По следу «Пантеры»

      Анна не могла заснуть и, не выдержав, позвонила Менару ближе к рассвету. Разумеется, тот спал и не понял ее объяснений, однако встревоженный голос все же различил.       — Не понимаю, к чему такая срочность?.. — продолжал сонный Менар, — И банки откроются к десяти утра.       — Я понимаю, но моя просьба не терпит отлагательств! Прошу, поутру сразу же езжайте в банк.       — Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, не беспокойся. Не понимаю, к чему это все, но если важно…       — Очень, герр Менар. Я и сама не понимаю полностью, и Вам все объясню после, если подтвердится.       Он простился и положил трубку. Все утро Анна провела в странном тревожном ожидании, не находя себе места; Килиан, отчего-то хмурый, — но она даже не придала значения — не понимал в ней перемены и порывался поговорить, но Анна отмахивалась и не захотела слушать. К одиннадцати наконец позвонил Менар и запинался на каждом слове, не зная с чего начать.       — …это немыслимо… как это произошло? Я ясно помню, что на банковском счету Клауса было около восемнадцати миллионов марок, а теперь всего три! Я бы мог предположить некоторую утечку, ну ведь известно, что банки порой так делают, но доступ к счету был только у Клауса! Только он мог им распоряжаться, это было обязательным его условием при открытия счета… Ничего не понимаю.       Анна тяжело выдохнула, задумавшись, уже не слушая Менара, который продолжал негодовать.       — …Анна?! Ты знаешь, в чем дело?       Она резко дернулась, словно проснулась, и, облизнув губы, ответила:       — Герр Менар, Вы сидите?       В трубке повисло молчание.       — Нет… а что?       — Лучше сядьте.

***

      Анна, разумеется, ожидала подобную реакцию Менара, однако и не предполагала, что он так выйдет из себя, но вскоре после своего разъяренного монолога стих и пообещал обо все позаботиться. Менар давно уже для Анны являлся доверенным лицом и другом, с необычайной ответственностью подходившего к делу, тем самым избавляя ее от этих тягот. Она только выдохнула, ощущая себя в странном воодушевленном ожидании. Ей и подумать теперь было страшно, что Ягер вновь вернется в Берлин, и они будут жить, как и раньше… Анна в секунду одернула себя, приказав больше не мечтать, дабы очередного своего разочарования более не пережила бы. Последнее слово, как она уже знала, зависело от герра Бельца, который, как обещал, позвонил своему другу, тоже психиатру, практикующему с пациентами такого же заболевания, как и у Ягера. Анна не стала ждать и после разговора с Менаром направилась в номер к герру Бельцу.       — Адельхайд, знал, что Вы придете так скоро, — сказал он, когда открыл дверь и улыбнулся.       Анна прошла и, кивнув герру Бельцу на его приглашающий жест, присела на кресло.       — Простите, что потревожила, герр Бельц, но…       — Понимаю, понимаю. Что ж, перейду сразу к делу: я позвонил моему другу, доктору Мельсбаху, и он поможет оценить состояние герра Ягера. Так скажем, независимое мнение. — он неловко замолчал, — Позвольте спросить, Адельхайд.       Она кивнула.       — Мои догадки, касаемые счета герра Ягера подтвердились?       — Да. И, признаться, я до сих пор в недоумении.       — Чего же здесь недоумевать, Адельхайд? Все очень прозаично: Герр Глекнер захотел возвыситься за счет богатого пациента. Вон, — он окинул взглядом номер, — поглядите, какой пансионат себе отстроил.       — Но распоряжаться счетом мог только Клаус.       — Или его доверенное лицо по недееспособности герра Ягера. Подсунуть ему подписать что-либо было наверняка очень просто, особенно после электросудорожной терапии или нейролептиков. Вы видели его состояние под их воздействием.       Анна невесело усмехнулась, даже мрачно, и в нетерпении откинулась на кресле.       — Я не знаю, что мне делать… Пойти к Клаусу и все ему рассказать или найти нож и перерезать горло Глекнеру?!       — Не горячитесь, Адельхайд, — начал он примирительно, — Насчет герра Глекнера Вам совершенно не стоит предпринимать никаких действий. Здесь лучше неожиданно, чтобы он не мог обдумать дальнейшие свои действия, а то станет еще наверняка давить на Ваши прошлые душевные проблемы… А герр Ягер… ему нужно сообщить очень осторожно, все же я не отрицаю его болезни, хоть уже и не опасной. Резкие новости могут усугубить… Подготовьте его аккуратно, а герром Глекнером не Вам лучше всего заниматься.       Анна хотела вспылить, однако вовремя осознала правоту герра Бельца и, выдохнув, кивнула.

***

      К полудню Анна зашла в библиотеку и, к своему неудовольствию, обнаружила там нескольких переговаривающихся медсестер. При виде ее те поспешно стихли и внимательно, даже с насмешкой, оглядели. Анна, совсем взволнованная от предвкушения, прошла мимо них, не удостоив взглядом, и зашагала к столу, что находился в конце библиотеки. Ягер, завидев Анну, ободрился, хоть и виду не подал; она присела рядом, стараясь унять дрожь в коленях, и не смотреть на него. Они просидели в напряженном молчании недолго, слушая хохот и разговоры медсестер, которые вскоре удалились. И как только за ними закрылась дверь, Ягер и Анна по наитию потянулись друг к другу, страстно впившись в губы. Он вновь целовал ненасытно, крепко сжимая в объятиях, и Анна, не удержавшись, мягко укусила его за губу. Он потянул ее к себе, и она, приподнявшись, уселась к нему на колени, не прерывая поцелуи.       — Клаус… — с блаженной улыбкой простонала она, когда он зацеловывал ее шею так, как делал раньше.       И словно не было всех этих лет, ее стенаний и его забвения. От этой мысли она тихонько рассмеялась и прижалась к нему сильнее.       — Я так ждал сегодня, — прерывисто сказал он, взяв в руки ее лицо, — ждал, когда вновь смогу поцеловать тебя.       — Теперь ты сможешь делать это, когда захочешь…       Ягер внимательно взглянул на нее и ласково провел по волосам.       — О чем ты говоришь?       — Я… я ведь вчера так и не ответила на твой вопрос. Почему я говорю и смотрю так, будто тебя только и ждала? Так и есть, Клаус. Я только тебя ждала, даже когда мне сказали, что ты мертв, я все еще ждала. До недавнего времени ждала. А теперь, — улыбнувшись, она обвила его шею, — теперь все будет иначе. Ты меня не помнишь, я знаю, зато я помню… нас, Клаус.       — Нас?.. — нахмурившись, спросил он, удерживая руки на ее талии.       Анна всмотрелась в его голубые глаза и с вымученной улыбкой кивнула.       — Да. Ты любил меня шесть лет назад, а после я узнала, что ты погиб и… это было самым мучительным. За это время многое произошло, не отрицаю, но когда я увидела тебя здесь, живого, но не помнящего… У меня все перевернулось. И я люблю тебя сильнее, чем раньше.       Ягер серьезно посмотрел, потом усмехнулся в неверии и, поняв, что Анна говорила искренне, тяжело выдохнул и поднялся. Она отошла, дав ему время, однако затянувшаяся пауза нещадно давила на ее нервную возбужденность и, не вытерпев, Анна подошла к нему и обняла со спины.       — Тебя ведь тянет ко мне, — прошептала она, рассматривая его затылок, — ты почувствовал, потому что тоже любишь меня, но не помнишь.       Ягер повернулся, и Анна, расценив это как благосклонный жест, потянулась к нему, но он отстранился.       — Что такое?       — Шесть лет прошло… — мрачно сказал Ягер, не глядя на нее, — и Вы думаете, что все будет, как раньше? Не будет. У Вас наверняка уже другая жизнь и что бы Вы ни чувствовала ко мне… мне нет там места. Вы помните меня совсем другого, так ведь? Но я изменился, и я не смогу дать Вам того, что давал раньше.       Анна смотрела на него непонимающе, словно впервые видела, и спустя мгновение смысл его слов начал доходить до нее.       — Я люблю тебя.       Это был ее единственный аргумент, но он лишь потупил взгляд и промолчал. Анне захотелось закричать, она вся содрогалась от мучительной внезапной дрожи. Слезы покатились по ее щекам, когда он вышел из библиотеки и, оставшись одна, она закричала от поражаемого ее горя.

