Desmond ex Machina

      Десятилетия Эцио оценивал свою и жизни членов своей семьи потерями, которые у них были. Их семью предали, уничтожив всё, чем они дорожили. И хотя со временем их лица стёрлись из его памяти, груз вины тяготил сердце. Коченеющие тела отца и братьев, брошенные на площади, даже отнятое у них право на достойное погребение. Воспоминания, которые ещё долго будут преследовать его в кошмарах. Эцио похоронил их в холмах, и никто никогда не приносил цветов на их безымянные могилы, — ему кажется, что в тех местах он оставил часть себя.       Видеть родных сейчас такими живыми и воодушевлёнными, беззлобно подтрунивающими и дразнящими гостя… Это приводит Эцио в замешательство, на мгновение лишая дара речи. Даже спустя годы после трагедии ни у него, ни у Клаудии так и не получилось вернуться к былым отношениям. Они служили друг другу напоминанием и никогда не могли провести вместе вечер, не ощутив в груди безнадёжной щемящей тоски по родным. Братьям, отцу, а потом и маме. Между ними всегда висело напряжение, застарелая горечь и гнев — это делало их любовь друг к другу ещё более сильной, порой даже одержимой.       Увидеть сестру без тени в глазах, почувствовать на себе нежные ласковые руки мамы, бодрой, здоровой и живой, без седины в некогда чёрных и густых волосах, с уверенными искрящимися жизнью глазами — это выше его сил. Снова услышать строгий голос отца, и не важно, что его подозрения всё усложняют; столкнуться с насмешками Федерико и стеснительной улыбкой Петруччо…       К горлу подкатывает ком.       Эцио почти рад, что их внимание сосредоточено на Дезмонде, а не на нём. Будь оно иначе, он сомневается, что сумел бы скрыть в своём голосе дрожь, — он бы подвёл его.              — …Мои родители и семья, ещё друзья, наверное, — Дезмонд слабо пожимает плечами и подносит ложку ко рту, пробуя суп. — Они научили меня основам, как читать, писать, считать, и всё в таком духе.       — Значит, ты умеешь читать и писать… но у тебя нет лицензии? Ты был подмастерьем? — с интересом спрашивает мама.       Эцио знает, что ему нужно вмешаться, пока Дезмонду не пришлось выдумывать новые детали, которые неизбежно только добавят им головной боли. По хорошему, они должны были сесть и продумать для Дезмонда его историю, которая смогла бы выдержать проверку, но какая-то часть Эцио не посмела, не решилась на это. Он никогда не был главой разведки своего Братства и, кроме их вынужденной маскировки, обман был несвойственен для него. И он не хотел лгать своей семье.       Дезмонд вытирает губы салфеткой и, прежде чем Эцио успевает придумать правдоподобную ложь, отвечает:       — Нет, я начал работать, как только смог — брался за всё, — он слабо улыбается Марии в ответ, и его улыбка кажется искренней. — Разносил посылки, помогал на стройках, убирал улицы, да и много ещё чего. Находил любую работу, за которую мне платили. Этого было немного, но на жизнь мне хватало.       Клаудия резко вздыхает.       — Ты знаешь буквы и цифры, но тебе приходилось зарабатывать на жизнь чернорабочим? — она растерянно хмурится. — Почему бы не стать писцом или не поискать какую-нибудь другую работу, вести книги или…       — Клаудия, далеко не везде примут незнакомого молодого человека, за которого некому поручиться, — строго замечает отец. — Прежде всего, ты должна знать, к кому можно за этим обратиться, а затем понадобятся какие-то документы, по крайней мере свидетельство о твоих способностях и достоинствах, которое достаточно сложно достать в подобной ситуации. Тебе не следует раздавать советы другим столь легкомысленно.       — Ох, мне жаль, просто это всё звучало печально, — Клаудия смущённо прикрывает ладонью рот, кидая на Дезмонда взгляд широко распахнутых чуть увлажнившихся глаз с еле заметной хитринкой, и Эцио с подозрением прищуривается.       — Ничего страшного, это только кажется сложным. Да и отступать мне некуда, — Дезмонд легко пожимает плечами и переглядывается с Эцио.       Тот с некоторым интересом обдумывает его рассказ. Такое объяснение выглядит обоснованным, и не слишком отличается от некоторых историй, которые он слышал от новобранцев в своё время. Его Братство принимало немало беженцев и беглецов, подавленных и отвергнутых, вынужденных покидать свои дома и справляться с выпавшими на их долю трудностями. Подобных случаев было много, и, возможно, Дезмонд придумал эту историю, основываясь на одном из них.       — Что ж, — Эцио задумчиво откидывается на спинку стула. — Теперь вы понимаете, почему ему нужно где-нибудь остановиться, хотя бы на время, — кивает он. — Я надеялся, что поскольку в Палаццо есть место… мы могли бы помочь ему. Для нас это ведь не трудно?       