Desmond ex Machina

      Ощущения возвращения во Флоренцию своего детства… словами было не передать. Эцио не был здесь уже много лет. Сперва сбежав из города с матерью и сестрой на виллу в Монтериджони, затем, после нападения Чезаре, в Венецию, а потом перебрался в Рим. Те немногочисленные разы, когда он был вынужден возвращаться, были настолько короткими, наполненными болью и горечью воспоминаний, что, в конце концов, это место перестало быть ему домом.       Он не знал Флоренцию своего времени — или того далёкого будущего. С годами изменилась политика, а вместе с ней город. А задолго до этого изменился он сам.       Было немного странно вновь оказаться по рекомендации отца на службе у Медичи. Эцио давно отказался от таких связей, вступая в союз с политиками и монархами только если иного выхода не было, как, например, с принцем Сулейманом. Однако всегда жёстко разграничивал личную симпатию и дела Османского братства. Не то что его отец, принявший покровительство Лоренцо Медичи — непонятный, а главное весьма опасный поступок для ассасина.       Эцио не интересовало положение братства до своего официального посвящения, но теперь, являясь, по сути, чужаком в собственном прошлом, он не мог не задуматься. Ассасины его времени достигли или по крайней мере пытались достичь некого нейтралитета. Ситуация в Стамбуле на тот момент была непростой, и он мог понять, почему Юсуф… был столь сильно заинтересован родом султана и стремился защитить его. Но это скорее было исключением, ведь ассасины не служат нациям. Они делают то, что должны — ни больше, но и не меньше.       Теперь, узнав некоторые подробности из жизни великого Наставника, Эцио бесспорно остаётся доволен тем, как тот, в свою очередь, руководил братством. Альтаир распустил его, вырвав свободу из рук Аль-Муалима, вынудившего их беспрекословно подчиняться одному лидеру и выполнять миссии без чёткого понимания для чего они. Сам того не подозревая, Эцио двигался по уже проложенному пути, отвергая заманчивые предложения Медичи, дожей Венеции, и в конце концов пап Ватикана, и не позволял своим братьям и сёстрам вмешиваться в политические конфликты. Альтаир, смеет думать Эцио, одобрил бы это.       Но всё это заставляет его задаваться вопросом, как отец тогда установил столь тесные связи с Лоренцо, сделав себя чуть ли не его вассалом. Даже являясь ассасином, в своей обычной повседневной жизни Джованни Аудиторе работает в банке, принадлежащем семье Медичи.       — Ты сам когда-то носил его, — негромко комментирует Дезмонд, когда они наблюдают за развевающимся на ветру флагом на другой стороне улочки. Они сидят на скамейке, окружённой уютным полумраком от кроны раскидистого дерева, усыпанного нежными розовыми цветами. — Я нашёл тот плащ под завалами в одной из комнат на вилле Аудиторе.       — Ты был там? — спрашивает Эцио, переводя на него взгляд.       — М-м-м. Какое-то время, — рассеяно соглашается Дезмонд. — Там были и другие вещи, но плащ оказался самым полезным. Я использовал его в качестве второго одеяла.       Эцио выгибает бровь.       — Что? Мы задержались в святилище на несколько дней, а ночью там ужасно холодно, — Дезмонд тихо хмыкает и пожимает плечами, снова скользит глазами по флагу. — Это многое для меня значило, думаю, как некая связь. Прошлое, к которому я наконец-то смог прикоснуться… У меня почти не было таких вещей. А ты носил его когда-то, да и… — он вновь пожимает плечами, кривится.       — Я использовал его недолго, — задумчиво качает головой ассасин. — Только неделю или две, пока был во Флоренции. Потом оставил в Монтериджони. Мне он не подходил.       — Да, — легко улыбается Дезмонд, и в его сияющих золотистых глазах играют озорные смешинки. — И всё же. Это навевает воспоминания.       Эцио скрещивает на груди руки, рассматривая герб.       — Медичи вернули контроль над Флоренцией в моё время. Я получил известие об отречении Содерини только по прибытии в Акко. Макиавелли был убит горем, он потратил столько лет, чтобы сохранить город настоящей республикой… Полагаю, тебе известно о нём.       — Да.       — Ты знаешь что случилось с Флоренцией после? — задаёт вопрос Эцио, бросив на него короткий взгляд.       — Ну-у-у, было несколько войн, — в голосе Дезмонда прорезается лёгкое сомнение. — Потом ещё несколько, а затем пара осад. Кажется, вроде это было в тысяча пятьсот тридцать третьем году, когда Флоренция стала Великим герцогством Священной Римской империи? После этого было ещё с десяток сражений… Некоторые из них вышли не очень удачными, — добавляет он и слегка хмурится.       — О, — Эцио моргает.       — В моё время Флоренция является частью Италии, — мягко говорит Дезмонд, но его тихого голоса почти не слышно из-за уличного шума. — Это государство, которое охватывает весь полуостров, также острова Сицилию и Сардинию, а столица располагается в Риме. Это… демократическая республика, — он вздыхает. — Парламент… то есть… правителей выбирает народ, а влияние папства уменьшилось до города-государства в Ватикане. И хотя Папа Римский по-прежнему является верховным религиозным лидером для более миллиарда христиан-католиков по всему миру, у него не так много политической власти и уж точно нет никакой военной.       Эцио чуть откидывается назад, опираясь локтями на спинку скамьи.       — Ну, — усмехается он. — Звучит неплохо.       — Мгм, — одобрительно мычит Дезмонд в ответ и разворачивается, ловя чужой взгляд. — Может, наконец войдём?       — Ещё не полдень, — в очередной раз напоминает ему Эцио, и Дезмонд с трудом подавляет желание закатить глаза. — Я мало что помню об отце, но знаю, что у него было… что у него мало времени, и скорее всего он сейчас занят.       — Наверное, — молодой мужчина устало потирает лицо, затем прищуривается и смотрит на небо. — По мне так сейчас полдень.       Эцио стонет.       — Колокола ещё не звонили.       — Ох, да, конечно, — тихо бормочет себе под нос молодой мужчина и немного запрокидывает голову, прикрывая глаза. — Колокола. Ха.       — Как вы следите за временем там, откуда ты родом? — Эцио заинтересованно наклоняет голову.       — Часы, — пожимает плечами Дезмонд. — У каждого есть маленькое устройство, механизм, для отсчёта времени. Они все работают по одному и тому же принципу, — он закусывает губу. — С учётом часовых поясов, конечно, но минуты — это минуты, а часы — это часы. Всего в сутках один день и одна ночь, двадцать четыре часа. А рабочий день длится с семи или восьми утра до шести вечера.       — Как… удобно, — задумчиво кивает тот.       Дезмонд ещё раз пожимает плечами и вытягивает ноги, разминая затёкшие от неудобной позы мышцы. Замолкает на мгновение, глядя на людей, прогуливающихся по залитой солнцем аллее. Некоторые из них идут в банк, другие просто проходят мимо.       — Мне жаль, — произносит он наконец.       — Мы уже обсуждали это, Дезмонд, не начинай снова, — выдыхает Эцио. — Я не изменю решения.       — Да, — соглашается тот. — Но твой брат думает, что мы трахаемся, так что… мне жаль, наверное.       — …Трахаемся? — ассасин медленно смакует слово, а затем бросает на мужчину настороженный взгляд. — Смею ли я вообще спрашивать?..       Дезмонд слегка улыбается.       — Спим вместе. Занимаемся сексом. Делим постель, — говорит он и приподнимает брови. — Ты ведь собираешься позволить своему отцу прийти именно к этому выводу? Или я ошибаюсь?       Эцио невпопад кивает, потом отводит глаза.       