***

      Вернувшись в свой номер, Анна застала там Килиана и невольно вздохнула. Он выглядел обеспокоенным, однако она, пройдя мимо, даже не взглянула на него.       — Где ты была?       Анна отошла к окну, стерев выступившие слезы, и равнодушно ответила:       — В библиотеке.       — Я раньше не наблюдал такой твоей любви к книгам…       Анна усмехнулась, уже догадавшись о чем он ее спросит.       — …или, может, дело не в этом? — продолжал Килиан, — Кто там еще любит почитать? Ягер? Этот буйный солдафон, убивший бедную медсестру? — помолчав, он с неприкрытой злобой спросил, — О вас уже весь пансионат судачит! Ты спишь с ним?       Она лишь вновь усмехнулась и, повернувшись, с бесстрастным выражением ответила:       — О, я бы этого хотела.       Килиан так и осел; он молчал, с изумлением разглядывая ее, и пока не понимал… Анна вздохнула и облизнула сухие губы; она выглядела естественной, в ее голосе не было вызова и гордости, лишь мрачность на лице. Рассудив, что кто-то из них должен был быть смелее, она продолжила:       — Я люблю его и всю жизнь буду. Для меня существует только он. Теперь я это понимаю… с тобой, как думала, я забуду, но нет. Лишь себя мучала, изо дня в день говоря себе, что люблю тебя. Я не буду извиняться или говорить другую нелепость, потому что я почти все это время ломала себя тебе в угоду, чтобы ты остался доволен.       — Ты… — хрипло сказал он после очередного своего молчания, — ты хоть понимаешь, кто он?..       — Да. Я больше твоего знаю. И мне решительно все равно.       — Он болен! — почти вскричал Килиан, подскочив к ней, — Неужели ты не понимаешь, что он может что-нибудь сделать с тобой?! Убить, как ту медсестру!       — Пусть убьет. — отрешенно ответила она, глядя в пол, — Пусть делает со мной все, что угодно… я буду с ним.       Килиан взглянул на нее, как на сумасшедшую и, постояв с мгновение, вышел из ее номера, и, как она думала, из ее жизни.

***

      Анна плохо спала ночью и на следующее утро проснулась совершенно разбитой. События вчерашнего дня не дали ей покоя и утром. Однако не успела она и спуститься к завтраку, как заметила беспорядочную суету в коридорах и перепуганных медсестер, снующих по кабинетам. Анна, хоть и подавленная, но заинтересовалась, а после, спустившись на первый этаж, поняла: прибыл Менар, с несколькими деловыми на вид людьми, и те резко разговаривали с герром Глекнером. Заметив Анну, Менар почти вприпрыжку ринулся к ней и обнял. Он что-то лепетал, сбивчиво, постоянно отвлекаясь на герра Глекнера. Она тоже смотрела на него и заметила, когда он мельком лишь повернулся, его ненавидящий взгляд. Отчего-то ей стало только легче и Анна, даже ободрившись, кивнула Менару, расспросив его об этих людях. Из его рассказа она вынесла: это были следователи, занимающихся экономическими преступлениями и, как сказал Менар, это им и подойдет; вскоре эти следователи вывели герра Глекнера на улицу, и более она его не видела. Даже после, когда спрашивала у Менара, тот лишь шутливо пожимал плечами и переводил тему. Исходя из собственных рассуждений, она предположила, что герра Глекнера, верно, обвинили в принудительно-калечащем лечении и мотив приписали корыстный, однако наверное она не знала. Герр Бельц, который уже успел познакомиться с Менаром, — и Анна до сих пор не знает, когда им это удалось — дружелюбно поприветствовал их, и они разговорились о своем, обсуждая то Глекнера, то пансионат, то даже смеялись. Тогда герр Бельц объявил, что раз лечащего врача нет и у него, скорее всего, как рассудил он, отзовут медицинскую лицензию, то никто не держит пациентов совсем. Менару не терпелось взглянуть на Ягера, и Анна подсказала ему, в какой тот палате, однако сама шла неохотно, с бешено колотящимся сердцем. И хоть она предупредила Менара о потере памяти Ягера, тот все же налетел на него с объятиями и восторгами. Ягер, разумеется, совсем того не ожидавший, был почти в ужасе и изумленно глядел на остановившуюся в проеме Анну.       — Это твой крестный. — пояснила она, отвернувшись.       Анна была благодарна Менару, ведь он тщательно и действительно аккуратно рассказывал Ягеру об обстоятельствах дела, и, в отличии от нее, не дал ему право выбора. Менар был убежден, что перед ним «все тот же Клаус», а его аргументы, тот совсем не воспринимал.       — Сейчас ты поедешь в другую клинику и доктор Мельсбах, — Менар взглянул на удивленную Анну, — я знаю, Лукас сказал. Ах да, доктор Мельсбах осмотрит тебя и поставит настоящий диагноз. — продолжил он, теперь обращаясь к Ягеру.       Менар и герр Бельц остались в пансионате заниматься насущными делами, которых теперь стало уж изрядно много. Анна, к своему же удивлению, не хотела оставаться наедине с Ягером; при виде него у нее в голове, как мантра, звучали его слова, которые она, верно, более не забудет. Выходя из пансионата, Анна, оглядев его, увидела Килиана, стоящего на втором этаже. Он смотрел на нее и на Ягера, который тоже глядел на него, однако взглядом более равнодушным, непонимающим. Ягер вышел первым, и Анна, взглянув на Килиана в последний раз, пожала плечами и вышла за ним.

