Desmond ex Machina

      Эцио потребовалось некоторое время, чтобы привести мысли в порядок. Теперь, когда Дезмонд в безопасности, было множество других вещей, которые следовало переосмыслить. Старые желания, мечты и цели, мучительное «а что, если?», терзавшее его все эти годы, и конечно же… вопросы, на которые он никогда не надеялся получить ответ. Теперь, когда он свободен и наконец-то может спросить, сделав это без вмешательства Тех, Кто Пришёл Раньше… он едва ли знает, с чего начать.       Наверное, пожалуй, с самого главного.       — Я сказал отцу, что мы встретились полгода назад, — сообщает он, подходя ближе к Дезмонду и слегка понижая голос — так, на всякий случай. В конце концов, это дом семьи ассасинов. — Думаю, теперь отец уверен, что ты мой возлюбленный, а не потенциальный шпион.       Молодой мужчина только весело хмыкает.       — Он поэтому всё это время наблюдал за мной? — с любопытством спрашивает Дезмонд.       — Наша семья… известна в определенных кругах, — Эцио чуть качает головой. — У нас есть враги. Но даже те, кто не знает истинное положение вещей, видят перед собой влиятельную семью под покровительством Лоренцо Медичи. Мы с моими братьями и сестрой провели всю свою юность в окружении людей, готовых идти по головам ради своих прихотей.       — Оу, — Дезмонд понимает его сразу и слегка морщится. — Сочувствую.       — Тогда это было частью нашей жизни, а после… уже не имело значения, — Эцио со вздохом садится на кровать. — В любом случае, сейчас отец более… благосклонен к нам. Или к тому, что, как он думает, между нами происходит.       — И это уже неплохо, — мягко говорит Дезмонд, тоже понизив голос вслед за ним. Затем присаживается рядом, ловя его взгляд. — Но это не доставит, м-м… тебе никаких неудобств в будущем? — спрашивает он. — Я ведь хорошо тебя знаю, Эцио.       Ассасин вскидывает бровь, и мужчина смущённо кашляет, прочищая горло.       — Сколько моих воспоминаний ты видел? — спрашивает Эцио.       — …Большинство? — Дезмонд отводит взгляд и слегка потирает щёку. — В смысле… я не имел привычки подглядывать за твоей… за вашей личной жизнью, но в остальном, наверное, почти всё, — глухо бормочет он, от души желая провалиться сквозь землю.       Эцио коротко хмыкает, больше забавляясь скованной неловкостью Дезмонда, нежели чувством стыда за себя.       — Даже мои поздние годы? — спрашивает он.       — М-м, да.       — Тогда ты знаешь, что я стал более сдержан в зрелости, по словам Клаудии, — усмехается Эцио. — Думаю, я уже не так… ненасытен, как раньше. Осмелюсь предположить, что переживу это досадное неудобство.       Дезмонд неуверенно кивает.       — И всё же. Ты ведь знаешь, что на данный момент эти отношения всё ещё считаются преступлением? — уточняет он.       Всё ещё? Хм-м.       — Если мы будем действовать осторожно и не выставлять на показ то, чего между нами и так нет… Думаю, всё будет в порядке, — размышляет Эцио. — К тому же, подозреваю, что нашей семье уже прощено множество грехов. Мой отец давно служит у Медичи. Я не удивлюсь, если окажется, что на любые наши ошибки просто закрывали глаза.       — До того дня, — тихо откликается Дезмонд.       — …Да, до того дня, — так же тихо соглашается тот.       — Сколько у нас времени? — мужчине не нужно уточнять, что он имеет в виду — эти слова болью отзываются в сердце Эцио.              — Почти не осталось, — шепчет он. — Сейчас начало декабря. Повешение было двадцать девятого.       Дезмонд молча кивает, глядя на него с неподдельным сочувствием. Он ничего не говорит, но ему и не нужно.       — Я больше не допущу этого, клянусь, — твёрдо говорит Эцио. — И я благодарен тебе за эту возможность. Теперь у меня хватит времени, чтобы всё спланировать и подготовить.       — Это не моя заслуга, — бледно улыбается в ответ Дезмонд. — Я просто воспользовался моментом. Место и время выбрал ты сам, Эцио.       — Без твоей помощи я бы не смог этого сделать, у меня никогда не было таких сил, — Эцио замолкает и смотрит через окно на вечернее тёмно-синее небо. Теперь, когда у него есть время и возможность, появилось так много вопросов, которые он не решался, или не мог задать, что он просто не знает, с чего начать. — Дезмонд, как… как это возможно? — он встречается взглядом с глазами цвета жидкого золота. — Ты можешь мне рассказать?       Дезмонд облизывает губы, а затем опускает взгляд на свою покрытую шрамами руку. Разжимает ладонь, проводя большим пальцем по коже там, где она стала белой, почти серебряного оттенка, заметно отличаясь от его здоровой и загорелой кожи.       — Это был Храм. Великий Храм, и устройство. Как яблоко, только… в тысячи раз мощнее, — наконец говорит он. — Они называли его Оком. Думаю, это было вроде Ока Провидения.       Эцио невнятно мычит, поджимая под себя одну ногу и поворачиваясь к тому лицом, скрывая лёгкую дрожь, пробежавшую по телу.       — Где он находится?       — В Новом Свете. Его трудно найти и ещё труднее получить к нему доступ, — криво усмехается Дезмонд. — То Яблоко, которое было у тебя… Это его ты показал Минерве? Тебе понадобится оно, потом ключ и источники энергии, чтобы пробудить Храм, ну а затем… тебе нужен буду я, — он пожимает плечами. — Это похоже на самую сложную головоломку за всю историю человечества. На создание ушли десятки тысяч лет, а на завершение — сотни.       Эцио наблюдает за ним, одновременно пытаясь представить себе это, пытаясь понять.       — Значит, ты… забрал Яблоко из хранилища Юноны. В твоём будущем.       Дезмонд кивает.       — Там же, где ты его оставил почти пять сотен лет назад. Декабрь, две тысячи двенадцатого года — это время, из которого я пришёл.       — Господи, — бормочет Эцио. — Так далеко?       Дезмонд вновь пожимает плечами и затем опускает руки на колени, сжимая их.       Эцио мгновение подбирает слова, чувствуя непреодолимое желание дотронуться до руки Дезмонда, до чего-то… осязаемого. Между ними меньше полметра, а кажется, словно их разделяет огромное расстояние, непреодолимая преграда.       — Тогда ты знаешь, для чего всё это было? Ведь так? — спрашивает он. — Всё, что я делал, все исследования Альтаира, артефакты, послания, скорбь — всё это было ради тебя. Ты должен знать, для чего это.       Дезмонд кивает, глядя себе под ноги.       — Через пятьсот лет Солнце уничтожит мир, или, по крайней мере, всё живое, — он невесело хмыкает. — Минерва и её люди: Юнона, Алетейя, Юпитер и остальные — они предвидели это. И создали… устройства, способные предсказывать будущее. Семьдесят пять тысяч лет назад произошёл мощнейший выброс корональной массы… вспышка на Солнце, едва не уничтожившая как человечество, так и его создателей. И это произойдёт снова — уже в моё время. Поэтому они привели в действие план, чтобы предотвратить новую катастрофу…       Эцио спокойно слушает объяснения Дезмонда, хотя и не уверен, что понимает. Древняя раса, жившая так много эпох назад, что его разум отказывается воспринимать это, заглянувшая в будущее, ещё более отдалённое, и сделавшая всё, чтобы его защитить. Ради того, чтобы уберечь мир, частью которого они больше не были, они сделали послания, оставив их в своих Храмах и, тем самым, сохранив… пророчество. Предостережение и план, длинною в семьдесят пять тысяч лет.       