен и одобрительно кивнул; Анна мысленно закатила глаза и под конец завтрака сравнила психиатрические лечебницы с подобием концлагеря, — там единственно не кормили в столовой — и это точное сравнение отчего-то ее лишь омрачило. За завтраком герр Глекнер пристально следил за Анной, поддерживающей разговор с герром Бельцем, который опять смеялся. Она заметила и приняла беззаботный вид, особенно у нее получавшийся, чем обрадовала Килиана.       У Анны уже имелся кое-какой план и главное, в нем был герр Бельц, который из столовой, по-видимому никуда не собирался, поскольку решил дождаться запоздавших круассанов. Подозвав его к себе, Анна начала издалека, и он отчего-то развеселился.       — Фройляйн, я вижу Вы хотите меня о чем-то попросить. Так чего же ждать?       Анна улыбнулась.       — Как Вы проницательны, герр Бельц. Не могли бы Вы сходить куда-нибудь, например, к озеру с герром Глекнером и Килианом?       — А Вы, верно, что-то задумали?       — О, Вы снова правы. Я хотела чем-нибудь порадовать Килиана, но с его постоянным вниманием ко мне это невозможно. И герр Глекнер очень наблюдателен, а Вы сами знаете его любовь к излишним разговорам… Прошу Вас, герр Бельц, отвлеките их, хотя бы на треть часа.       Он вздохнул и почесал морщинистый лоб.       — Только ради высоких чувств…       Анна широко улыбнулась и выдохнула. Герр Бельц ободрился и пошел к герру Глекнеру и Килиану, что стояли у окна, разговаривая. Что-то им сказав и засмеявшись своим раскатистым смехом, он вывел воодушевленного герра Глекнера на террасу; Килиан подбежал к Анне, рассказав о предложении, и та с улыбкой поддержала, а на его сомнения поцеловала, убедительно кивнув. Повеселевший Килиан догнал ушедших.       Анна, облегченно вздохнув, поспешила в прачечную. Насколько она уже знала Марта, медсестра и прислуга герра Глекнера, по утрам забирала белье и несла в его спальню, а после — в кабинет. Анна рассудила, что у нее будет около нескольких минут в кабинете и, надеясь на удачу, воодушевилась. В прачечной толпа хлопотала по угодным ей делам, и среди них Анна увидела Марту, забирающую белье; вокруг нее столпились другие горничные, которые говорили, иногда кричали, и Анна, протискиваясь между ними, оказалась прижатой к Марте, которая торопилась, извинялась, стараясь выйти. Анна, намеренно медленно обходя ее, аккуратно нашаривала по карманам ее фартука и незаметно вытянула ключ. Горничные еще прибывали и началась почти давка, Анна, плавно лавируя между ними, вынырнула из толпы и ринулась на третий этаж.       Замок поддался, и Анна зашла в кабинет герра Глекнера. Перебирая документы на столе, она поспешно их бросила, ничего не найдя, и отошла к деревянному шкафу с ящиками. Выдвинув один за другим, Анна судорожно перебрала папки, но нужной фамилии нигде не было. На время ей было уже плевать, и она выдвинула все ящики, но вновь ничего не нашла. На столе было пусто и, выругавшись про себя, Анна сложила все папки обратно.