***

      Клиника доктора Мельсбаха была недалеко от Гамбурга, в Бремене, и через чуть менее часа они были уже там. Анна необыкновенно обрадована недолгой дорогой, пулей вылетела из машины, которую для них приготовил Менар — тот самый ягеровский Майбах, который он, разумеется, не помнил и ощущал себя неуютно. Ягер, совсем потерявшись, выглядел испуганным и неловким, однако, несмотря на попытки Анны отстраниться, она поддерживала его.       Доктор Мельсбах, пожилой, седовласый и совершенно неприметной наружности худой мужчина, осматривал Ягера с интересом, записывая ответы, а потом, заметив его нервозность, попросил Анну удалиться.       Она прождала снаружи — в приемной — больше полутора часа, изводя себя догадками и размышлениями, а когда дверь открылась и вышел утомленный Ягер, Анна почти рывком подскочила к нему, однако спросить ничего не успела — ее позвал доктор Мельсбах.       — Я могу говорить с Вами откровенно, то есть, как с близким герра Ягера? — спросил он, когда Анна закрыла дверь в кабинет.       — Конечно, доктор. С ним… с ним что-то не так?       Присев за свой стол, доктор Мельсбах жестом предложил сесть и ей.       — Острой фазы заболевания я не заметил, однако меня привлекли его подавленность, скрытность, недоверие… Ему словно все равно. Разумеется, я могу предположить, что это лишь последствия медикаментозной терапии, — он кивнул себе, — может, развиться меланхолия на этом фоне, однако, ответьте, раньше он был привержен подобному настроению?       — Не совсем. То есть, это могло быть небеспочвенно. Поначалу у нас были непростые отношения, и из-за этого он становился задумчив.       — Что ж… Я выпишу рецепт на некоторые препараты, — проговорил он, записывая что-то на вырванном из пустой тетради листочке, — и обязательно витамины. Я думаю, будет достаточно. Если состояние ухудшится, Вы знаете, куда обратиться.       Доктор Мельсбах дописал и протянул рецепт Анне.       — Я хотела спросить Вас… — сказала она, принимая рецепт, — когда вернется его память?       — Трудно сказать. Если учитывать многолетние электросудорожные и медикаментозные терапии, то шансов на обыкновенное существование, как у нас с Вами, очень мало. Удивительно, как герр Ягер не превратился в «овощ», а вполне… нормален, несмотря на лечение, как бы парадоксально это не звучало.       — Я беспокоюсь о том, что… — Анна тяжело вздохнула, — если он вспомнит то, что хотел бы забыть, может ли быть рецидив?       — Разумеется, шанс на рецидив всегда есть, однако, если герр Ягер и вспомнит, то воспоминания будут не так остро восприниматься по прошествии времени, ведь уже много прошло, так?       Она кивнула.       — Видите? — продолжал доктор Мельсбах, — И у него будет поддержка, которая в таком заболевании, впрочем, как и в любом другом, важна.       — Благодарю Вас, доктор.