Мать и отец переглядываются, а Федерико молча отпивает из бокала вино.       — Ну… — осторожно начинает Мария.       — Конечно же мы поможем ему, правда? — Клаудия чуть наклоняется и поводит плечом, одаривая Дезмонда таким взглядом, что Эцио быстро подносит к губам полупустой бокал, скрывая свою реакцию. — Мы же не можем оставить его на улице! К тому же он друг Эцио! Я имею ввиду… Мы же не сможем просто бросить его?       — И правда, — с лёгким вздохом соглашается отец, обмениваясь с мамой ещё одним взглядом, на этот раз более смиренным, хотя в глазах обоих нет-нет да мелькают весёлые смешинки.       — С нашей стороны было бы бессердечно оставить дорогого друга в беде, — Клаудия украдкой ухмыляется, пряча улыбку в своём бокале, и из-под ресниц смотрит на Дезмонда.              Федерико откровенно фыркает, наблюдая за ней, а Эцио, подавив вздох, пытается смириться с тем, что его теперь уже гораздо более молодая сестра может столь искренне увлечься человеком, за которым он сам следовал всю жизнь. Он делает большой глоток, после отставляя вино, и решительно добавляет:       — Пожалуйста, отец, мама, — просит он. Эцио слабо помнит, как раньше выпрашивал у родителей одолжение, которое тем решительно не нравилось. — Он может остаться у меня в комнате — это не будет проблемой.       Дезмонд издает сдавленный звук, и Федерико давится смехом.       — Да это вообще не проблема, — весело бормочет старший брат Эцио и пинает его под столом. Тот бросает на него острый взгляд, а затем легонько пихает в ответ. Разумеется, это только заставляет Федерико ухмыльнуться ещё шире.       Их мать вздыхает.       — Нет, нет, в этом нет необходимости. У нас есть гостевые комнаты для такого случая, — Мария несколько обеспокоенно поглядывает на сыновей. — Думаю, пара дней не сильно стеснят нас, — Джованни?       — Хм-м, — отец чуть наклоняет голову, одаривая мужчину напротив задумчивым взором. — Какова твоя цель, Дезмонд? — спрашивает он, беря в руки кувшин с вином, чтобы наполнить их бокалы, и вскидывает бровь.       — Сеньор? — настороженно уточняет тот, а Эцио быстро кидает на отца взгляд.       — Что ты собираешься делать во Флоренции? — кратко добавляет мужчина с совершенно непроницаемым выражением лица. — Возможно, тебя интересует поиск работы?       — Я… наверное, да, сеньор? Мне бы хотелось иметь опору, — Дезмонд произносит это чуть растерянно и, покосившись на Эцио, взглядом просит у него помощи. — Любую, которую смогу найти. Я просто не знаю, не уверен пока, как…       — Я уверен, у тебя получится, я помогу, — заверяет его Эцио. Несмотря ни на какие очевидные сомнения и подозрения его родителей, ни на ужасные мысли, роившиеся в головах Клаудии и Федерико… — Всё будет хорошо.       — Ну, он обречён, — Федерико поворачивается к Клаудии и весело подмигивает ей. — Надежда на Эцио может привести только к катастрофе.       — К сожалению, трагедии не избежать, — философски выдыхает та.       Сидящий между ними Петруччо молча откусывает кусок хлеба и улыбается.       Дезмонд нервно косится на этих троих, а затем хмыкает.       — Думаю, я всё же рискну, — он качает головой, заставляя Федерико только поражённо вскинуть брови и широко улыбнуться, а Эцио задумчиво кивнуть.       — Что ж, полагаю, вопрос решен, — подытоживает отец, заканчивая трапезу, и вздыхает, как человек, уже смирившийся с тем, что за этим последует. — Аннетта, приготовь комнату для гостей. Уверен, Федерико, тебе не составит труда проводить туда Дезмонда.       — Вовсе нет, отец, — Федерико довольно пожимает плечами. — С удовольствием.       — А я помогу, кто-то же должен показать ему палаццо, — Клаудия обаятельно улыбается побледневшему Дезмонду. — У нас очень хорошая библиотека, уверена, тебе понравится. Я с радостью покажу её тебе, с первого раза запомнить, где что находится, довольно сложно.       — А-а, спасибо, — Дезмонд гулко сглатывает. — Думаю, это действительно будет… интересно, — заканчивает он тихо.       Эцио хмурится, поворачиваясь к отцу, пока Джованни раздаёт указания:       — Хорошо. А пока, Эцио, пожалуйста, зайди ко мне в кабинет после ужина, — произносит мужчина тоном, не терпящим возражений. — Нам нужно кое-что обсудить.       — Да, отец, — Эцио замолкает.       Несмотря на всю боль и тоску от их потери… он уже не помнил, какой, на самом деле, трудной могла быть его семья в худшие времена, — и не понимал раньше, какого это — быть сыном ассасина. Однако этому было простое объяснение — он, очевидно, совсем не скучал по этому аспекту своей юности.