А затем предательство Юноны, которая проникла внутрь, как змея в Эдемский сад, нашёптывая искушение в Яблоки, в Артефакты, и начала извращать план.       — Она уже давно мертва, но и жива тоже, — поясняет Дезмонд, по-прежнему не поднимая глаз. — Сейчас её сознание заперто в Великом Храме. Когда Око используют, она сможет освободиться. А затем захватить мир, снова поработить человечество, потому что… думаю, у неё есть для этого какая-то только ей известная безумная причина, которая того стоит.       Дезмонд, кажется, уже говорил нечто подобное… Господи, как будто это было недели назад, месяцы — но это было только этим утром, когда пришло их время.       — А… ты? — осторожно спрашивает Эцио. — Как ты связан с этим?       Десмонд на мгновение замолкает.       — Око, само устройство… я думаю, для того, чтобы его активировать, необходима жертва, — он безразлично пожимает плечами. — Ей стал я. Я изначально был создан специально для этой задачи. Когда мы увидели друг друга, ты в Библиотеке, а я там, в тот момент я… использовал его, — мужчина снова смотрит на свою руку, затем разжимает пальцы. Когда он продолжает, его голос удивительно спокоен. — Я думал, это убьёт меня. Так и случилось. Но потом я увидел тебя, и… мне так сильно хотелось всё исправить. Я не хотел умирать, поэтому я… направил силу в другое место.       Его пальцы слегка подрагивают и, больше не мешкая, Эцио тянется к нему, беря его руку в свои ладони и крепко сжимая её.       — И я благодарен тебе, — шепчет он. Ладонь Десмонда в его руках Эцио кажется тёплой. — Искренне благодарен. Спасибо.       Мужчина вне времени вздыхает.       — Ты ещё не всё знаешь. Не уверен, что это уже имеет значение, но… на мгновение, когда моё сознание слилось с Оком, я увидел… ты изменишь будущее. Я чувствовал, как оно меняется вокруг меня, смещается — теперь оно будет совершенно иным. Я перестану существовать, и это… наверное, не очень хорошо, в долгосрочной перспективе. Они потратили тысячелетия, чтобы сделать меня подходящим для своих целей, Те, Кто Пришел Раньше… А мы только что испортили их планы.       — Мне… жаль, — произносит Эцио. — Только не совсем, — добавляет он себе под нос. Ему не о чем жалеть независимо от того, какие могут быть последствия. И никаких сомнений здесь быть не может.       — Мне тоже не жаль. Конечно если не учитывать, что мир может сгореть, — признаётся Дезмонд, смотря на него с лёгкой улыбкой. Это разрывает сердце. — Просто… У тебя должны были быть дети, Эцио, а теперь их нет. И уж точно не того, кто привёл ко мне.       Эцио удивленно моргает, а затем откидывается назад, чтобы посмотреть на него пристальней. Он даже не может постичь боль от мысли о детях, которые могли бы у него быть, но теперь никогда не появятся. Ему придется подумать об этом позже, и желательно наедине с собой. Вместо этого его разум улавливает:       — Это привело к… к тебе. Значит, ты мой…?       Десмонд кивает и смотрит в окно.       — Ага, — отвечает он, криво улыбаясь. — И Альтаира, и почти всех крупных семей ассасинов, сохранившихся до моего времени. Я связан родственными узами почти со всеми. Вот что потребовалось для моего рождения — всё Братство Ассасинов. Впрочем, некоторые тамплиеры, думаю, тоже.       Эцио ошарашенно смотрит на него, и Десмонд морщится, глядя на него в ответ с застенчивой ухмылкой.       — Итак, теперь ты всё знаешь. Теперь поговорим о неловких историях для прикрытия.