***

      Вновь оказаться в том имении, в котором Анна когда-то была счастлива, представлялось для нее необычайным мучением и теперь еще большим, ведь будучи теперь с Ягером, совсем не помнящим всего, которому наверняка покажется их дом чужим, ей становилось почти невыносимо. Она видела его нервозность, однако молчала, дав привыкнуть. Как Анна и предполагала, Ягер чувствовал себя чужим в своем доме, нечасто расспрашивал о нем, видимо, до сих пор не понимая. Она не давила и последовала примеру Менара — ставить перед фактом. Ягер принимал, порой соглашался с тем, что она говорила, однако странное задумчивое выражение сохранялось на его лице; он стал молчалив и более к ней не порывался. Анна подразумевала подобное и, кажется, сама была рада отдалению, несмотря на смертельную тоску, поражавшую ее теперь сильнее. Ведь он был здесь, дома, как она когда-то мечтала, но он стал чужд и как будто недосягаем; Анна никогда не знала о чем он думал или переживал, а на ее расспросы отвечал скупо, иногда совсем игнорировал, но не с пренебрежением из-за какой-то озлобленности, а естественно. Ягер совсем не спрашивал ее о прошлом, словно его и не касалось — Анна после долго усмехалась этой мысли, а потом заплакала.       Анна тогда думала, что произошло слишком быстро и ему необходимо время, опять же, чтобы привыкнуть. И вновь все было по-прежнему, как и шесть лет назад: Анна стала прислугой, однако лишь по личному желанию, чтобы отвлечься от тяготивших ее мыслей; тщательно следила за его приемом лекарств и напоминала о некоторых рекомендациях Мельсбаха. С горечью она отметила, что они вернулись к тому с чего начали, однако время рассудило поменять их местами: теперь Анна сгорала от бушующих в ней чувств к нему, такому замкнутому, равнодушному, почти холодному. Ей порой казалось, что Ягера тяготило ее общество и поэтому он свел их общение к минимальному.        Анна решила пока не сообщать Еве о вновь вернувшемся брате, ведь по рекомендациям Мельсбаха, Ягера волновать не стоило во избежание неблагоприятных последствий. И хоть Анна связывалась с доктором Мельсбахом, совсем отчаявшись, тот лишь напоминал об периоде адаптации. Тогда ее спас приезд воодушевленного Менара, который с порога рассыпался в восторгах о невероятном событии, ведь «чудо же, что живой и после стольких лет», а потом вспоминал про Глекнера, которого клял словами недостойного интеллигентного профессора. Анна предугадывала разочарованный, даже поникший вид Менара, когда он вышел бы от Ягера, не оправдав ожиданий, однако Менар был в высшей степени доволен, сохранив свое воодушевление; Анна даже слышала, как они пару раз рассмеялись в его кабинете, отчего впала в сильнейший ступор.       — О чем вы говорили, герр Менар? — спросила Анна беззаботный голосом, изображая спокойствие, когда он вышел из кабинета.       — О, почти обо всем. Я рассказал об его детстве, как я его нянчил на руках, — он широко улыбнулся нахлынувшему воспоминанию, — рассказал про родителей и Еву с Хайном. И что он уже девять лет дядя двух прекрасных мальчиков! Он был в полном восторге!       — Но… ему же нужно время на адаптацию… — выдавила она, округлив глаза, — Его это может взволновать и…       — Что взволновать? История его семьи? Я считаю, ему, наоборот, полезно узнать об этом, иначе как же он придет в себя?       — Да, но доктор Мельсбах сказал…       — Неважно, — Менар поморщился, — эти доктора не всегда знают, как лучше. Для каждого важен подход, но какой именно…       — Полагаю, Вы и про Глекнера ему рассказали?       — Разумеется! Чудовищный инцидент… Но не беспокойся, Анна, более этот человек, хотя я даже не могу его так назвать, не заявит о себе в вашей жизни никогда. А деньги, — он вздохнул, — их, к сожалению, не вернуть… как бы я ни старался, но тщетно. Прости меня.       — Вам не стоит извиняться, герр Менар. Главное — Клаус теперь дома, а для меня только это имеет значение.       Анна была благодарна ему за разговор с Ягером, который у нее бы получился тягостный, нервный, с надрывом; Менар же, как она уже знала, мог обыграть все в шуточную историю, а его удивление и восторги лишь умиляли. Анна воодушевилась появлением Менара и отчего-то рассудила про себя, что теперь-то наверняка все наладится, однако почему не знала. Однако как только Менар, погостив пару дней, по ее ощущениям совсем коротких, уехал и исчезло все ее воодушевление. На дом вновь как будто опустился мрак, такой больной и удушливый. Она сходила с ума от одиночества и близости своего обожания, которое, однако, оставалось далеко. Выдерживать его сухость, очень естественную и сдержанность, которая ее добивала совсем становилось пыткой, подобной ледяной ванне и бесконечных психологических игр доктора Берга. Однако все попытки ее поговорить Ягер холодно, почти жестко пресекал, и Анна вынужденно признала свое поражение. Все же в нем просыпался его характер: нетерпящий возражений, непримиримый и горделивый. Анна порой замечала его прежние выражения, однако взглядов на себе она ни разу так не и поймала. И все молчал, сам никогда первый не заговаривал, а она умирала и от этого. Она тогда все чаще вспоминала его поползновения в S III и ее гнетущее молчание, которое, как она теперь понимала, убивало его. А она все же мечтала и теперь больше, да так болезненно, что вновь впадала в истерику, но тогда, в ту минуту своей слабости, не хотела его утешения и если б сам пришел, прогнала бы, поскольку знала и так, насколько она жалка.       Вскоре от его безразличия Анна совсем выбилась из сил, и ничто ее не радовало теперь. Она более не старалась поддерживать воодушевленный вид, смотреть на него или пытаться заговорить, ибо уже предугадывала неудачу и свою острую реакцию на нее. Со временем Ягер стал странно на нее косится, но теперь она не замечала. После он начал смотреть на нее прямо, однако Анна опускала взгляд и, к удивлению своему и почти иронии, чуть не ответила когда-то забытое: «да, герр штандартенфюрер». Однажды он даже первый заговорил с ней, спросил что-то; Анна не сразу ответила, уже привыкшая к тишине, и, кашлянув, бесцветным голосом что-то сказала, после не помня об этом. А вечером с ней сделалась маленькая лихорадка; очень уж ей тогда хотелось заплакать навзрыд, закричать до боли в горле, но отчего — сама не знала, лишь что-то острое било в груди, и сердце пропускало удар. Более она о нем не мечтала, теперь даже думать боялась, несмотря на то, что видела каждый день. Анна даже вскользь подумала о своем уходе, дескать, больно уж слишком; подумала, подумала и осталась, потому что более ей ничего не останется. Боль и разочарование она пока не в силах была унять и решила перетерпеть.       Анна более не обращала внимание на Ягера, который как бы порывался вновь с ней заговорить, однако отчего-то теперь мялся. Он часто смотрел на нее, когда она что-то готовила или убиралась, но тут же одергивал себя. Ему было неловко рядом с ней и Анне, как заметил он, потому они не находились наедине более нескольких минут. Однако любопытство и желание Ягер сдерживать уже не мог и спустился на кухню раньше, чем делал это обычно. Мысли путались, и он не знал с чего начать, и не хотел вновь выглядеть неловко, высказав глупость… Но времени думать не осталось, и Анна, повернувшись, ахнула при виде его, но ничего не сказала.       — Простите… — пролепетал Ягер поспешно, — Я всегда Вас пугаю…       — Ничего. — бесцветным голосом ответила она и отвернулась к плите.       Анна что-то готовила, периодически помешивая лопаткой в сковороде, и как будто вся сжалась, как ему показалось.       — Я хотел спросить Вас, — начал Ягер, когда она выключила плиту, и он рассудил, что теперь будет уместно, — я… я слышал, как Луи назвал Вас Анной.       Она повернулась и, не глядя на него, мрачно ответила:       — Адельхайд — мое имя при рождении, в честь бабушки, но в Пскове, где я родилась, это имя казалось слишком вычурным, а альтернативы не нашлось. Так я и стала Анной.       — В Пскове?.. Вы русская?       Анна помолчала и горько усмехнулась.       — Да.       — Никогда бы не подумал…       — А что, разве мой прекрасный немецкий не походит на фольксдойче?.. — вырвалось у нее.       Ягер непонимающе взглянул на вновь усмехающуюся Анну.       — Фольксдойче? Это этнические немцы? — невинно спросил он, нахмурившись, — Простите, я…       Насмешливое выражение вмиг слетело с ее лица, и она стыдливо потупила взгляд. Ягер не стал переспрашивать и молча рассматривал ее лицо.       — Позвольте я буду называть Вас Анной? — поспешно проговорил он, когда она взглянула на него.       Анна кивнула, желая лишь единственного — уйти к себе и заплакать. Однако внезапно появившиеся силы от одного его взгляда не дали ей сломаться, в который раз. Рассудить бы сейчас, подумалось ей, но вновь заметила его взгляд, каким он смотрел на нее в пансионате и давно, еще шесть лет назад: трепетным и обожающим. Да разве можно рассудить, опять подумала она и, не сдержавшись, заплакала. Ягер осторожно потянулся к ней и нежно провел по щеке, смахивая слезы. Анна так и выдохнула и, как ей показалось, весь свой дух, лишь от одного его прикосновения. Ягер оглядывал ее с нежной страстью, которую не пытался скрыть, и Анна заметила нечто странное в его взгляде, чего прежде никогда не видела — смятение и стыд. Однако желанный импульс победил, и Ягер нежно коснулся ее губ. О, Анна сразу поддалась, прижалась, жадно отвечая, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить это живое мгновение. И вмиг ей все забылось: отчаяние ее, одиночество и щемящее чувство в груди. Одно лишь удовольствие растеклось по венам от его тепла и внутри у нее словно все замерло.       — Нельзя, нельзя… — прошептал он, когда отстранился.       — Почему? Клаус…       Ягер нежно взглянул на нее и, собравшись, отошел к окну. Анна, тягостно вздохнув, почувствовала неприятное пощипывание в носу и зажала веки.       — Почему? Что тебя останавливает?       — Я даже сам себе не могу объяснить… — угрюмо проговорил он, — ведь так не бывает. Я знаю Вас всего несколько дней, а уже… Я давно рассудил, что лучше не развивать, но… сопротивляться Вам невыносимо.       — Не сопротивляйся, Клаус, — умоляюще ответила Анна, приблизившись к нему, — зачем?       — У Вас уже другая жизнь, Анна. Вы все оставили ради меня, поддавшись старому искушению, но… все изменилось. И Вы изменились. Вы более не та девушка, оплакивающая свое горе. Вы выросли, и горе притупилось. А эта минута… всего лишь минута, которая Вам скоро наскучит, и Вы захотите вернуться к своей привычной жизни, где меня нет. И когда Вы это поймете, наверняка оставите, чего я, как уже могу судить, не переживу.       Анна давилась подступающими рыданиями, содрогаясь от бившего ее холода. Она вытерла слезы, потупив взгляд, и, как ей показалось, от стыда.       — Ты не веришь мне? Что я тебя не оставлю, не веришь? — она хмуро усмехнулась, — Ты ведь мне и тогда не верил. Не верил, что я полюбила тебя. И я устала… сначала от моей той жизни, а сейчас от мучительного ожидания твоей милости. Теперь я тебя понимаю… как мы переменились местами. Ты, разумеется, не понимаешь о чем я говорю. Если хочешь, чтобы я ушла — я уйду. А если позовешь — приду. Так и будем жить, пока ты не поверишь, что мне больше ничего не нужно. Только… умоляю, — выдохнула она, — не сделай с собой ничего. Я хочу, чтобы ты знал: убив себя, ты подпишешь мне смертный приговор.       — Одумайтесь. — совсем тихо проговорил он, — Зачем Вам психически больной человек? Это тяжело… жить так.       — Я от тебя недалеко ушла. — усмехнулась Анна, — Ты, верно, думаешь, что делаешь для меня лучше, но нет. Я прожила без тебя шесть лет, как в аду горела.       Теперь они оба молчали. Анна не могла догадаться о чем он думал, но на его лице отразилась скорбь и вновь что-то стыдливое. И она заплакала от одного его такого выражения, до чего он был не похож на себя прежнего, скорее походил, как она после рассудила, на мальчишку, еще юного, неопытного, с открытым сердцем. Ему стало неловко.       — Я… — начал он, собравшись с духом, — я не хочу, чтобы Вы после сожалели.       — Никогда бы я об этом не пожалела…       — И все-таки я Вас старше, — продолжал Ягер, но теперь взволнованно, — Вам, верно, не больше тридцати, а мне уже сорок один.       — Мне все равно.       Ягер по-видимому не ожидал такого простодушного ответа, отчего вновь потупил взгляд, понимая, что на очередной его аргумент она согласится. И, раздумав про себя что-то, выдохнул и взглянул на нее.       — К черту все. — и он разом пересек расстояние между ними и, заключив в объятия, крепко поцеловал ее.