***

      Анна не успела поблагодарить герра Бельца и была увлечена Килианом на лесную прогулку. Тяжело выдохнув, она, по обыкновению своему, приняла радостный вид и подыгрывала ему. Анна была рада отвлечься и не думать о своей неудаче, оставивший тягостный осадок в ее сердце. Килиан что-то рассказывал, она поддакивала; Анна заметила его особенно приподнятое настроение и загадочное выражение, которое всегда ее дразнило.       — Не могу, это секрет! — ответил он на ее вопрос о вечернем сюрпризе.       Анна тяжело вздохнула, всем видом демонстрируя разочарование, однако Килиан не поддался. Никогда не поддавался. Она бросилась его целовать, дабы немного разжалобить, однако он поцеловал в ответ и с все той же загадочной улыбкой отстранился. Килиан любил ее дразнить, чтоб уже совсем умирала от любопытства, и Анна порой мстила ему — малой долей равнодушия.       Вернувшись в пансионат, Килиан напросился к Анне в гости и, только переступив порог, он осторожно повалил ее на кровать, целуя в шею.       — Теперь нам никто не помешает, — прошептал он, прокладывая дорожку поцелуев от шеи к груди.       Анна засмеялась, мягко поглаживая его по волосам. И забывалась с каждым его поцелуем. Килиан стянул с нее платье, нежно сжимая талию, и целовал все страстнее, ненасытнее…       — Клаус… — прошептала она, почувствовав поцелуй на шее.       Верно, Килиан не услышал ее, продолжил целовать, но с каждым его движением Анна вспоминала другие поцелуи; она почти чувствовала его прохладные руки, губы на ее губах, как он шептал ее имя в исступлении… В груди вновь закололо, дышать стало почти невозможно и она заплакала от собственного бессилия. Ей хотелось закричать и броситься к Ягеру, который не помнит ее и назовет жестоким «фройляйн». Вспомнив об этом, она заплакала сильнее и отстранилась от распылившегося Килиана. Анна вытерла слезы, молча надела платье и, ничего не объясняя, вышла из комнаты.       Выйдя на крыльцо пансионата, Анна вновь застала гуляющих пациентов и вышла в сад, в надежде отыскать Ягера. Он сидел на лавочке, на той, что и вчера, и глядел куда-то перед собой, взгляд его был пуст и равнодушен. Он ни на что не реагировал и мало походил на себя; теперь бы она приняла его за старика. Присев рядом, Анна взглянула на озеро, что было недалеко от них.       — Я знаю, ты меня не помнишь и нас ты не помнишь, но… но я хочу, чтобы ты знал… Ты — самое лучшее, что было у меня в жизни. И ты даже не представляешь, каково мне смотреть на тебя, живого, и помнить все, что у нас было. — Анна помолчала, кусая истерзанные губы, и усмехнулась пришедшему воспоминанию, — О, а я ведь тогда хотела повеситься, когда Луи сказал, что тебя нет среди живых… Я бы повесилась, но он спас меня, веревку перерезал… А потом я тоже, как и ты была в таком месте. Сидела, смотрела в одну точку, никого не замечая, и хотела одного — умереть. Ты тоже хочешь? — нервно рассмеявшись, Анна повернулась к нему, — Я умру с тобой… потому что зачем мне жить? Ты был моей первой любовью и будешь последней. Шесть лет прошло, а я все… легче не стало. Ведь я сейчас с другим, его зовут Килиан и он хороший… и когда я с ним, только одно себе говорю: люблю, люблю, люблю, а сама не верю, — она горько усмехнулась, вытирая слезы, — и потом мне так плохо… А, знаешь, я его как тебя одеваю. В серый. И всегда сравниваю. Вас обоих сравниваю. Да, я знаю, что это низко и несправедливо, особенно по отношению к нему, ведь… ты всегда, всегда лучше. Со всеми недостатками и характером. Знаешь, если б ты меня только бросил, а сейчас вновь поманил, как собачонку, я бы поползла… его оставила и поползла, даже если бы знала, что бросишь. Что же с тобой случилось? Что ты такого пережил, что оказался здесь? Почему ты не вернулся домой? Ко мне. Столько лет мы могли бы быть вместе. У нас могли бы быть дети. И я каждый день говорила бы какой ты необыкновенный… Ты слышишь меня, но тебе все равно. Что они тебе вкололи? Нейролептики? — она поднялась, оглядев его, — А я думала, что излечилась… от тебя. Нет, еще сильнее заболела.

***

      Анна, совсем выбитая своим монологом и отчаявшись, направилась к герру Бельцу. Она застала его на веранде, читающим газету, и хотела начать издалека, но притворяться теперь ей стало невыносимо. Выпалила все разом, замечая, как у него округляются глаза. Плакать ей больше не хотелось, только выговориться хоть кому-то; объяснение ее, разумеется, вышло неловким, дерганным, она все никак не могла собрать целостную мысль, заговаривалась, боясь вновь сорваться в припадок. О, уже тогда она твердо знала, была уверена в своем чувстве к Ягеру, так ярко, несколько минут назад, озарившем ее. Более, что было раньше для нее не существовало вовсе, а те шесть лет показались сном, комой, пеленой, чем угодно… Под конец своего объяснения она рассмеялась, совсем весело и искренне, и тепло разлилось по ее сердцу.       — Простите, герр Бельц, Вы, верно, посчитаете меня достойной этого места, но… я, право, не понимаю, почему засмеялась и до сих пор хочу.       Герр Бельц вздохнул, простодушно взглянув на нее, и покачал головой.       — А знаете, когда люди смеются? Это ведь совсем недурной, напротив, здоровый жест…       — Когда же?       — Когда мы счастливы.       — Где же здесь счастье? Клаус меня не помнит, а любящего меня человека не люблю я.       — Вы счастливы от надежды. Вы смеетесь, потому что вновь надеетесь, а это нам уж до невыносимого необходимо.       Он помолчал с минуту, рассматривая задумчивую Анну, вновь вздохнул и, будучи отзывчивым к чужим горестям человеком, предложил следующее.