Это действительно облегчит им задачу. Как бы он ни хотел доверить отцу эту великую и невероятную тайну, теперь, находясь здесь, вновь оказавшись под знамёнами Медичи, он не мог рисковать. Джованни присягнул на верность Лоренцо и был чрезвычайно… предан ему. Когда-то Эцио и сам играл в эту же преданность, тем не менее не ощущая её по-настоящему, и лишь слепо продолжал наследие своего отца, до конца не понимая его сути…       Теперь он почти на полвека старше Джованни Аудиторе и осмелиться утверждать, что знает, как будет лучше. Эта верность может оказаться опасной… если отец решит, что сеньору будут жизненно необходимы предоставленные им сведения. Конечно же заговор Пацци или, без сомнений, угроза, которую представляет собой Родриго Борджиа. А истинная природа Дезмонда?..       Медичи благородные и по-своему справедливые правители Флоренции, но город при них — не республика. Лоренцо де Медичи был добрым правителем, но всё же правителем, управлявшим Флоренцией с помощью хитрости и интриг, удерживая у власти верных ему доверенных лиц.       Чтобы сделал подобный лидер или любой искусный политик, мельком взглянув на потенциал такого человека, как Дезмонд? Обладающего знаниями о будущем, о вещах, которые сейчас являются лишь фантазией… Он даже может предсказать ход последующих событий — и это ещё без учета тех сил и способностей, которыми он обладает.       Увидев однажды, какой вред смог нанести ум Леонардо под властью тирана, Эцио не думает, что может позволить себе рисковать вновь.       И, конечно же, нельзя не учитывать его собственные знания о будущем — три последующих десятилетия, и все они, вероятно, намного более подробны, чем те, которыми обладает Дезмонд, затрагивающие более мелкие и точные события. Эцио знает будущих врагов, союзников, битвы, победы, достижения — всё, чем он намерен воспользоваться сам. Позволить кому-либо ещё обладать таким преимуществом… значило бы подставить спину под удар.       — Возможно, так будет лучше, — твёрдо произносит Эцио, рассматривая проходящих мимо них людей. — В эту историю гораздо проще поверить, поэтому это станет отличным прикрытием для дальнейших расспросов. Мне нужно будет восстановить свои связи для… ты знаешь, и исчезать из дома под таким предлогом, станет…       — Легче, потому что это заставит твою семью не задумываться, чем ты, возможно, занимаешься в этот момент? — со смешком завершает его мысль Дезмонд.       — Именно так, — подтверждает тот. — Если они, конечно, не станут искать в этом какие-то юношеские обиды или не сочтут нашу связь наказуемой.       — Хм-м, — Дезмонд ненадолго замолкает, что-то обдумывая, затем протестует: — Сомневаюсь, что они так поступят.       — Даже если бы такие отношения были преступлением или грехом, они всё равно затрагивают немногих или вообще не касаются никого, разве что в приятном смысле, — глухо произносит Эцио, опускает глаза. — Я совершал тысячи гораздо более худших вещей, и никто не осуждал меня за них. А любой закон, который считает убийство справедливым и праведным, а любовь — преступлением и грехом… это закон, которым я, согласно Кредо, просто пренебрегу.       Молодой мужчина долго всматривается в него, его взгляд пронзителен, а на дне золотых глаз неуловимо мелькают, то исчезают противоречивые эмоции.       — Что? — уточняет Эцио.       Дезмонд чуть усмехается и качает головой. Негромко прочищает горло.       — Я просто… Это было давно, — признаётся он. — Я скучал по тебе, и по тому, как ты говоришь… ну, это всё.       Эцио вскидывает брови, а затем смотрит вверх: вдалеке постепенно нарастал гул церковных колоколов. Старое и такое знакомое звучание Кампанилы Джотто, собора Санта-Мария-дель-Фьоре.       — Полдень, — говорит он и встаёт.       — Да, — Дезмонд поднимается следом. — Я полагаю, что вести этот разговор… будешь ты? — он чуть колеблется. — Твой отец обязательно попытается выяснить, кто я и откуда. Если он спросит, что мне ответить?       Эцио задумчиво кусает губы.       — Ты — человек, которого, вероятно, где-то обвиняют в содомии, и за это тебя ждёт суд, — проговаривает он вслух заготовленную ими легенду. — Но ты ничего не говоришь — только возражаешь.       — Хорошо, — с лёгкой усталостью повторяет за ним Дезмонд. — Я только возражаю.

