Desmond ex Machina

      Эцио думает, что найти время обдумать всё то, что он узнал, и поразмыслить над ещё нерешёнными вопросами было крайне необходимо. Когда он возвращается домой, чтобы перекусить и проведать Дезмонда, он чувствует себя гораздо спокойнее, чем когда уходил из палаццо утром.       Независимо от того, насколько это оправдано или нет, осознает ли он происходящее в полной мере, Эцио считает, что результат стоит всех запутанных методов, потребовавшихся для того, чтобы привести его сюда. Дезмонд и судьба мира, солнце и угроза, ниспосланная с небес, и те, кто имеет силу противостоять этому… Эцио вернулся во Флоренцию своей молодости, и он благодарен за возможность изменить будущее, сделав жизнь совершенно иной. Жизнь, которую он прожил со всеми её страданиями, теперь лишь прелюдия к той, что должна стать лучше, светлее и которая, как он надеется, будет полна счастья.       Ради этого недоразумение с Дезмондом можно было выдержать — и даже порадоваться.       По крайней мере, Эцио так полагал, пока не увидел мужчину с лютней в руках, тихо перебирающего её струны.       Дезмонд фыркает на него, прекращая свою игру.       — Боже, ну и выражение у тебя, — смеётся он, и у Эцио по спине пробегают мурашки. Раньше он не слышал, чтобы Дезмонд так открыто смеялся, обычно мужчина только печально улыбался в ответ.       — Откуда у тебя это? — спрашивает Эцио сипло, закашлявшись, и настороженно добавляет: — Я не припоминаю, чтобы в палаццо имелись музыкальные инструменты. Среди моих родных нет никого, кто разбирался бы в музыке.       Когда-то Клаудия пыталась научиться игре на скрипке, и, о господи, какой это был шум…       — Ну… — отвечает Десмонд, продолжая посмеиваться. — Прости за это, Эцио, но похоже твоя мать немного мстительная. Она приобрела её для меня, когда я упомянул, что когда-то играл на гитаре. Хочешь узнать, что она мне сказала?       — Когда ты ставишь вопрос таким образом… Не хочу, — говорит Эцио, чувствуя, что начинает нервничать. — Но всё равно скажи.       — Она сказала, что ты обожаешь менестрелей, — усмехается Дезмонд. — И что ты безумно скучал по звукам лютни.       Эцио не сдерживает улыбки, и Дезмонд снова смеётся, его пальцы проворно и непривычно цепляют струны. В своё время Эцио видел — и, черт побери, ненавидел — множество менестрелей, став мишенью для их пустопорожних песен, чтобы запомнить разные стили игры. Дезмонд держит лютню по-особенному, не так, как другие.       — Не беспокойся, я не собираюсь заставлять тебя слушать, как я пою, — Дезмонд закатывает глаза и качает головой, возвращая своё внимание на инструмент. — Честно говоря, я даже не знаю ни одной песни на итальянском.       — Хм… — протягивает Эцио, ещё не совсем понимая, как относиться к происходящему. — Подозреваю, что моя мать пытается рассорить нас.       — Я тоже так думал, — с улыбкой говорит Дезмонд. — Но не могу упрекнуть её в этом. И определенно не против того, как она это осуществила. Мне не хватало музыки, — добавляет он, непринуждённо наигрывая какую-то мелодию. — Хм, не то. Ноты у этой штуки выше, чем у гитары, — бормочет мужчина, опуская пальцы левой руки ниже по грифу лютни и исполняя тот же мотив, но уже… выше.       Хоть Эцио и не является большим ценителем музыки, даже он может заметить, что в исполнении Дезмонда есть что-то необычное, чужое.       — Музыка — это не… то, чем, как мне казалось, ты бы занимался, — отмечает Эцио, пока тот свободно импровизирует, перебирая аккорды.       — Какое-то время я был бездомным и, играя на улицах, мог заработать на жизнь, — без сожаления в голосе говорит ему Дезмонд. — Пусть это и было давно.       Эцио не знает, что на это ответить — это было вовсе не тем, что он ожидал. Он представлял, что этот человек провёл свою жизнь в роскоши, в спокойствии и достатке, особенно если у него было время на такое удовольствие, как игра на музыкальных инструментах.              — Прости, — произносит Эцио, понимая, что они не могут обсуждать это здесь, в семейной библиотеке, где их могут услышать. — Я сделаю всё возможное, чтобы подобное больше не повторилось. Обещаю.       — Я верю тебе, — тихо отвечает Дезмонд, взглянув на него. — Так… как прошёл твой день?       — Всё хорошо. В основном занимался своими делами, выполнял поручения, — говорит Эцио, усаживаясь на диван рядом с мужчиной. — Мельком видел Вьери де Пацци. Он такой же крысиный ублюдок, каким я его помню.       Дезмонд сдерживает смешок и легко цепляет пальцами струны, издавая приглушенный звук.       — Забавно, — с лёгкой иронией замечает он. — А, поскольку это было мельком… полагаю, ты на этот раз не ввязался в конфликт.       — М-м, откуда ты знаешь?       Дезмонд мягко улыбается воспоминаниям.       — Именно так я тебя впервые увидел… Вроде того. На мосту, дерущимся с Вьери.       Эцио с любопытством смотрит на него, затем усмехается и прикрывает глаза. В тот день… ему рассекли губы.       — Ну, к твоему сведению, нет, я не участвовал в драке. Он даже не видел меня.       Несмотря на то, что вид полузабытого лица Вьери вызвал у Эцио сильное раздражение, он удержал себя от искушения украсть гнилой фрукт с уличного прилавка и кинуть его в маленькую ласку.       Вместо этого он сосредоточился на преследовании гонфалоньера Альберти, хотя это и не принесло ему ожидаемых результатов. Пробравшись в дом этого человека, когда там никого не было, кроме слуг, занятых своими делами, Эцио также не нашёл какой-либо информации. Уберто Альберти оказался достаточно умён, чтобы не хранить бременные улики у себя дома — ничего подозрительного Эцио обнаружить с помощью Орлиного Зрения не удалось.       Единственные другие зацепки во Флоренции включали расследование Пацци и их палаццо — куда Эцио вряд ли сможет проникнуть, не будучи пойманным или замеченным, — и катакомбы под Санта-Мария-Новелла, где тамплиеры уже проводили по меньшей мере одну из своих тайных встреч. В последнем случае возможно было что-то найти, но Эцио не припоминал там ничего важного — заговорщики не оставили после себя ничего, что можно было бы использовать против них. Единственным доказательством, которое Эцио мог предоставить, были его слова… однако этого было недостаточно.       Сейчас, оглядываясь на прошлые годы, можно сказать, что заговорщики действовали осмотрительно — они начали ошибаться только после гибели отца и братьев Эцио… уже после того, как начали гибнуть их братья и отцы.       Возможно, Эцио всё же придется рискнуть. Устранить Уберто, надеясь, что это вынудит остальных показаться на свет. Если этот план не сработает, заняться Франческо, а возможно и другими, если представится такая возможность. Однако убийство Уберто может вызвать недоумение со стороны Джованни и Медичи, поскольку для них он считался надёжным союзником, а не врагом. К тому же, есть ещё тамплиеры, которые, скорее всего, находятся в состоянии бдительности, поскольку приближается момент исполнения их планов. Убийство потребует гораздо больше осмотрительности, чем Эцио проявлял раньше. В прошлый раз ему почти нечего было терять, а его мать и сестра находились в безопасности в Монтериджони.       Сейчас во Флоренции его семья была уязвима и балансировала на грани опасности.       Дезмонд прекращает играть, и Эцио замечает это только тогда, когда чужая тёплая рука касается его плеча. Мужчина смотрит на него с тревогой, и только в этот момент Эцио понимает, что он сам неосознанно хмурится.       Дезмонд, похоже, понимает его без лишних слов.       — Что ты собираешься сделать? — тихо спрашивает он.       Эцио сомневается всего лишь мгновение. Из столовой и кухни доносятся голоса — похоже, Клаудия и Федерико вернулись домой.       Поэтому он наклоняется, чтобы прошептать Дезмонду на ухо, на случай, если кто-то находится достаточно близко, чтобы их услышать:       — Мне необходимо убить Уберто Альберти.       Дезмонд слегка вздрагивает, его пальцы крепче сжимают плечо Эцио.       — Хорошо, — отвечает он. — Тебе нужна помощь?       Эцио задумчиво откидывается назад, чтобы взглянуть на Дезмонда. Тот выглядит абсолютно серьезным и искренним — кроме лёгкого вздрагивания нет ни малейшего признака сомнений.       — Не беспокойся, я справлюсь, — тихо обещает он.       — Я знаю это, — соглашается Дезмонд со вздохом и прижимается лбом к его лбу. — Но ты не всегда выходишь из подобных ситуаций невредимым, Эцио. Я бы предпочёл, чтобы на этот раз ты не получил множество ножевых ранений в живот. Просто личное пожелание, знаешь ли.       Эцио какое-то время смотрит ему в глаза, не зная, что думать или чувствовать насчет его иронии или того, что мужчина осведомлён о том, что он получил несколько ранений в живот. Честно говоря, он сам бы предпочел избежать этого — та рана, которую он получил в Форли, чуть не убила его, и потребовался долгий, мучительный год, чтобы полностью восстановиться. И с тех пор она никогда не переставала причинять ему боль.       — В таком случае… — тихо начинает Эцио, снова прижимая губы к уху Десмонда, чтобы шёпотом поделиться своим планом. Дезмонд, хотя и гулко сглатывает, продолжает внимательно его слушать, и если у него и есть какие-то сомнения, то они определенно не слышны в его хриплом голосе, когда он предлагает свои идеи в ответ.       Так Клаудия и обнаруживает их, сидящих почти на коленях друг друга и замышляющих убийство интимным шёпотом.       — Дезмонд, мама сказала, что ты играешь на гитерне! О, это так замечательно! Пожалуйста, мог бы ты сыграть мне мелодию, прежде чем…       Она замирает и смотрит на них сначала в замешательстве, а затем в ужасе, пока Эцио едва заметно откидывается назад, а Дезмонд краснеет от смущения — завершая этим получившуюся картину.       Взгляд полный предательства, который обрушивает на него Клаудия, по своей остроте напоминает лезвия кинжалов, которые она будет метать в него на протяжении всего ужина.

***

      Существует множество вариантов того, к чему может привести смерть Уберто Альберти. Некоторые из них могут нанести больше вреда, чем пользы, учитывая что он является другом Медичи, которые, в свою очередь, поддерживают ассасинов. Впрочем, возможно, это может пойти на пользу делу Эцио.       — Твой отец будет расследовать это, да? — спрашивает Дезмонд. — Так как сейчас, предположительно, Уберто ваш союзник. И его убийство заставит Лоренцо и твоего отца насторожиться в ожидании, что целью могут стать они сами.       — Думаю, что так, — Эцио замолкает. Они находятся в его комнате, наслаждаясь относительной тишиной после ужина. Их руки соприкасаются, когда они жмутся друг к другу не только из осторожности, но и потому что у его семьи была склонность внезапно появляться на порогах чужих комнат. В конце концов, убийцы остаются убийцами. — Я хотел найти доказательства вины Уберто и оставить их на его теле, чтобы дать повод для подозрений и предупредить о надвигающихся событиях, — тихо говорит Эцио, прижимаясь лицом к плечу Дезмонда. — Но я почти ничего не нашёл, а к остальному подобраться незамеченным оказалось невозможным.       — Что насчет фальшивых улик? — предлагает Дезмонд, медленно перебирая струны гитерна.       — Риск слишком велик, их могут обнаружить, — с иронией отвечает ассасин, косо взглянув на лютню. Возможно, от этого проклятого инструмента действительно есть некоторая польза — звуки, которые он издает, хорошо скрывают их разговор от посторонних ушей. — Я не знаю, как подделать доказательства так, чтобы Леонардо не заметил подвоха.       — Он уже работает на ассасинов? — с удивлением моргает Дезмонд, глядя на него.       Эцио вздыхает. Он уже почти привык к тому, что мужчина знает всё, что он планирует или намерен сделать, и испытывает облегчение, когда находится что-то, о чём Дезмонд не в курсе.       — Похоже, м-м… он начал работать на них в начале этого года. Леонардо уже был знаком с Паолой и Ла Вольпе до того, как я с ним встретился, — говорит Эцио, задумавшись. — Боже, он даже встретил Теодору раньше меня. Иногда я удивляюсь, как он сам не стал ассасином, учитывая, сколько ему было известно о нас.       Однако, было бы совершенно бессмысленным втягивать кого-то столь талантливого, как Леонардо, в мир тьмы и опасности, характерный для жизни убийц, вроде них.       