Азбука Морзе

невыносимо стало жить погибать не охота. хочется тебя любить но жизнь так жестока.

      Она ничего не говорит. По дому разгуливают тени, они мелькают по углам, Луз хочет попасть в родительскую комнату, ей нужно открыть этот шкаф, и навсегда избавиться от прошлого, но что-то заставляет её тормозить у двери.       Шум ветра, что колышет шторы, разгоняя по комнатам пыль. Тишина, пустые коридоры, занимающие все пространство — картины. Девушка шагает вперед, проходит по тем же местам, что и раньше, мимо полок и видит Шекспира лежащего в том же положении, в котором его оставили, ещё когда отец был жив.       И в сердце что-то трещит, небольшой страх и жгучее желание закрыть всё поскорее. Так будет лучше, для неё как для дочери и для Камиллы как для жены.       И вот, она стоит перед ним, смотрит, долгим пытливым взглядом, словно хочет найти на дереве отпечатки, следы, которые оставляли когда-то раньше. Она открывает его, и замирает. Вещи, бейсбольная бита, старые плакаты и игрушки, все те, которые были куплены отцом на каждый день рождения Носеды.       А позади слышится скрип двери. Камилла замирает глядя на дочь, что держит в руках старую потёртую кепку. Руки её дрожат, а слезы медленно скапливаются в уголках глаз.       — мам, лучше тебе уйти, я собираюсь выкинуть всё это.       — зачем? — губы дрожат.       — так надо, будет легче, я знаю. — отворачивается, раскрывает чёрный мусорный мешок и начинает сгребать всё в него. Мать срывается с места, хватает дочь за руку и тянет на себя, не позволяет.       — стой! Не надо, Луз! — заглядывает в глаза дочери, ища в них хоть что-то знакомое, но там лишь холод, полярная тундра. Это больше не её добрая дочурка, которая любила мороженое и бейсбол.       — отпусти руку, я уезжаю мам, а это, — она указывает пальцем на вещи за своей спиной. — едет на помойку, где этому хламу и место.       Камилла удивленно распахивает глаза, шарахается от дочери и с ужасом опускает взгляд в пол. Её потрясло, с каким холодом в голосе, Луз проговорила о самом дорогом на свете, насколько сильно её избили, что выбили всю любовь и уважение. У женщины подкашиваются ноги, она рукой нащупывает сзади себя опору и усаживается на неё.       Она молчит, сидит на постели, на самом краю, глядит перед собой. А взгляд потерянный, незнающий что делать дальше, она трёт руки и делает глубокий вдох, сводя брови и снимая очки.       — а как же учёба… к-как же наши планы на лето… к-куда ты собираешься уехать? — женщина заикается, переводит взгляд на дочь, а та слишком резко для себя отворачивается, продолжая сгребать всё в мешок. Она не хотела видеть слёз матери, разговор с Идой показал, что родители и правда все зациклены на защите своего ребёнка. Даже сейчас, ей интересно куда собралась дочка.       Луз молчит, не поворачивается, а голос женщина становится все не увереннее с каждым новым предложением. Она задаёт вопрос один за другим, в какой-то степени разговаривая сама с собой, и Носеде кажется, что переборщила и у матери съехала крыша, но нет, всё возвращается на круги своя, когда женщина упоминает отца.       Девушку переклинило.       — не упоминай его, мам, он умер.       — а твоя девушка? почему вы перестали общаться, всё же было так хорошо, может она поможет тебе передумать и ты останешься со мной? — надежда, цепляется за неё, мертвой хваткой.       — она тоже умерла, — хмыкает, истерически смеется. — для меня, по крайней мере.       Носеда старшая анализирует, кусает губы, чувствует как потеют ладони, она не знает что делать. Ответ дочери обескуражил, выбил весь дух из лёгких и спутал мысли. А в это время, дочь уже собрала всё, связала веревочки и вышла из комнаты, послышался стук и глухой удар об пол. Выйдя в коридор, женщина успела лишь проследить за тем, как единственный ребенок, покидает родную мать, забирая с собой последнее напоминание о муже.       Ничего.       На самом деле она просто боится.       Боится что Луз больше не вернется, боится себя, что она своей опекой заставила дочь сбежать, разрезать воздух; вопль боли и обиды наполняет опустевший дом. Скатывается по стене, закрывая ладонями лицо, сжимая зубы и кусая губы. Солёные слезы наполняют глаза, щиплют и раздражающе скатываются по губам вниз, капая на пол.       И боль не отпускает её ещё очень долго, удушающие слезы въелись в кожу вокруг покрасневших глаз. Потому что за четыре дня дочь ни разу не появилась дома.       Просто исчезла, растворилась, оставив только глухое напоминание о себе, в качестве старых фотографий на стенах и в рамках.       Жизнь жестока — думает шатенка, смотря на то, как листва медленно бежит по дорожке, подгоняемая холодным ветром. Жестоки и люди. Идалин узнала, что испанка сбежала, она приходила к ним домой, говорила с Камиллой, успокаивала её, врала, что с её дочерью всё в порядке. Уговаривала Луз вернутся, одуматься, не поступать так с единственным родным человеком, который у неё остался. Но шатенка игнорировала женщину, продолжала целыми днями пропадать в клубах и спортивном зале, выключала телефон и появлялась в гостинице только вечером, сразу же ложась спать.       И так каждый день, на износ. Тратилась на сигареты, выпивку, а потом получала кулаками в морду, словно какой-то мазохист. В школе не появлялась и директор решил исключить девушку, уведомил законного представителя, Камилла забрала документы, оставила их в комнате дочери, а сама уехала.       Решила, что из-за неё, дочь не хочет появляться дома, сообщила Идалин, что возвращается на родину, в Испанию. Оставила учительнице ключи и вечером восьмого октября села на самолет. Луз узнала лишь на утро, когда включила разбитый телефон и увидела сообщение от матери.       Не этого желала девушка, но такой исход был предрешён.       И возможно, она виновата в том, что потеряла всех близких душе людей. Но так будет лучше, ей некого будет любить, она вновь не испытает боли, это лучший исход, который только мог быть.