***

      Первым умрёт Уберто Альберти. Человек, предавший Медичи и Аудиторе и вынесший окончательный приговор их семье, взяв доказательства, которые должны были осудить одного, и обратив их против другого. Эцио забыл некоторые вещи, но вот что он помнил из многих ночей горьких исследований, так это шаги, которые привели к падению его семьи.       Герцог Милана Галеаццо Мария Сфорца обвинил Франческо де Пацци в убийстве и государственной измене — вероятно, из-за некоторых закулисных сделок, которые Пацци пытался вести с ним. Что именно произошло, потерялось на страницах истории, а улики были уничтожены — вероятней всего, Уберто Альберти, — но у Эцио есть предположение, которое, по его мнению, достаточно близко к истине.       В свете недавних событий между Флоренцией и Миланом, Пацци — или, возможно, Родриго Борджиа, — обратились к герцогу Милана с предложением заключить союз против Медичи, намереваясь узурпировать их власть во Флоренции. Благодаря хитрости герцог наверняка вернулся со встречи целым и невредимым, не согласившись на заговор, и предупредил своих союзников. Это и привело его к гибели.       Именно тогда отец Эцио получил некоторые улики, но, к сожалению, их было недостаточно для более быстрых и решительных действий. Вместо этого он и Лоренцо использовали более законные методы устранения Пацци, вероятно решив, что это лучший способ сломить их власть и влияние во Флоренции. Обвинив Франческо в убийствах, которых тот, вероятно, совершил несколько, и испортив его репутацию вместе с репутацией его семьи. Каким бы ни был задуманный ими исход: повешение, изгнание, непомерная плата за преступление Франческо, — в конечном итоге это значительно ослабило бы заговор. Франческо, очевидно, должен умереть, и именно Родриго Борджиа стоит за всем этим. Но из всех целей, Уберто — это связующее звено заговора, уши Лоренцо… и его отца. Он был тем, кто утаивал информацию, тем, кто запутывал следы, скрывая заговор.              Он был самой удобной и легкодоступной мишенью из всех возможных.       Однако просто убить его было бы недостаточно. Долгие годы кипевшая в душе Эцио жажда мести давно утихла, и даже если смерть Уберто обеспечила бы лучшую защиту его семье, этого недостаточно. Его смерть должна была принести больше пользы.       Использовать его, чтобы выманить остальных участников заговора не составило бы труда, если бы это сработало. Эцио мог бы устранить сразу нескольких, возможно даже убить Родриго, прежде чем тот причинит какой-либо вред. Это заманчивая мысль, но слишком сильно зависит от обстоятельств.       Воспользоваться смертью Уберто для подбрасывания улик было бы ещё одной потенциальной возможностью разменять жизнь этого человека наиболее выигрышно. Поскольку Лоренцо и Джованни доверяли Уберто, можно было бы создать впечатление, что тот собирался предать доверие заговорщиков, и поэтому они убили его, оставив при этом улики, указывающие на остальных.       Конечно… для этого требовались доказательства, которых у Эцио не было. Не было у его отца и доказательств обвинения, выдвинутого против Франческо, поскольку их ещё не существовало — герцог Миланский ещё не был убит и ещё не выдвинул своих обвинений. Вероятно, заговорщики вообще пока даже не связывались с ним.       И мог ли он доверить Лоренцо и его отцу закончить начатое? По крайней мере, возможно — и тем не менее, они оба последуют плану, который предложит Лоренцо, и этот человек мог бы сохранить мир во Флоренции… Но вряд ли он был лидером, которого избрал народ.       — Разве ты не должен быть в постели со своим возлюбленным? Не для этого ли ты оставил его в палаццо?       Эцио вскидывает взгляд, а затем опускает, наблюдая, как Федерико забирается по одной из стен с внутреннего двора, чтобы присоединиться к нему на черепичной кровле Палаццо, откуда тот уныло рассматривал крыши домов Флоренции.       — Ты куда-то собрался, брат? — задаёт ответный вопрос Эцио, расслабленно опираясь руками на согнутые колени.       — У меня ещё остались дела. Я не ожидал встретить тебя здесь, ещё и таким… задумчивым, — парирует Федерико и быстро поднимается на крышу. — Неприятности в раю, младший брат? Ваши отношения развиваются чересчур быстро, ещё даже толком не успели насладиться домашним уютом и счастьем, а уже…       Эцио бросает на него острый взгляд, после качает головой.       — Дезмонд спит, — говорит он и отводит глаза. — А я хотел подумать.       — Должно быть, он действительно сильно влияет на тебя, раз такое случилось, — подтрунивает в ответ Федерико, как-то неуловимо напрягаясь. — Заставить тебя использовать ум — настоящее достижение. Возможно, он подходит тебе даже лучше, чем я думал.       