Дезмонд слегка откидывается назад, на мгновение опираясь спиной на грудь Эцио.       — Знаешь, он станет поистине знаменитым. Его живопись очень ценится в моё время, особенно его «Мона Лиза» — самая дорогая картина в мире, — с ностальгией улыбается он. — Квинтэссенция человека эпохи Возрождения.       Эцио поднимает голову.       — Какого человека? — переспрашивает он, явно забавляясь.       — Мм… Возрождения. Так мы называем этот исторический период — эпоха Возрождения, — поясняет Дезмонд и кашляет, прочищая горло. — Из-за бурного развития искусства, архитектуры, нового подхода к мышлению и всех изменений, которые последовали за этим — думаю, это охватывает отрезок примерно с четырнадцатого века до начала семнадцатого.       Эцио усмехается и снова опускает подбородок на плечо Дезмонда. Странно задумываться о своём настоящем и будущем как о чьей-то истории. Что однажды люди будут воспринимать его жизнь так же, как он смотрит на жизни людей времён крестоносцев и ливанского Братства.       — Я рад, что его работы помнят, — бормочет он. — Леонардо, без сомнения, этого достоин.       — Ага, — Дезмонд на мгновение замолкает, переключаясь на другую мелодию. — Ты уже виделся с ним? — спустя некоторое время спрашивает он.       — Ещё нет. Мама ещё не представила нас, — отвечает Эцио со вздохом. — Боюсь, что он в мгновение ока раскусит меня настоящего.       Дезмонд с улыбкой фыркает.       — Возможно. Но он никогда не предавал твоё доверие, правда?       — Разве что ради своих любовников, — закатывает глаза тот.       Дезмонд чуть посмеивается, глядя на гитерн.       — Салаи, вероятно, особый случай, — говорит он, переходя к другой, более продолжительной мелодии — похоже, аккомпанемент к песне, хотя он её не поёт. — Возможно, им и не нужно быть фальшивыми… — задумчиво бормочет он следом.       — Что ты имеешь в виду? — интересуется Эцио, борясь между раздражением от звуков лютни и медленно нарастающим любопытством к исполнению Дезмонда. Это звучит совершенно не так, как-то, что он слышал раньше.       — Улики не обязательно должны быть фальшивыми, — поясняет мужчина. — Ты можешь написать письмо Уберто, где заявишь, что знаешь о его тайных планах или что-то в этом духе. Возможно, предложить ему уговор или выдвинуть требование, ну ты понимаешь. Воспользоваться шантажом. Это могло бы выманить его, а затем, когда он будет найден мертвым с письмом в руках…? — Дезмонд пожимает плечами и смотрит на него сверху вниз.       Эцио задумчиво хмурит брови.       — Мой отец, скорее всего, узнает мой почерк, — говорит он, хотя тот изменился за прошедшие годы, и, казалось бы, Эцио мог бы замаскировать его…       — Однако он не знаком с моим, — напоминает Дезмонд с усмешкой, глядя ему в глаза. — Или я мог бы использовать почерк кого-то другого. Например, Альтаира. Это определенно введет их в заблуждение.       Эцио колеблется, сталкиваясь с очередной странностью.       — Ты умеешь писать рукой Альтаира?       — Мгм, — подтверждает Дезмонд. — И твоей тоже, если захочу.       Эцио на мгновение замолкает, опустив голову и упираясь лбом в плечо Дезмонда, после чего делает глубокий вдох и медленно выдыхает.       — Я бы сказал, что это наоборот противоречит сути нашего плана, — наконец произносит он, вновь поднимая голову.       Дезмонд смеётся и снова обращает свой взгляд на гитерн, продолжая прерванную мелодию, которую до этого наигрывал.       — Итак, Альтаир.       Дезмонд завершает письмо менее чем через час после того, как Эцио достаёт для него письменные принадлежности — не в палаццо, так как отец получал их от конкретного поставщика, который может опознать тип используемой бумаги. Вместо этого, Эцио бежит в лавку и, потратив свои последние монеты, покупает несколько её видов, чтобы запутать следы. Из них они с Дезмондом выбирают самую неприметную, после чего, почерком Альтаира, Дезмонд пишет:

Вы и ваши спутники стремитесь овладеть тем, что не принадлежит вам, не имея права требовать, господствовать, убивать или порабощать. Я видел ваши деяния и знаю ваши планы — и мой мир, как и обряды древности, требуют жертвы.