***

      В банке Медичи Джованни Аудиторе пользуется высоким авторитетом. И хотя он не совсем руководит банком, но занимает должность управляющего, который просматривает книги учёта, проверяет, нет ли нечестной игры, и проводит расследования касательно остальных служащих. Из записей, сохранившихся до его времени, Эцио знает, что отец был причастен к раскрытию какой-то крупной коррупции в банке, и, вероятно, стал одной из причин, позволивших тому удержаться на плаву, несмотря на состояние казны.       Клаудия могла многое рассказать об этом позже, когда они разбирались со старыми делами своей семьи и наткнулись на некие финансовые отчёты и записи. Ещё при жизни их отца Медичи, хотя и были очень влиятельны и ловки в обращении с деньгами, оказались не столь состоятельны, какими стремились казаться. Их банки работали почти в убыток, и Лоренцо приходилось прибегать к различным махинациям, чтобы получить больше прибыли — не всегда успешно. Другими словами, щедрое меценатство Медичи лишь создавало видимость их богатства, и скрывало то, как быстро они истощали собственные сбережения.       И Эцио не может не интересовать, насколько большую роль его отец сыграл в сокрытии истинного состояния флорентийской экономики.       Кабинет Джованни находится в главном здании банка, и у отца множество дел — об этом можно сказать по одному только состоянию его стола. Эцио проходит в помещение, с любопытством оглядываясь по сторонам, рассматривая горы монет и драгоценных камней, а также важные документы. На самом верхнем изображён великолепный герб Медичи, являющийся безусловно подлинником.       — Здравствуй, сынок, — произносит Джованни, едва поднимая глаза от тяжёлого фолианта, в котором что-то пишет. — Пожалуйста, заходи.       — Отец, — кивает в ответ Эцио, придерживая дверь, чтобы Дезмонд мог проскользнуть внутрь, прежде чем войти самому и закрыть её. — Я хочу представить тебе Дезмонда — друга, о котором я упоминал за завтраком.       — Да-да, конечно, — мужчина неспешно отодвигает в сторону книгу и чистит перо. — Прошу прощения, утро оказалось более суматошным, чем я предполагал, я едва смог передохнуть…       Эцио чуть моргает, запоздало подсчитывая сумму расположенных на столе драгоценностей и других важных вещей, выставленных на обозрение. По меньшей мере три искусно составленных контракта, несколько запечатанных и вскрытых писем, деньги и самоцветы — а среди всего этого ещё и ценное на вид украшение.       Это… соблазнительно.       Он усилием воли давит в себе желание взглянуть на Дезмонда, зная, что отец сейчас пристально наблюдает за ним. Однако, краем глаза Эцио всё же цепляет его силуэт — и, к облегчению, глаза мужчины прикованы отнюдь не к столу. Вместо этого тот рассматривает картину, висящую за спиной отца: портрет их семьи, написанный до рождения Клаудии, когда сам Эцио был ещё младенцем. А Федерико, вероятно, отказался долго позировать для портрета, учитывая, насколько ужасно его сходство.       Дезмонд старается держаться естественно, но его восхищение, плещущееся на дне золотых глаз, совершенно очевидно, даже со стороны.       — Что ж, — говорит Джованни, заинтересованно наблюдая за ними, и Дезмонд вместе с Эцио быстро поворачиваются к мужчине. — Ты закончил со своими делами, Эцио?       — Я забрал купчую, — отвечает тот с небольшой заминкой. По сути, это было единственным поручением, которым он занялся сам. Федерико оказался достаточно милостив, чтобы взять на себя остальные, хотя Эцио, вероятно, ещё пожалеет об этом. Развязав небольшой мешочек на поясе, он быстро достаёт из него бумагу и передаёт её. — Вот, отец.       