***

      Теперь сон Анны стал спокойнее, ведь засыпала она в его объятиях и просыпалась от мягких поцелуев. И всегда смеялась. Их отношения потеплели, однако Ягер, как будто ее все еще боясь, казался несколько отстраненным, несмотря на его нежные порывы. Анна не стала давить, довольствуясь лишь его вниманием и отношением, невольно пробудив женскую мудрость, подсказывавшую ей его подразнить. Унять полыхающую в ней страсть было почти невозможно, но Анна крепилась всякий раз при виде Ягера, оставаясь добродушной, но не порывалась к нему более. Он не изменил своему характеру, и, как однажды произошло с ним, неприступность, особенно ее частые, но всегда мягкие отказы, завлекали его. И Анна вновь разглядела в нем былой огонек, который прежде пугал, но сейчас казался благословенным. А Ягер, уже, видимо, принявший свое внезапное чувство, смотрел на нее теперь без утайки, обожающе и так, как она еще не видела — лучисто и доверчиво, словно в ней заключалась вся его жизнь и надежда. У нее невольно сжималось сердце и, более не выдерживая, сама поддавалась к нему, целовала страстно, находя исступленный ответ.       Ягер не расспрашивал ее о себе или семье, и Анна не распространялась, опасаясь непредсказуемой реакции его психики, и решила отложить, когда совсем окрепнет. Говорили они о насущном или совсем безобидном, например, о Шуберте, которого теперь слушали в библиотеке, как тогда. Анна наслаждалась девятой симфонией, а Ягер наслаждался ее довольным видом.       — Удивительно… — случайно вырвалось у него.       — Что именно? — со спокойной улыбкой спросила Анна, обернувшись на него.       — Я знаю тебя всего две недели, а уже не представляю, как без тебя буду…       Анна растянулась в счастливой улыбке и погладила его руку, что лежала на спинке дивана. Ягер, улыбнувшись в ответ, резко притянул ее, усадив к себе на колени, и она залилась смехом.       — Я бы привязал тебя к себе, — продолжал он, — и всю жизнь целовал.       Ягер потянулся к ней, и Анна с лукавой улыбкой отклонилась, затем еще дальше, игнорируя его попытки, отчего он распылялся сильнее, хищно разглядывал, выжидающе следил, как она немного поддалась и игриво потерлась об его пах, подсмеиваясь. Ягер затаил дыхание и, разом притянув ее к себе, страстно поцеловал.       Несмотря на предостережения доктора Мельсбаха и его рекомендации, Ягер походил на самого обыкновенного человека, даже счастливого. Анну порой посещали тревожные мысли об его рецидиве и, заметив ее задумчивое выражение, он всегда выспрашивал ее, и она, более не закрываясь, признавалась. Но Ягер улыбался, успокаивал и целовал ее, отчего в Анне проявлялась все явственнее яркая, точно луна в ночи, надежда на их будущее.       Вскоре между совсем не осталось недомолвок и они все больше походили на семейную пару. Ягер из любопытства и возможного близкого взаимодействия помогал Анне на кухне, намеренно задевая или прижимаясь, когда ему что-то требовалось; она укоризненно глядела на него, стараясь изо всех сил подавить улыбку, а он лишь невинно пожимал плечами, ласково улыбаясь, и уже ожидал ее ответа. Анна подлетела к нему в мгновение и пламенно поцеловала, чувствуя крепкие руки на талии.       Несмотря на общую постель, Ягер ни на чем не настаивал, оставаясь мужчиной благородным и уважительным. И для Анны хватало его одних рук, что обнимали ее каждую ночь, мужского размеренного дыхания и бессознательных поцелуев в макушку. По вечерам, перед самым сном, она ластилась к нему и, по привычке своей, дразнила: целовала нежно, порой не даваясь, покусывала его за подбородок, ловила ответный порыв и незаметно распылялась. Ее поцелуи становились горячей, а движения — увереннее, но Ягер всегда мягко ее одергивал.       — Почему? — спросила она в этот раз.       Он лишь взглянул на нее и сел на постели. Анне не понравился его взгляд, являющийся предзнаменованием его раздумий и, как она уже знала, всегда мрачных. Она подтянулась к нему и обняла за плечи, поцеловав в изгиб шеи.       — Тебя что-то тревожит? — прошептала она ему на ухо, осторожно прикусив мочку.       — Анна… пожалуйста, — Ягер убрал ее руки со своих плеч и, поглядев на ее ладони, расцеловал, — ты устала, милая, разве нет?       — Нет… — Анна, обескуражившись его ответом, потупила взгляд и совсем потерялась, — Ты… ты не любишь меня?       — Конечно, люблю, — он взял в руки ее лицо и ласково поцеловал в нос, — почему ты так говоришь?       — Но ты не желаешь меня как женщину.       Ягер помолчал, рассматривая ее руки. Анна выжидающе глядела на него и тоже — ни слова.       — Я боюсь сделать тебе больно, — сказала он как-то мрачно и взглянул на нее, — с недавнего времени я… сдерживаю себя, потому что уже знаю, что наброшусь на тебя, напугаю и все испорчу.       — Клаус… — ласково прильнув к нему, она поцеловала шрам на щеке.       — Не понимаю, как ты могла меня полюбить? Особенно с этими ужасными шрамами…       Анна улыбнулась, нежно проведя пальцами по его щеке.       — Не говори так. Для меня ты прекрасен…       Ягер неловко поежился, опустил взгляд, отстраняясь, испугавшись проявить перед ней свою уязвимость, но Анна удержала и нежно уткнулась ему в шею. Он крепко обнял ее, поцеловав в лоб, и сплел ее пальцы со своими.       — Я тебя не заслуживаю. Я знаю.       — Нет. Конечно, это не так, — она взглянула на него, — прошу тебя, не терзай себя размышлениями. Зачем? Мы и так с тобой намучались во все время, так не лучше ли оставить и жить. Наконец жить. Только ты и я. И думать только о новом, о будущем.       — О, я ведь так и хотел, как ты рассказываешь, и я так думал, но… меня что-то тревожит, а что — не знаю. Или не помню. Мне кажется, что тебя отнимут и все из-за меня, но почему? Я как будто бы не верю… Вот, я жил все это время в вынужденном коматозе, ничего не происходило, а потом ты, Луи и все случилось, словно в один день. Разве так бывает? Я жил и думал, что таблетки, электроды на висках и ремень в зубах — это все, что будет в моей жизни…       — Господи, — выдохнула Анна, — что они с тобой сделали…       — Прости, я не хотел тебя расстраивать, — мягко ответил он и поцеловал ее в лоб, — я более не стану рассказывать.       — Нет, расскажи. Я не хочу, чтобы ты этим мучался…       — Я люблю тебя больше всего на свете, но не нужна мне твоя жалость. Уж лучше презрение.       Анна помолчала, словно подавив что-то в своей душе, и глубоко вздохнула.       — Пусть так. Не рассказывай мне ничего, если хочешь, я не стану настаивать. Но знай, что я всегда буду рядом, — она приблизилась к его уху и поцеловала, спускаясь к шее, — и что бы ни случилось, я люблю тебя.       — Больше мне ничего не нужно, — и Ягер живо впился в ее губы поцелуем.       Анна целовала нежно, не перехватывая инициативы, полностью подчиняясь ему. Он отпрянул на секунду и взглянул на нее; ее взгляд горел манящим желанием, и она медленно опустилась на подушки, увлекая его за собой, и томно выдохнула, когда он коснулся ее шеи. Его нежность перетекала в страсть, что искусно ласкала ее, отчего Анна, замирая в его объятьях, терялась и упоительно отвечала.       Поначалу его движения были осторожными, даже робкими, но Ягер, внимательно следивший за каждым ее выражением, не торопился и ласкал теперь жадно, глубоко. Анна, судорожно хватая ртом воздух, ловила его поцелуи, цеплялась за него, нежно водя пальцами по движущимся мышцам на спине. Она видела, как теперь от нее зависит его удовольствие и поддалась навстречу, зачарованно смотря в его потемневшие от желания глаза. Ягер не прекращал целовать, неистово ласкал, отчего Анна вздрагивала, и сладостно выдохнув его имя, теснее прижалась. Он усилил, и она застонала глубже, различая теперь и его стоны. Припав к его шее, Анна мягко прикусила кожу, улыбаясь его удовольствию. Воздух в комнате стал раскален, но они словно не замечали, выдыхая чувственные стоны.       — Ты так прекрасна… — тяжело прошептал Ягер, затуманено глядя на нее.       — Пожалуйста… — выдохнула она, — не останавливайся.       Он ускорился, прильнув к ее губам, почти полностью накрыв ее своим телом. Ее стоны становились глубже и громче, пока не оборвались вскриком. Совершив еще несколько сильных толчков, он кончил с исторгшимся из груди рваным рыком. Ягер бездумно глядел на блаженно улыбающуюся Анну и совсем неосознанно нагнулся к ней, мягко коснувшись губ. Отстранившись, он лег рядом, восстанавливая сбившееся дыхание и спустя мгновение почувствовал, как Анна легла к нему на грудь.       Они не говорили, лишь зачарованно рассматривали друг друга. Анна пальцами очерчивала линии его лица, порой подсмеиваясь, сама не зная чему. Она вновь дразнила его, Ягер понимал и, не удержавшись, поддавался и страстно зацеловывал ее лицо.       — Я никогда не видела тебя таким… — прошептала она, когда его порыв унялся.       — Каким? — спросил он, нежно потершись об ее нос своим.       Анна засмеялась и теснее прижалась к нему.       — Спокойным. Ты всегда был тревожен, как будто чего-то поджидая. Как будто каждый день последний… наверное, так и было. — она задумалась, — А если? Если…       — Нет. — оборвал он, взглянув на нее, — Не думай ни о чем. У нас теперь будет много спокойных дней… наших дней.       Ягер поцеловал ее в макушку, закутал в одеяло и прижал к груди. Анна с улыбкой выдохнула и закрыла глаза.