***

      Прежде чем Эцио успевает вставить хоть слово, Федерико и Клаудия забирают Дезмонда, скрываясь в глубине дома, шумно переговариваясь между собой, чтобы отвлечь того от неминуемой расправы, которую они для него подготовили. Эцио нерешительно и встревоженно следует за ними, небезосновательно опасаясь неудобных вопросов, но и с ними, как показал ужин, Дезмонд вполне справляется: не прочь использовать ложь, чтобы сохранить то зарождающееся доверие, которое они смогли получить, и у него даже неплохо получается. Если бы Эцио не смог положиться на этого человека, оставляя того в окружении братьев и сестры… им действительно пришлось бы очень и очень трудно.       Поэтому, предоставив их судьбе, Эцио направляется в кабинет отца, по пути заметив маленькую чёрную макушку. И, о Дева Мария, Эцио и забыл, каким же тогда Петруччо был маленьким…       — Ты был какой-то притихший за ужином, младший брат, — Эцио останавливается рядом с ним. — Что-то случилось?       — Всё хорошо, — моргнув, Петруччо пожимает плечами, глядя на него снизу вверх. — У тебя хороший друг.       — Да… хороший, — Эцио с улыбкой проводит рукой по волосам мальчика. Те на ощупь тонкие, чуть кудрявые, как у младенца или старика. Он всегда был слабым и болезненным ребёнком, хотя по прошествии стольких лет Эцио слабо помнил, в чём это выражалось: те же волосы, бледность…       Если бы он выжил, остался бы младший брат таким же болезненным, как в детстве, или со временем окреп бы?       Эцио вздыхает и опускает руку. Улыбается Петруччо краешком губ, а затем прикрывает глаза, чтобы скрыть печаль.       — Ну что ж, мне пора, — он вздыхает. — Отец ждёт.       — Удачи, брат, — машет Петруччо, и Эцио продолжает путь.       Дверь в кабинет приглашающе приоткрыта.       — Проходи, Эцио, и закрой дверь, — не поднимая головы от рукописи, говорит отец. И Эцио, чуть приподняв подбородок, делает то, что ему велят. Затем подходит к столу, замирает, выпрямляясь во весь рост. С трудом подавляет в себе желание сцепить за спиной руки. Не то, чтобы это было распространено среди ассасинов, он и сам никогда не делал этого в присутствии кого-то из своих наставников, — их общение вообще всегда было более неформальным, чем того требовал устав… но что-то в глазах ассасина настораживало Эцио.       — Отец, — он произносит это куда тише, не особо желая принимать участие в зарождающемся конфликте, хотя прекрасно понимает его причину.       — Твой друг весьма молчалив, — комментирует Джованни, поднимая взгляд от разложенных перед ним бумаг. — Привык больше слушать и слышать других, чем говорить сам. Похвальная черта, присущая немногим молодым людям.       — Да, это… очень на него похоже, — Эцио с трудом проглатывает сарказм. — Я уверен, что он не хотел никого оскорбить, просто не привык к таким… встречам.       — М-м, — мужчина склоняет голову, окидывая сына нечитаемым взглядом. — И, тем не менее, он ловит каждое слово, сказанное тобой.       — Наверное, да, — соглашается тот, хотя кто знает. Любовь Дезмонда к нему, на самом деле, искренняя и светлая, но понять её истинную природу сложно. Сама основа их отношений настолько странна, что не попадает ни под одно существующее определение. Они — пророк и мессия, только, возможно, уже нет. Дезмонд позволил ему изменить будущее, но… что это будет значить для них и их пророчества?..       У Эцио ещё не было времени поговорить об этом с Дезмондом. Впрочем, честно говоря, он даже не знает, с чего начать. Были и более насущные, неотложные дела. Например, убедиться, что Дезмонд сможет найти своё место в этом времени, в этом мире, и что ничто не сможет пошатнуть его положения.       — А ты присматриваешь за ним, — Джованни утверждает, а не спрашивает.       — Да, я обещал, — тихо соглашается Эцио. — Мне… жаль, что я втянул в это семью, нужно было действовать более аккуратно, но всё произошло слишком внезапно и я… растерялся. Ему нужна была помощь сейчас, я не мог просто… закрыть на это глаза.       — Иногда так случается. Жизнь не всегда будет такой, как нам бы хотелось, — Джованни со вздохом откладывает бумаги. — Скажи, ваши с ним отношения… Когда они начались?       Эцио колеблется, обдумывая ответ. Упоминал ли Дезмонд какие-то даты? Он не помнит, чтобы это всплывало за ужином. Оставалась надежда, что в разговорах Дезмонда с его семьёй не всплывут какие-то незнакомые ему подробности.        — Сколько тебе было?       Эцио медленно выдыхает и поднимает голову.       — …Отец?       Мужчина смотрит на него пару секунд, затем откидывается назад.       — Сколько тебе было лет, Эцио? — серьёзно повторяет он. — Это ведь простой вопрос, не так ли?       …Ох. Ладно. Дезмонд, по крайней мере, внешне, выглядит старше него. Собственному телу Эцио сейчас около восемнадцати, а значит Дезмонду… сложно сказать, но, скорее всего, ему уже далеко за двадцать, хотя ещё нет тридцати. В любом случае, даже если отбросить пару лет, Эцио тогда был ещё скорее ребёнком, чем мужчиной, а Дезмонд всё ещё был бы взрослым. Неудивительно, что это тревожит родителей.       Эцио перебирает варианты, которые могли бы успокоить отца, но при этом сохранить для родителей видимость серьёзных отношений и не дать им усомниться в них… Они знали друг друга всю жизнь, или даже больше — и встретились вчера, когда их время подошло к концу.       Эцио опускает глаза и решается рискнуть:       — Это было полгода назад, — шепчет он и откашливается, прочищая горло. — Мы встретились полгода назад.       Мужчина напротив плохо скрывает своё облегчение.       — Почему не познакомил его с семьёй? — спрашивает он, возвращаясь к работе.       Эцио снова медлит. Дева Мария, как же он ненавидит лгать своей семье. Это одна из наихудших его черт — и единственные разы, когда он мог что-то сохранить от Клаудии в секрете были только тогда, когда они находились на расстоянии нескольких государств друг от друга, и она не могла спросить его прямо. Лицом к лицу он каждый раз терпел неудачу.       — На тот момент, это было бы… трудно, — наконец говорит Эцио, и в его словах есть доля правды; ни его, ни Дезмонда, здесь тогда ещё не было. — Даже невозможно. Я… Я не мог.       — М-м, — Джованни прищуривается, когда становится понятно, что Эцио не собирается продолжать, и окидывает его проницательным взглядом. Он, очевидно, недоволен ситуацией, но и не так разгневан, чтобы тотчас вышвырнуть Дезмонда из палаццо или сделать чего похуже. — Понятно, — наконец произносит ассасин, похоже даже не особо вдумываясь в ответ.       — Прости, отец, — Эцио опускает голову, чтобы скрыть лицо.       Мужчина вздыхает и встаёт.       — Ты уже слишком взрослый, чтобы поступать необдуманно. И ещё слишком молод, чтобы решать всё в одиночку, — он подаётся вперед. — Ты ведь понимаешь, во что ввязываешься, Эцио?       — Да, — тот медленно кивает. — Я понимаю, отец, клянусь. Всем сердцем понимаю, — и пускай у него никогда не было собственных детей… как друг Леонардо, он знает, какую тревогу испытывает сейчас отец. В конце концов, это всё ещё грех, в некоторых случаях по-прежнему караемый смертью. — И мне очень жаль, но своего решения я не изменю.       — И снова ты прыгаешь не глядя, не думая, — Джованни задвигает стул обратно под стол и поднимает глаза на сына. — Должен ли я стащить тебя с твоего высокого уступа и попытаться образумить? — заканчивает он.       Эцио молчит, не зная, отвечать ему или нет — голос отца звучит так тихо, словно он говорит сам с собой, а не с Эцио. В конце концов, мужчина снова вздыхает и удручённо качает головой.       — Знаешь, сынок, когда мы с твоей мамой встретились, я был гораздо моложе, чем ты, — Джованни тихо усмехается накатившим воспоминаниям. — А она была на четыре года старше меня.       Эцио вскидывает голову, не особенно понимая, что отец пытается донести до него.       — О? — он, конечно, знал об этом, видел записи в семейном архиве, но… рассказывали ли им родители, Эцио не помнит. — Я… не знал.              Джованни улыбается и обходит стол.       — Эти твои недавние встречи с синьориной Веспуччи и другими девушками — попытки скрыть от семьи истину, сынок? — тихо спрашивает он, останавливаясь перед ним и беря его за плечи.       Эцио стискивает зубы. Дева Мария, нет, конечно нет, но в нынешней ситуации…       — …Наверное, — от его ответа зависит слишком многое.       Отец опускает плечи, будто разом постарев на несколько лет.       — Тебе не нужно бояться осуждения семьи, сынок, — мягко упрекает он его и притягивает к себе. — Если мы не сторонились твоего брата, то почему мы должны осуждать тебя за выбор, который сделало твоё сердце? Наши натуры разнообразны и уникальны, и пока мы не причиняем вреда невинным, нас нельзя считать злом. А законы и правила людей, как мы знаем… имеют свои недостатки.       Эцио медленно кивает, отстранённо размышляя — это всё звучит как прелюдия Кредо. Собирается ли отец рассказать ему о Братстве, дать какие-то наставления, которые он в своё время упустил из виду? Уже намного позже Эцио понял, что Федерико научил его двигаться как ассасин задолго до того, как он овладел клинком. Были ли другие уроки, неочевидные для Эцио, которые подтолкнули его окончательно понять? Что…       Ничто не истинно и всё дозволено.       В течение многих лет его мучали вопросы, когда дядя Марио на каждом шагу сомневался в мудрости своего брата: почему, почему отец не обучил его? Но, возможно, он просто делал это по-своему, медленно и осторожно. С терпением и любовью — иногда используя хитрость, вместо того, чтобы спешить.       Отец смотрит на него странным понимающим взглядом, и глаза Эцио щиплет от слёз, к горлу снова подступает ком.       — Ох, сынок, — мужчина порывисто притягивает его к себе. — Ты так напряжён… Я не хотел тебя пугать, Эцио, — вздыхает он. — Я просто переживаю за тебя, всё в порядке. Твой возлюбленный может остаться здесь, мы позаботимся о его комфорте и безопасности. И, возможно, когда мы узнаем его получше, он сможет остаться у нас не только гостем.       — Да, отец, — сдавленно шепчет Эцио, он мечется между выдумкой, которая, похоже, становится чем-то реальным, и своими сожалениями и сомнениями, которым теперь нет места в его жизни. — Спасибо. Мне… правда жаль.       — Всё хорошо, — Джованни легонько похлопывает его по плечу. — А сейчас тебе лучше пойти и спасти его, пока твой брат и сестра не растерзали его на куски. И скажи Федерико, чтобы он заглянул ко мне, у меня есть для него работа.       — Конечно, — Эцио соглашается, прочищая горло и рассеянно думая об этой работе. Федерико, весьма вероятно, шпионит для отца, но участвует ли он в делах Братства? — Спасибо ещё раз, отец.       — Ступай, — коротко велит Джованни, вытирая глаза рукой, и Эцио уходит.