Джованни принимает письмо и просматривает его, одобрительно кивает.       — Очень хорошо, — произносит он, откладывая его в сторону, а затем смотрит на спутника сына. — Дезмонд. Эцио сообщил мне, что тебе нужно место, где ты смог бы ненадолго остановиться?       — Да, синьор, — негромко отвечает тот и слегка склоняет голову.       — У нас же есть свободные спальни в палаццо, отец? — уточняет Эцио следом, стараясь придать голосу более естественные для его молодого возраста нотки.       — Это так, — уклончиво соглашается Джованни, откидываясь на спинку кресла и из-под ресниц осматривая одежду Дезмонда, которая, как надеется Эцио, весьма невзрачна и отец не заподозрит в ней его вещи. Оставалось лишь уповать на то, что, в первую очередь, внимание привлечёт именно их размер — достаточно маленький для такого высокого мужчины, как Дезмонд.       — Расскажи мне о себе, — просит отец. — Почему тебе потребовалась помощь?       Дезмонд сглатывает, его плечи напрягаются, а затем… он колеблется, оборачиваясь на Эцио в поисках совета. Сколько в этом притворства, а сколько искренней неуверенности, сказать трудно, но обворожительная растерянность на лице мужчины кажется тому очень правдоподобной.       — Отец, это… личный вопрос, — тихо произносит ассасин, делая шаг вперёд. — И не тот, который можно было бы поднимать в приличном обществе.       — Вот как, — вскидывает брови Джованни. — А может ли этот… личный вопрос навлечь на нашу семью неприятности? — резко спрашивает он. — Как, к примеру, твои ссоры с Вьери или свидания с Кристиной.       Вьери…       Дева Мария, Эцио совершенно забыл, что сейчас, в этом отрезке времени, Вьери де Пацци по-прежнему жив и является для него кем-то вроде соперника юношества.       И Кристина…       — Нет, не может, — твёрдо возражает Эцио. Боже правый, он уже и не помнит, каково это — иметь такие проблемы. — Никто во Флоренции не слышал о Дезмонде, поэтому и о его личном вопросе… никому не известно.       — Неужели? — уточняет у него Джованни, переводя взгляд с одного на другого. — И тем не менее тебе известно о нём, сын мой. Почему? — он задерживается глазами на Дезмонде. — Потому что я впервые слышу о твоём друге. Ты никогда не упоминал о нём раньше.       Дезмонд склоняет голову, и Эцио медлит, тщательно подбирая слова.       — Я, — он начинает говорить, но затем, замечая вопросительно изогнутую бровь отца, решает всё-таки промолчать, прямо встречаясь взглядом с Джованни. Любые сказанные Эцио слова могли выдать его, пошатнуть хорошо выстроенную ложь. Молчание больше сыграет ему на руку.       Пусть он лучше покажется непутёвым сыном, впутавшимся в какую-то историю за спиной своей семьи и хранящим эту историю в тайне до тех пор, пока она не всплывёт наружу. Независимо от того, сообщил ли Федерико отцу о предполагаемых отношениях между Эцио и Дезмондом или нет, — мысль об этом уже не вызовет удивления, а значит сможет послужить опорой для их рассказа.       И в завершение — неловкое, смущенное молчание, юношеская решимость и храбрость перед лицом возможного недовольства семьи. А всё остальное пусть Джованни возьмёт на себя.       Мужчина хмыкает, окидывая их оценивающим взором.       — Понятно, — коротко отрезает он и прищуривается.       — Отец, — неловко протягивает Эцио. Он почти не помнит, как делал это раньше, но сердце в груди болезненно тянет от желания получить одобрение этого человека… Однако оно не затмевает разум. — Пожалуйста. Ему некуда идти, и если он не сможет остаться у нас, тогда я…       — Кхм, — начавшуюся было речь прерывает резкое покашливание Джованни, достаточно громкое, чтобы заглушить слова Эцио. Какое-то время мужчина смотрит на них нечитаемым взглядом, с каждой новой минутой становящимся всё более напряжённым и неловким, прежде чем, наконец, произносит:       — Твой друг приглашён на ужин. Остальное обсудим после.       