***

      На следующее утро, за поздним завтраком, поскольку Ягер не выпускал Анну раньше, он внезапно изъявил желание встретиться с Евой.       — …и Луи говорил мне про ее мужа… как его? Какое-то имя неприметное…       — Хайн. — подсказала Анна.       — Да. — он отчего-то поморщился, — Я думаю, Ева должна знать… хоть я и не представляю, как встречу ее, но так будет правильно.       — Ты готов? Не будет ли это…       — Прошу тебя. Я знаю, ты следуешь рекомендациям доктора Мельсбаха, но я и сам знаю, как для меня лучше.       Анна, пытаясь сдержать улыбку, выдохнула, но не выдержала и засмеялась.       — Что? — спросил Ягер, улыбнувшись на ее радость.       — Узнаю тебя прежнего. Ты никогда не доверял докторам.       Анна предугадывала тяжелый разговор с Евой, который, вероятно, разобьет ей сердце и вновь воскресит, однако предложения Ягера, поговорить ему, она отвергла и позвонила сама. Разумеется, начала с чего-то отвлеченного, расспрашивая о Тилике и мальчиках, обрадованная Ева что-то щебетала, и когда темы исчерпались, Анна, тяжело вздохнув, предложила ей сесть.       Реакция Евы была такой, как и предполагала Анна: непонимающей, горькой, негодующей и, наконец, радостной. Она хотела приехать сегодня же, но Анна убедила ее приехать с Тилике, который сейчас был на службе, завтра в субботу. Несмотря на нервное возбуждение рыдающей Евы, Анна не пыталась найти слова поддержки, а вместе с ней вновь пережила это горе, разделив все чувства, что переполняли ее.       — …я понимаю, что должна успокоить тебя, ведь он теперь здесь, в Берлине, в своем имении, но… я не знаю, что сказать.       — Ничего не говори, Анна, — в трубке вновь послышались всхлипы, — что же тут сказать? Чудовищные обстоятельства… и самое ужасное, что все решил случай! Не будь его, то есть, если бы тот доктор Фидлер сразу сообщил нам о Клаусе, то все эти обстоятельства пролетели бы мимо нас. Клаус выздоровел, и мы бы не оплакивали его столько лет! Его бы не терзали в этой лечебнице… Боже, какие ужасные совпадения! Неужели… — она помолчала секунду, — неужели он совсем ничего не помнит?       — Совершенно. Но он приходит в себя. Я даже сейчас не могу сказать наверное, это тот же Клаус, но будто бы другой. Я знаю, что неясно выражаюсь, но у меня нет других объяснений.       — Анна… — начала Ева задумчиво, — я понимаю, у тебя теперь другая жизнь и Килиан…       — Не говори об этом. Совсем не вспоминай. Я хочу забыть те горькие шесть лет, которые я существовала.       — Так, значит, ты все бросила? И преподавание в Вене?       — Намедни я звонила герру Штиберу и сказала ему о своем увольнении. Конечно, он был удивлен, но мне уже направили документы. — помолчав, она победно добавила, — Отныне я только в Берлине.       В трубке послышался короткий, но облегченный смешок.       — Я рада, что у Клауса есть ты. Скажи… — она вновь всхлипнула, — скажи, что я люблю его, хорошо?       — Конечно… — грустно улыбнулась Анна, ощущая жгучее желание обнять Еву.