Эцио сцепляет руки в замок, непривычно ощущая отсутствие тяжести своих клинков и плотного материала перчаток.       — Да-да, смейся, — бормочет он и смотрит в сторону Дуомо.       Федерико удивлённо вскидывает брови, а затем легко встаёт, подходя ближе, и садится с ним рядом.       — Хорошо, младший брат, в чём дело? Что у тебя на уме?       Смерть. Судьба. Непостижимая, фундаментальная концепция всего Братства Ассасинов, всех их жизней и поступков, их успехов и неудач, кульминацией которой является один единственный человек, казалось бы, такой простой и в то же время такой странный — спящий в комнате прямо под ними.       — О будущем, — просто говорит он.       Дезмонд похож на Альтаира Ибн-Ла’Ахада, переродившегося в расцвете сил. Теперь, когда Эцио знает, что нужно искать, это кажется совершенно очевидным — поставь их рядом друг с другом, переодень в одинаковые одежды, и он не смог бы их отличить, разве что по голосу и поведению. У них даже был одинаковый шрам на губах.       Эцио проводит языком по уголку губ — там, где у него тоже был шрам в прошлой жизни. Он никогда не придавал этому значения, и тот факт, что у Альтаира был похожий, казался лишь забавным совпадением.       Федерико смотрит на него с беспокойством.       — Брат, твой возлюбленный в безопасности. О чём ещё беспокоиться? Отец позаботится о любых обвинениях, выдвинутых против него, если таковые возникнут. Всё будет в порядке.       Эцио вздыхает и пытается сосредоточиться на мыслях, где он по-прежнему глупый влюблённый мальчишка, а не Пророк, пытающийся понять своего Мессию. Десмонд не бог, как Минерва и Юнона… иногда он кажется таким человечным, таким нормальным, даже уязвимым.       А на деле оказывается другим.       — Да, но я… — Эцио останавливается, не зная, что сказать дальше. Но он — что? Беспокоится и боится того, что сам едва понимает? Того, к чему приведёт приход Дезмонда в их время? Что тот бы сделал… И кем стал бы?       Что они вместе сделают и кем станут.       Он качает головой, и Федерико, сочувственно посмотрев на него, со вздохом кладёт ему руку на плечо.       — Всё будет хорошо, Эцио, — мягко говорит он. — Ещё увидишь.       Эцио чувствует прилив нежности к нему, пусть даже и такому невежественному. Это делает его честным.       — Я так долго скрывал это, — говорит он, опуская глаза и рассеянно скользя пальцами по шероховатой черепице. — А теперь не знаю, что делать, когда это уже не нужно.       — Хорошо, что у тебя есть те, кто знает — есть семья, — произносит Федерико, приобняв его за плечи. — Ну теперь-то тебе не придётся делать всё в одиночку, да? Господи, неужели ты так боялся, что мы осудим тебя за отношения и отвернёмся? Интересно, мне следует оскорбиться?       Эцио издает слабый смешок.       — Видеть твоё лицо — уже оскорбление, — говорит он в попытке казаться весёлым, как прежде.       Федерико с ухмылкой пихает его в бок.       — Должен отдать тебе должное — оно действительно идеально. Есть на что посмотреть, да?       — Оно, конечно, нечто, — Эцио бормочет себе под нос и отводит взгляд, сдерживая очередной вздох. — С этого момента всё изменится. Должно измениться.       Федерико хмыкает.       — Кто знает. Перемены не так ужасны, когда в них есть что-то хорошее, — он пожимает плечами и, потягиваясь, встаёт. — А теперь иди, потискай своего красавца пару раз, и тебе станет легче, Эцио, — ассасин одаривает его снисходительной усмешкой. — Дальше всё будет только лучше, вот увидишь.       Эцио прикрывает глаза, вспоминая…       «Наша жизнь прекрасна, брат.             Великолепна. Вот бы она не менялась.       И никогда не меняла нас!»        И насколько в итоге это оказалось неверно.       — Береги себя, Федерико, — говорит Эцио и встает.       — Как и всегда, — отмахивается тот, подходя к краю.       Поскольку он, скорее всего, все ещё наблюдает, Эцио решает поступить так, как он ожидает — спуститься с крыши и повиснуть на краю, прямо перед окном Дезмонда. Оно закрыто, но не заперто, и Эцио удается пробраться внутрь относительно тихо.       Дезмонд лежит на кровати под одеялом, но он не спит. Когда Эцио закрывает окно, он поворачивается, чтобы посмотреть на него, молчаливо наблюдающего за ним в темноте. И у Эцио… нет объяснений, на самом деле, нет оправданий, кроме того, что его брат смотрел и ожидал этого.       Ничего не говоря, Дезмонд приподнимает одеяло, приглашая лечь рядом.       И они заканчивают день так же, как и начали его, — безмятежно, в одной постели.