***

      К тому времени, когда Эцио находит Дезмонда, взгляд у последнего совершенно дикий. Он стоит, прижатый спиной к дальней стене библиотеки, куда его загнали Федерико и Клаудия, с горящими глазами выпытывающая у него, читал ли он ту или иную книгу, знает ли стихи и пробовал ли он писать их. А Федерико, кажется, просто нависает над ним, наслаждаясь его неловкостью.       — Вы, стервятники, разве для одного дня не достаточно допросов? Оставьте его в покое, — рявкает Эцио, когда Дезмонд при виде его с облегчением сползает вниз. — Федерико, отец попросил тебя и Клаудию зайти к нему, думаю, вам есть чем заняться.       — Но это не честно, — Клаудия обиженно надувает губы. — Дезмонд только собирался рассказать нам стихотворение, которое знает.       — Это правда, — с усмешкой разводит руками брат. — Мне тоже очень хотелось бы его услышать.       Стихи? Почему из всех возможных вариантов, именно поэзия? Хотя, это же Клаудия, гораздо более молодая Клаудия, не несущая на своих плечах груз ответственности за чужие жизни, доклады шпионов и бухгалтерию, а также финансовые отчёты, в которых следовало разобраться. Эцио благополучно забыл об этом, но в юности Клаудия страстно любила писать письма — чаще всего именно он разносил их для неё — и, видимо, с такой же страстью ждала ответных стихов о любви, как и любая другая девушка во Флоренции.       Эцио качает головой.       — Не обращай на них внимания, Дезмонд, они не имеют права что-то требовать от тебя, даже стихов, — отрезает он и протягивает ему руку. — Они уже показали тебе комнату для гостей?       — Только мельком, — Дезмонд с благодарностью ухватывается за неё, вставая.       — Там ещё убиралась Аннетта, ну, Эцио! Я действительно хочу послушать, — снова просит Клаудия прежде, чем Эцио успевает вырвать Дезмонда из её загребущих лап. — Это же всего лишь одно стихотворение, ну пожалуйста…       Дезмонд слегка склоняет голову, бросая чуть смущённый взгляд в его сторону, и Эцио медлит. Тот выглядит почти виноватым, и несмотря на то, что Эцио поклялся защищать его, чувство вины — странная реакция на такую просьбу. Почему кто-то чувствует себя виноватым, когда его просят рассказать стихи?       — Оно не длинное, — Дезмонд какое-то время мнётся, неуверенно глядя себе под ноги, затем тихо кашляет: — И оно не моё, это стихотворение. Честно говоря, я даже не особо уверен, что это стихотворение, скорее просто… строки, которые всегда казались мне нежными и красивыми, — заканчивает он. — Думаю, как-то так…       Затем он медленно начинает говорить — и его голос меняется, становясь ниже, мягче, смутно знакомым.

      Когда я был молод,

у меня была свобода, но я не видел её.

У меня было время,

но я этого не знал.

И у меня была любовь,

но я не чувствовал её.

      Наступает неловкое молчание, и Дезмонд замолкает, смотря на Эцио. Тот открывает рот, но не может произнести ни слова.       — Не очень-то похоже на стих. Звучит так, будто его написал старик, — хмыкает Федерико, и Клаудия пихает его в бок.       — А я думаю, это мило. Очень… трогательно, — не соглашается она. — Мне понравилось, спасибо, Дезмонд. У тебя очень красивый голос.       — О, м-м, да не за что, — Дезмонд устало улыбается и встречается с Эцио взглядом. — Итак… комната для гостей? — с надеждой уточняет он.       — Конечно, если вы двое теперь довольны… — ассасин предупреждающе прищуривается, разворачиваясь к членам своей семьи. — Тебя ждёт отец, Федерико, у него есть для тебя работа, — которая, вероятно, будет заключаться в слежке за ними, но такова их жизнь, и среди них всегда будет кто-то, кто будет шпионить за кем-то ещё. — Иди уже.       — Да, да, — Федерико лениво салютует Эцио и проходит мимо. — Развлекайся, младший братец.       Эцио раздражённо отмахивается от него, а затем быстро уводит Дезмонда прежде, чем сестра успевает придумать повод, чтобы увязаться следом. Где-то за их спинами фыркает Клаудия, но, к счастью, Эцио удаётся проводить Дезмонда в комнату для гостей и закрыть дверь, не отвлекаясь на дальнейшие разговоры.       — Прости, — произносит Дезмонд, с благодарностью проскальзывая в комнату, и проводит по шее руками. — Твой брат и сестра намного… напористей, чем я думал.       — Не стоит, это я виноват. Я уже и забыл, какими они были в то время. Нужно было предупредить тебя, но я отвлёкся на всё… это, — Эцио извиняюще приподнимает плечи и разводит руками, смотря на него. Замирает, не решаясь задать вопрос, который вертится на языке. — Эти строки, которые ты прочёл… Это было… — он неуверенно замолкает, заглядывая в золотые глаза в поисках ответа, хотя уже знает его.       Звучит так, будто его написал старик.       — Да, — тихо соглашается Дезмонд. — Это оно.