***

      Ягер не мог найти себе места и мерил шагами кабинет, уже ставший для него родным. Он все же позволил себе несколько бокалов коньяка, однако расслабления не почувствовал. Вдруг до него донеслись посторонние голоса и суета внизу, от которых у него на секунду замерло сердце, однако, очнувшись, он вздохнул и спустился на первый этаж.       — …прости, мы сегодня без мальчиков. Как выяснилось, они с дедушкой ушли в поход и даже ничего не сказали! — вопил женский голос, и Ягер отметил его забавным.       — Ну, мой отец хочет, чтобы они выросли мужчинами, а фортепьяно они могут и дома позаниматься… — подхватил мужской голос.       Они сразу стихли, как только Ягер появился перед ними. Он разглядывал их с интересом, отмечая привлекательную молодую женщину с такими же яркими глазами, как у него, которая неподвижно смотрела и мужчину, совершенно обыкновенной наружности, как после рассудил Ягер, совсем не дополнявший красавицу, что пришла с ним.       — Клаус… — выдавила Ева и подбежала к нему.       Она крепко обняла его, целуя в щеки и плача, и что-то приговаривала. Удивленный Ягер покосился на Анну, после на глазеющего Тилике, странно себя чувствуя. Он обнял ее в ответ и отчего-то крепче, чем хотел.       — Оставим их, — шепнула Анна Тилике, и они удалились на кухню.       Ягер и плачущая Ева у него на плече остались одни. Он на мгновение отстранился, рассматривая ее заплаканное лицо, вытер ее слезы, чувствуя лишь по наитию, что так должен, и предложил пойти к нему в кабинет.       — Ты, верно, даже моего имени не помнишь? — мрачно спросила Ева, когда они зашли в его кабинет.       — Я знаю. Луи сказал в прошлый свой приезд. Я… могу говорить тебе «ты»?       — О, — она нервно усмехнулась, — конечно. Ты должен мне так говорить.       Ягер отошел к бару, чувствуя сковывающую неловкость, и понял, что и Ева так чувствует. Он предложил ей выпить, и она согласилась. Между ними оставались нелепые паузы, которые отчего-то становились напряженнее; они избегали прямых взглядов, и Ягер чувствовал неприятие. Внезапно его пронзила неслыханная жалость к ней, заплаканной чужой женщине, которая была его сестрой.       — Я… я не помню тебя, это правда, но… у меня такое странное чувство в груди сейчас. — выдавил Ягер, рассматривая нетронутые бокалы с налитым коньяком.       — Какое?       — Мне очень жжет. В груди жжет… — тяжело выдохнул он, — Мне так жаль, что я не помню тебя, Ева.       Она вновь залилась слезами, и Ягер сам потянулся к ней, заключая в крепкие объятия. Она всхлипывала, порой отстраняясь, рассматривала его лицо, и как ему показалось, не верила. Ягера терзали смешанные, совершенно ему неясные чувства, которые он себе не мог разъяснить, однако сам того не понимая, прижимал Еву ближе, успокаивал, гладил по голове, словно маленькую девочку и весь вид ее, какой-то простой и жалостливый, вызывал в нем улыбку.       — Ты мне так же улыбался, когда в детстве меня наказывал отец… — прошептала она почти детским голосом.       — Луи сказал, что он был строг с нами.       — Да, он часто наказывал меня, и я прибегала к тебе. Ты меня точно, как сейчас обнимал и улыбался. А потом перестал это делать.       — Почему?       — Ты стал штандартенфюрером… — прошипела она, — будь проклято твое звание.       — Анна рассказывала мне об этом, но размыто… я ничего не понял. Кажется, я был не самым приятным человеком?       — Тебе пришлось убить Клауса, чтобы стать штандартенфюрером… — горько ответила она, поежившись, — но теперь… теперь, может, станет по-другому? Может, ты станешь тем, кем должен был оставаться? Клаусом, моим любящим братом, чье сердце было горячо и открыто. О, дай тебе бог. Может, и к лучшему, что ты ничего не помнишь… потому что, — ее голос дрогнул, и глаза наполнились слезами, — сейчас я вижу тебя настоящего. Я вижу Клауса, а не штандартенфюрера.       Ева вновь заплакала, и Ягер, прильнув к ней, мягко поцеловал в лоб.       — Как это возможно?.. — улыбнулся он, — Я совершенно ничего не помню о тебе и впервые вижу, но мне так больно, что ты плачешь…       Она отстранилась, вытирая слезы, и ласково поглядела на встревоженного Ягера.       — Ты, наверное, ничего не почувствуешь, но я люблю тебя, дорогой… мой брат, живой, — она попыталась улыбнуться, и на ее щеках появились ямочки.       Ягер осторожно тронул их, погладив пальцем, вспомнив, что уже видел их — в зеркале.       — Я рад, что теперь у меня есть ты. Кто-то родной, в ком я узнаю свои черты, ведь даже поворот головы у тебя — мой, словно мы близнецы.       Ева улыбнулась широко, по-настоящему — озорно.       — Какая у тебя щербинка… — ласково заметил Ягер, любуясь ее успокоившимся видом.       — У тебя такая же! — воскликнула Ева, рассмеявшись.       Они говорили еще дольше часа, и Ягер старался обходить некоторые темы, чтобы вновь не вызвать слезы у Евы, которая теперь немного ободрилась. Она рассказала о своей жизни, Тилике и сыновьях, которых Ягер с нетерпением хотел видеть.       — …мы можем сейчас поехать в Нюрнберг!       — Клаус…       — Что тут ехать? И дожидаться нечего!       — Они тебе понравятся… — подытожила Ева задумчиво, — очень. И хоть они более похожи на Хайна, в них очень много от нас: импульсивность, щедрость, великодушие… В них есть наш огонек.       Ягер улыбнулся, и Ева протянула к нему руку. Они могли проговорить до вечера, но вовремя взглянув на часы, Ева ахнула и потребовала вернуться вниз. Анна и Тилике о чем-то разговаривали и смолкли, когда Ева и Ягер спустились в столовую; заметив взгляд Ягера, Анна ободрилась, предложила отобедать, и Ева вызвалась помочь. Тилике, неловко мявшийся на месте, глядел куда-то в сторону, и Ягер слабо улыбнулся.       — Хайн, верно? Вас же так зовут? Простите… я думаю, Вы знаете некоторые обстоятельства моей болезни и…       — Разумеется, герр штандартенфю… герр Ягер.       Тилике вспыхнул, а глаза его засверкали от стыда и неловкости. Ягер понимал его, а потому и не настаивал, хоть и Тилике представлялся ему любопытным, несмотря на первое внешнее впечатление.       — Как я прежде к Вам обращался?       Тилике нервно сглотнул, и Ягер это видел.       — Тилике, герр Ягер.       Ягер еще немного присмотрелся к нему, заключив мнение о нем в утвердительном смысле, и взглянул простодушно, отчего Тилике даже оживился.       — Зови меня Клаус, Хайн. Так будет правильно.       У Тилике округлились глаза и, как показалось Ягеру, тот онемел на мгновение, однако выдохнул и робко кивнул. Ягер, не удержавшись, улыбнулся.