***

      Прежде чем зайти к герру Глекнеру, герр Бельц попросил Анну подождать и пошел первым. Она прождала больше получаса, порой прислушиваясь к шуму по ту сторону двери, однако все казалось благополучным. Герр Бельц вышел и позвал ее; Анна, войдя в кабинет, застала раздосадованного и бледного герра Глекнера, который бросил на нее презрительный взгляд и предложил сесть.       — Значит, Вы, фройляйн, желаете узнать, что произошло с герром Ягером? А Вы действительно готовы это услышать?       Анна взглянула на позади стоящего герра Бельца, который, не мигая, грозно сверлил герра Глекнера взглядом. Она тоже вмиг раскусила психологическую ловушку, внушившую ей страх и тревогу, однако, собравшись, выдохнула и решительно кивнула.       — Что ж, — недовольно вздохнув, продолжил герр Глекнер, — насколько мне известно, в Будапеште герра Ягера сильно ранило. Я уж не знаю, почему, но он же танкист, верно, его танк подорвали и… он оказался в тамошнем госпитале, но в связи с тем, что Красная армия наступала в Будапешт, его перевели… — он задумался, — То ли в Ордруф, то ли в Кельн, мне доподлинно неизвестно. Его ранения были почти несовместимы с жизнью и пролежал он в госпитале вплоть до самой капитуляции Германии. В том госпитале, ставшей больницей, лежали в основном гражданские, только лишь потому, что не хватало персонала и был один всего врач. И поскольку состояние герра Ягера уже было неопасным его не перевели в другую, более развитую больницу. Пришел в себя он, как сказал мне герр Фидлер, тамошний доктор, где-то в ноябре и стал болезненно себя вести: его мучил тремор рук, бредил во сне, а потом и вовсе перестал спать, никого не подпускал и всего боялся. Он отчего-то был убежден, что его хотят убить и захватили в плен. Герр Ягер и сам понимал, что с ним что-то происходит и попросил тогда у герра Фидлера помощи. Разумеется, в тамошней больнице не было психиатра и потому герр Фидлер вызвал меня. Когда я прибыл туда, то застал у герра Ягера бред, он заговаривался и трясся, как в припадке. Его тогда еле успокоили, вкололи тройную дозу снотворного и, как мне показалось, именно после снотворного он наконец, смог хорошо заснуть. И я оказался прав, герра Ягера мучала бессонница уже несколько недель. Что еще я заметил, когда только приехал, это его полнейшее обездвиживание, то есть, герр Ягер, например, когда шел куда-то, мог застыть на месте и не двигаться совсем. Его словно парализовало, а после, по одному лишь мгновению, он становился агрессивным. Когда он окреп совсем, герр Фидлер предложил ему поехать домой, однако герр Ягер испугался. Он попросил меня о помощи, и я не отказал. Тогда я работал в психиатрической лечебнице под Лейпцигом и герра Ягера перевели туда. За все время наблюдения за ним стало очевидно, что его преследуют галлюцинации военного характера; ему непременно казалось, что его кто-то нашел, и он должен сбежать, что вокруг враги, желающие ему навредить. Его было очень тяжело успокоить, почти невозможно, а потом… — он ненадолго замолчал, — потом его привлекла одна медсестра, что за ним ходила. Я… я должен был это предвидеть, ведь замечал же я тогда его взгляды на нее… Герр Ягер называл ее Анной, а когда она его поправляла, то он неистово злился, кричал, хватал за запястья, а после сразу же извинялся и так… странно, словно считал, что их связывает нечто большее, чем одна лишь эта лечебница. А дальше… дальше он утихомирился, то есть, я имею в виду совсем. Я уж начал думать, что препараты начали помогать, но, как оказалось, он напридумывал себе связь с нашей Бертой, которую по-прежнему называл Анной, пытался до нее дотронуться, поцеловать, говорил, что любит и скучал по ней все это время. Разумеется, Берта, как могла, отвергала его, и он подчинялся, смотрел на нее с улыбкой… В конце концов, ей стало жаль герра Ягера, и под конец рабочего дня, когда все, вероятно, уже ушли, чтоб никто не видел, ведь у нас так не принято… она позволила ему обнять ее и, видимо, не рассчитал силы или, как он после рассказывал, так сильно скучал и любил, что… сломал ей шею. Герр Ягер даже не заметил этого. А когда поутру я пришел раньше всех, — всегда так прихожу — застал его плачущего над трупом бедной Берты. Но он оплакивал Анну. А дальше стало хуже: несколько попыток самоубийства, бред, галлюцинации… К тому времени я уже определил диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство в острой его фазе. Он несколько раз просил меня об эвтаназии, но, разумеется, я не имею права. Лечение, назначенное мной, ему не помогало, он становился угнетенным и подавленным; агрессия сменилась глубокой депрессией. И поскольку медикаментозное лечение оказалось бессильным была назначена электросудорожная терапия. Пациенты, узнавшие, что назначено такое лечение, сопротивляются, плачут, кричат, а герр Ягер сам пошел, добровольно и, как мне показалось, даже с удовольствием. И как известно, такая терапия, так скажем, имеет некоторые погрешности… например, в недолгой потере памяти, но именно это, на мой взгляд, и помогло герру Ягеру. Помимо терапии, продолжалось лечение нейролептиками и барбитуратами, которые теперь стали помогать. Его больше не мучало угнетенное или, напротив, агрессивное настроение; он стал спокоен, даже приветлив. Стало ясно, что электросудорожная терапия — его единственное спасение.       В кабинете повисло молчание: герр Бельц внимательно слушал, а Анна, сидевшая напротив герр Глекнера, вцепилась в подлокотники кресла, не замечая слез на своем лице.       — Но… — осеклась Анна, прокашлявшись, — но он же не может остаться здесь навсегда, правда? У него есть сестра, которая считает его погибшим. У него есть семья…       — Я понимаю, фройляйн, поверьте, понимаю… но герр Ягер болен. Ему нужно лечение и уход, которые его семья не сможет предоставить. Герр Ягер убежден, что совершенно не имеет никого и так ему легче, ведь вспомни он хотя бы это, вспомнит и все остальное, что приведет вновь посттравматическому стрессовому расстройству и депрессии, которые истощат его окончательно.       — То есть Вы хотите сказать, что он останется здесь? В этом пансионате? И Вы будете проводить эту… — она задумалась на мгновение в нервном напряжении, — электросудорожную терапию?       — Терапевтические сессии проводятся лишь по необходимости, фройляйн. Пока лечение медикаментозное…       — Какое лечение?! — не выдержала Анна, вытирая слезы, — От его воспоминаний?!       Герр Глекнер смерил ее взглядом и проговорил голосом строгого преподавателя:       — От его болезни. Герр Ягер болен.       — Но у него же не шизофрения или маниакально-депрессивный психоз, которые не вылечить…       — Насколько мне известно, — начал он важным тоном, победно посматривая на нее, — Вы тоже имели душевные расстройства и до сих пор проходите терапию?       Анна замолкла, всматриваясь в него невидящим взглядом, и медленно откинулась на кресло. Герр Глекнер подождал немного и вновь заговорил, но теперь деликатно, даже интимно:       — Как я могу судить, Вам небезразлична судьба герра Ягера, я понимаю… но, поверьте, во внешнем мире, в социуме, он теперь не выживет. Если по-настоящему желаете ему помочь, если он Вам дорог, прошу, уезжайте и забудьте о нем. Он уже не тот, которым Вы его знали… Поверьте мне.