Медленно выдохнув, Эцио кивает, искренне желая возразить отцу, но, скорее всего, это не принесет никаких результатов. По крайней мере ему понятна позиция Джованни.       — Спасибо, отец, — говорит он.       — Благодарю вас, синьор, — тихо вторит ему Дезмонд, неуверенно встречаясь с мужчиной глазами.       — Буду рад познакомится с тобой ближе за ужином, — многозначительно добавляет Джованни. — А сейчас, боюсь, у меня много работы. И, Эцио… — он тонко улыбается сыну. — У тебя, вероятно, тоже ещё остались дела в городе, не так ли?       — Да, — соглашается Эцио, не стремясь вдаваться в подробности их с Федерико сделки. — Конечно, отец. Нам пора, не будем больше тебя беспокоить.       — Встретимся за ужином, — отпускает их тот, всё ещё внимательно рассматривая златоглазого молодого мужчину. Эцио кивает и поворачивается, уходя. Дезмонд следует его примеру, так и не поднимая глаз на заваленный богатствами стол — только ниже склоняет голову и проскальзывает за дверь, растворяясь в темноте коридора.       Эцио ждёт, пока они выйдут из банка, спрячутся под кроной уже знакомого им раскидистого дерева, и лишь после этого кладёт на плечо Дезмонда руку.       — Молодец, — выдыхает он с облегчением. — Всё прошло куда лучше, чем я рассчитывал.       — Что? О чём ты? — чуть удивлённо переспрашивает Дезмонд, моргая. — У нас с тобой, очевидно, разные представления о том, что считать плохим, и мне бы очень не хотелось знать, на что походит твоё «плохо».       Эцио удивлённо склоняет голову, приподнимая брови.       — Ты не повёлся на уловку отца, ни разу, — с расстановкой замечает он. — Это говорит ему гораздо больше, чем могли бы сказать мы.       — Его… что? — уточняет тот, выглядя ещё более растерянно, чем прежде.       — Его стол, Дезмонд, — со смешком подсказывает Эцио. — Ты ни разу даже не взглянул на него.       — А мне… стоило? — говорит Дезмонд, окончательно потеряв нить рассуждения. — Там лежало что-то, на что мне нужно было посмотреть?       Ассасин качает головой, и уголки его губ слегка дёргаются, когда он давит улыбку.       — И да, и нет. Отец разложил там целое состояние, чтобы увлечь тебя, ты не заметил? Деньги, драгоценности, документы? Необычайно соблазнительное зрелище.       — Э-э, — красноречиво мычит в ответ Дезмонд и слегка потирает тонкую линию шрама в уголке губ. — Наверное я просто отвык воспринимать окружающие меня вещи, ну… как настоящие. Это трудно объяснить, но я… Все эти драгоценности просто… не вызвали во мне интереса.       — Деньги больше не представляют ценности? В том будущем, откуда ты? — удивлённо спрашивает Эцио.       — Не то чтобы не представляют, просто они… иные, — поправляет его Дезмонд и прочищает горло. — Да и всё это… — он обводит рукой улицу, дома и людей. — Кажется мне лишь наполовину реальным. Будто сон наяву.       Эцио качает головой. Поразительно и совершенно невероятно. Но таковы люди, отмеченные божественной волей — по сравнению с ними материальные ценности действительно кажутся чем-то до ужаса незначительным.       — В любом случае, это только сыграло нам на руку, — наконец решительно говорит Эцио, на время отбрасывая ненужные мысли в сторону. — Всё могло закончится куда хуже. А теперь пошли, нужно успеть подготовиться к ужину, а потом…       А потом Эцио нужно спланировать убийство.