***

      — Не беспокойся, дорогой, все будет хорошо, — успокаивала Анна, поглаживая Ягера по плечам.       Они стояли на пороге кабинета доктора Мельсбаха, и Ягер перед поездкой не выражал ни малейшего волнения, однако уже в клинике стал мрачен и задумчив. Анна вмиг разгадала его настроение, и он, не таясь, поделился с ней. Она разделяла его появившийся страх перед психиатрами, ведь сама, вспомнив доктора Берга, вздрагивала от одной лишь мысли.       — Я боюсь, что он наверняка найдет какое-нибудь отклонение или синдром, как эти психиатры обычно делают, и назначит электроды и таблетки, после которых я уже не очнусь…       — Ну что ты, Клаус? Конечно, нет. Ты не его пациент. Он лишь тебя осмотрит и все, — она потянулась к нему и поцеловала в щеку, — все будет хорошо…       Он повернулся к ней и, жадно рассматривая, впился в губы горячим поцелуем.       — Я люблю тебя…       — И я тебя люблю, — ответила Анна, сладко улыбнувшись.       Ягер отстранился, выдохнул и постучал в дверь. Доктор Мельсбах, что-то писавший, встал при виде вошедшего и предложил сесть. Ягер огляделся и отчего-то серо-белый цвет его раздражил.       — Пожалуй, сразу к делу? — спросил доктор Мельсбах, заметив нервозность Ягера.       Тот кивнул и сел на предложенный стул.       — Итак, герр Ягер вижу, что Вам стало лучше, судя по Вашему здоровому цвету лица, — улыбнулся доктор Мельсбах, — отдохнули?       Ягер вновь кивнул, сохраняя серьезность, и доктор Мельсбах добавил строгости:       — Бессонница? Страдаете сейчас?       — Нет.       — Головные боли или галлюцинации?       — Нет, доктор Мельсбах.       Он сощурился, внимательно осматривая Ягера, и продолжил:       — В целом, как Вы себя чувствуете?       — Ничего особенного. Голова стала яснее и нет слабости в теле. Словно так было всегда.       — Вы принимали препараты, что я назначил прежде?       — Да.       — А побочные эффекты? Например, нервозность? — доктор Мельсбах откинулся на стуле, с интересом изучая его.       — Ничего. Если и подступала тревожность, то ее снимали не Ваши препараты.       Ягер не удержался и съязвил, теперь чувствуя странное удовлетворение. Доктор Мельсбах лишь усмехнулся, даже добродушно, и его кресло скрипнуло.       — А что же?       Ягер потупил взгляд и выпрямился, продолжая молчать. Доктор Мельсбах улыбнулся шире.       — А что же до Ваших воспоминаний? Вспомнили что-нибудь?       — Нет, совсем ничего, но со мной происходит что-то странное…       — Что?       — Я питаю к совершенно незнакомому человеку теплые, почти глубокие чувства. А, оказывается, это моя сестра. Как такое может быть? Как я могу заранее любить кого-то, если вижу его впервые, но, разумеется, для себя. Я ни разу не видел своих племянников, но уже знаю, что полюблю их.       — Это строение нашей удивительной психики. — важно начал доктор Мельсбах, подтянув очки на переносице, — Несмотря на многолетние терапии, когда Ваши чувства, так скажем, спали, теперь стали наконец проявляться, но исключительно из Вашего личного желания. Скажи Вам, что какой-нибудь незнакомец Ваш близкий друг, Вы наверняка поверите, потому что хотите иметь обыкновенные человеческие отношения и чувствовать. На данный момент, когда для Вас все так ново, несомненно, ощущения обострены; Вам даже, в некотором смысле, можно позавидовать, ведь Вы начали сначала и все как в первый раз. Вы, верно, влюблены и чувства так же сильны, как с первой любовью, о которой Вы не помните.       — Вы хотите сказать, что я не вспомню вовсе?       — А зачем, герр Ягер? Уверен есть то, что Вы не хотите помнить, так не лучше ли оставить? Насколько я могу судить, у Вас наладились отношения с сестрой, она не является чужим человеком, у Вас есть племянники, которых Вы уже любите… и у Вас есть Анна. Я говорил с ней еще тогда, и она произвела на меня впечатление женщины любящей и преданной. Чего же Вам еще? Думаю, сейчас у Вас есть все хорошее, что было до амнезии, так зачем же вспоминать и плохое? Я уверен, что Вы пережили много несчастных дней и считаю произошедшее с Вами, разумеется, ужасным, особенно лечение Глекнера, однако амнезия — Ваше благословение в нормальную жизнь. И, надеюсь, это наш последний разговор, герр Ягер.

***

      После визита к доктору Мельсбаху, как отметила Анна, Ягер стал спокойнее, а для нее только это имело значение. А на ее попытки расспросить об их разговоре, он ловко уклонялся от вопросов, отвечая что-то общее, и Анна решила оставить. Отсутствие новостей тоже хорошая новость, рассудила она и не заметила, как Ягер нежно коснулся ее щеки.       Днем позвонил Менар, и его голос показался ей взволнованным, несмотря на умелые его попытки это скрыть. Он расспросил об Ягере, его визите к доктору Мельсбаху, обеде с Евой и Тилике, и Анна терпеливо обо всем рассказала, намеренно медленно, выжидая, когда Менар не выдержит и выпалит, что его тревожило.       — …я ведь остался там, в пансионате, — сбивчиво продолжал Менар свой монолог, — вместе с Лукасом разбираться с документами и пациентами, ну известно, как это долго… Оказывается, этот Глекнер нажился не только на Клаусе, а почти на всех этих бедных пациентах, которым назначал неоправданно страшные диагнозы и под этим же самым предлогом, и не давал видеться с родными… Это не человек, настоящий зверь, тигр! Разумеется, родные пациентов обо всем узнали и забрали несчастных, однако, как выяснилось, пансионат, то есть это видное трехэтажное здание, было уже выкуплено Глекнером чуть ли три года назад за девять миллионов марок и, конечно, эти деньги в это же время были обналичены со счета признанного недееспособным Клауса! Мы с Лукасом долго раздумывали над выгодой этих обстоятельств и стало очевидно единственное — признать Клауса вновь дееспособным; я уже разговаривал с доктором Мельсбахом, и тот согласился дать положительную характеристику, несмотря на амнезию; и, соответственно, за ним будет и пансионат! Лукасу, — Менар рассмеялся, — старому баварскому лису, эта идея пришлась по душе, поскольку он уже видит себя заведующим психиатром… если, разумеется, Клаус позволит.