***

      Анна не понимала, как возвращалась в свой номер, как ноги могли идти… Ей ужасно хотелось спать; она где-то слышала, что в минуты большого горя неминуемо хочется спать. Анна отчего-то считала себя захмелевшей: не разбирала дороги, держалась за стену, чтобы пройти, порой истерически смеялась, но более сильнее ей хотелось заплакать, закричать в голос, лишь бы хоть немного освободиться. Но боль тугим комом засела где-то глубоко в груди, откуда совсем не достать. Анна уже предвидела свою сегодняшнюю ночь и от своей же предсказуемости вновь болезненно рассмеялась. Кое-как дойдя до своего номера, она застала там встревоженного Килиана.       — Господи, Хайди, где ты была?! Я искал тебя по всему пансионату!       У нее не было сил на очередное притворство, и Анна, глядя на него как-то равнодушно, молча прошла и села на постель.       — Хайди? Что… что с тобой? — Килиан присел рядом, беспокойно разглядывая ее, — На тебе лица нет. Что-то случилось?       Анна вновь промолчала, рассматривая носки своих туфель.       — Хайди? Да что с тобой? Ты какая-то странная… Что случилось? — его голос смягчился, и он осторожно взял ее за руку, — Прошу, скажи мне.       И опять — ни слова.       — Милая, тебя же что-то тревожит, я вижу. Поделись со мной. Тебе… тебе здесь не нравится? — спросил он после очередного ее молчания, — Тогда давай уедем. Признаться, нездоровая обстановка здесь меня тоже несколько угнетает. Уедем сегодня же в Гамбург.       Анна взглянула на него резко и с неистовой надеждой и, тяжело вздохнув, бросилась к нему на шею и истошно заплакала. Килиан обнял ее, аккуратно поглаживая по макушке.       — Милая, — сказал он, вытирая ей слезы, — что случилось?       — Прошу тебя, — взмолилась она не своим голосом, — пожалуйста, увези меня отсюда, куда угодно увези… Умоляю тебя! Я так устала…