      А ниже — место и время.       Эцио бросает взгляд на мужчину рядом, который моргает, смотря на письмо с чем-то похожим на замешательство, а затем медленным, осторожным движением чистит перо, словно у него затекло запястье.       — Думаю, этого будет достаточно, — Дезмонд устало пожимает плечами и опускает взгляд на свои ладони, потирает левую руку правой, слегка разминая безымянный палец.       Возможно, в записку вложено что-то большее, нежели просто почерк Альтаира, —мрачно размышляет Эцио, аккуратно поднимая бумагу — чернила на ней ещё слегка влажные.       — Этого определенно достаточно, — утвердительно кивает Эцио, изучая почерк. Он напоминает страницу из Кодекса, только более… свежую. — Но разоблачит ли его это… Вероятно, вскоре узнаем.       — Угу, — соглашается Дезмонд, поднимая взгляд. — Знаешь, нам понадобится хорошая маскировка. Если, конечно, ты не хочешь привлечь ассасинов и усложнить ситуацию.       — Я бы предпочел, по возможности, избежать этого, — Эцио морщится. Не сейчас, пока его отец находится под влиянием внешних сил, и не тогда, когда эти силы всё ещё считают Уберто достойным человеком. — Есть предложения?       — На самом деле, раз мы уже заговорили об Альтаире… Да, кажется, что есть, — говорит Дезмонд, потирая шею рукой. — Есть кое-что, чем ассасины этой эпохи, похоже, пренебрегают или, возможно, забыли, я не знаю. Причина, по которой члены Братства изначально носили белоснежные одежды с капюшонами.       Эцио с любопытством смотрит на него.       — Да?       — Они помогали им слиться с толпой. Ну, знаешь, спрятаться на виду, — говорит Дезмонд и со смешком добавляет: — А твои, какими бы впечатляющими они ни были… не помогали.       Эцио приподнимает брови и убирает письмо под жилет. По правде говоря… белые наряды не особо способствовали скрытности. Но, с другой стороны, он никогда не стремился сливаться с толпой, разве что в тех случаях, когда обстоятельства этого требовали. Эцио не хотел прятаться — он желал оставить послание, хотел, чтобы его цели, его жертвы знали, кто и за что преследует их. Иногда этот страх работал на него.       Прятаться на виду никогда не было аспектом Кредо, которому так преданно следовал Эцио, это не соответствовало его цели… однако теперь его цели изменились. И сейчас, размышляя об этом, что говорит о Братстве его отца или о его отношении к Кредо то, что он первым надел эти яркие, выделяющиеся одеяния?       Эцио отводит взгляд, смущённый и удивлённый. Иногда он задавался этим вопросом, время от времени, позже в жизни, когда отказался от белого цвета в пользу менее ярких оттенков серого и синего, что позволило ему легче скрываться в тени. В его эпоху ассасины носили капюшоны и белые одежды в знак уважения к своим предкам, потому что это связывало их с их предшественниками, но… это не совсем соответствовало второму принципу Кредо в их время, верно?       Дезмонд спокойно наблюдает за ним.       — Никогда не компрометируй братство, — тихо замечает он.       Иногда Эцио задаётся вопросом, не умеет ли этот человек читать его мысли. Вероятно, так и есть.       — Возможно стоит чтить само Кредо, а не те атрибуты, которыми мы его окружили, — соглашается он с некоторой иронией. — Хотя, мне, наверное, будет не хватать капюшона.       — Никто не говорит, что тебе следует от него отказаться, — с ухмылкой поправляет его Дезмонд, ловя чужой взгляд. — Ведь ассасины используют его по определенной причине. Подумай, какая одежда наиболее распространена и анонимна во Флоренции — и, возможно, во всех городах и регионах Апеннинского полуострова? Она также имеет капюшон и практически не меняется в зависимости от местной моды. Это ведь беспроигрышный вариант.       Эцио хмурится, обдумывая слова Дезмонда, который улыбается и пожимает плечами, добавляя:       — Альтаир не случайно сделал свои поздние доспехи черными, Эцио.       Ах, точно.       Это так.