Desmond ex Machina

      Двадцать восьмого декабря на мосту Понте-Веккьо нет и следа былого конфликта между Эцио и Вьери де Пацци. И хотя несостоявшееся покушение на герцога Милана двадцать шестого числа имеет большее историческое значение, на личном уровне события двадцать восьмого куда важнее для Эцио. В последние дни у Вьери нет времени даже вспомнить о нём — он полностью поглощён похоронами родни и расследованием кровавого инцидента в катакомбах под Санта Мария Новелла. К этому моменту он, пожалуй, даже не помнит причину их ссор.       — Странно, но я отчётливо помню тот день, — тихо говорит Эцио, облокотившись на каменную балюстраду рядом с Дезмондом и глядя на текущую внизу Арно. — Я стоял на этом мосту с группой молодых людей, которых знал, хоть и не помню уже откуда. Думаю, это были товарищи по учебе или сыновья семей, пострадавших от Вьери. Я произнёс пламенную речь — а затем началась драка.       — Как и у многих из нас в юности, — улыбается Дезмонд. Он почти видит эту сцену, как отголоски Эффекта Просачивания. Воспоминания Эцио давно стали частью его самого. — Здесь ты и повредил губу, прежде чем Федерико пришёл на выручку.       — Он всегда за мной присматривал, — с нежностью в голосе отвечает Эцио. — Думаю… и по сей день присматривает.       Люди на мосту проходят мимо, не обращая внимания на странную пару у перил. Вдали по-прежнему слышен глашатай, возвещающий о трагедии в Санта Мария Новелла и об отмене служб из-за болезни священников.       Прошло уже несколько дней, и как часто бывает… жизнь идёт дальше. Расследование продолжается, но в мире без современных СМИ, где новости передаются через глашатаев и рукописные письма, первоначальный шок постепенно проходит. Без свежих подробностей трагедия со временем утрачивает свою актуальность.       Жизнь не стоит на месте — всё ещё нужно ходить на работу, зарабатывать деньги, питаться. Поэтому люди возвращаются к повседневным заботам, пока Флоренция и Ватикан ведут дипломатические переговоры, выясняя роль архиепископа Пизы в случившемся. К счастью, пока все настолько шокированы, что никто не помышляет о войне. Большинство отрицают обвинения в заговоре. И, конечно же, Папа Римский тоже всё отрицает…       Так что, как говорится, чем больше всё меняется, тем больше оно остаётся прежним.       Эцио поворачивается к Дезмонду.       — Шрам на моей губе… У Альтаира был похожий. Это ведь не просто совпадение? У Коннора тоже?       Дезмонд что-то невнятно мычит в ответ, задумчиво глядя на небо.       — Хотелось бы мне ошибаться, но… боюсь, ты прав, — со вздохом признаётся он. — У Коннора шрама не было, но и его воспоминания пришли ко мне не совсем естественно. Юнона навязала их мне, манипулируя его жизнью… Ну, Альтаира мне тоже вроде как навязали, и тебе тоже, но… С вами двумя всегда было сложнее.       Эцио склоняет голову к плечу.       — Это как знак того, что мы важны для тебя? — спрашивает он с улыбкой. — Что наши судьбы переплетены?       Дезмонд немного хмурится, но кивает.       — Возможно… Не знаю. Давай не будем сейчас об этом, — тихо просит он. Переступает с ноги на ногу, опираясь на балюстраду. — Сегодня и так непростой день… Завтра он будет ещё тяжелее. У тебя есть планы на вечер?       Эцио вновь обращает взгляд на мост. Затем тяжело вздыхает:       — Есть кое-что, что я всё время откладывал… Пришло время это сделать, — говорит он и устало проводит рукой по шее. — Мне нужно увидеться с Кристиной.       Брови Дезмонда удивлённо приподнимаются.       — О, ну… в прошлый раз вы неплохо провели время вместе, ведь так?       — Этого не будет, — твёрдо произносит Эцио, поворачиваясь к нему. — Я дал ей кое-какие обещания, давно. Обещания, которые я теперь не могу выполнить… И не уверен, что когда-либо смог бы. Нам необходимо поговорить.       — Но ведь сейчас всё иначе, — замечает Дезмонд. — Ты мог бы сдержать их. Начать настоящие отношения…       — Нет, — тихо отрезает тот.       На мгновение воцаряется напряжённое молчание. Дезмонд внимательно смотрит на Эцио — линия его плеч заметно напряжена.       — Из-за Софии? — осторожно спрашивает он.       Эцио окидывает его долгим взглядом и вздыхает, качая головой.       — Не прикидывайся тупым, — многозначительно говорит он. — Дело не только в этом. Сейчас я на тридцать шесть лет старше её, и у меня за плечами целая жизнь, со всеми уроками и ошибками… Я уже не тот юноша, к которому Кристина испытывает чувства. Продолжать отношения с ней было бы… нечестно. Даже если бы это было возможно.       — Я понимаю, — начинает Дезмонд. — Но ты не обязан… В наших отношениях сейчас полная неразбериха, но… не ограничивай себя из-за меня. Я знаю кто ты, и не хочу, чтобы ты чем-то жертвовал ради меня, — он беспомощно пожимает плечами.       Ассасин лишь слабо усмехается в ответ, а потом медленно отходит от балюстрады и разворачивается. Теперь его внимание полностью сосредоточено на Дезмонде.       — В любом случае, моё бездействие только навредит Кристине, — твёрдо говорит он. — Я должен освободить её от иллюзий и недопонимания, пока они не начали отравлять ей жизнь.        — Ясно, — Дезмонд тихо вздыхает. — Тогда, думаю… Ты предпочтёшь поговорить с ней один.       — Твоя компания мне всегда приятна, — тепло улыбается Эцио. — Но так будет лучше, учитывая взгляды моих родителей.       Дезмонд понимающе кивает в ответ.       — Хорошо. Тогда удачи тебе. Увидимся дома.       — Да… Встретимся там, — соглашается Эцио и, помедлив, неохотно уходит.       Дезмонд задумчиво смотрит ему вслед, а затем переводит взгляд на спокойно текущую реку.       Почему-то всплывают воспоминания о Леонардо и Макиавелли, планировавших перенаправить её, восстановив старую канальную систему. Такая задумка была вполне в духе двух гениев — попытаться «украсть» реку. Интересно, чем сейчас занят Макиавелли?       Наверное, наслаждается беззаботной юностью.       Ну, а Леонардо всё ещё трудится в мастерской, работая над гитарой для Дезмонда. Так что…

***

      — А вот и ты! — вместо приветствия говорит Леонардо, отступая в сторону, чтобы он смог войти. — Проходи, проходи. Я только что закончил работу над ней. Буду рад, если поможешь настроить струны.       — Ты это серьезно? — Дезмонд поднимает на него удивлённый взгляд. — Ты же говорил, это займёт недели!       — Ну да… Так я думал, пока не понял, что работать над ней куда интереснее, чем над… вот этим, — Леонардо кивает в сторону холста с наброском. Дезмонд осматривает его и с сожалением понимает, что это одна из многих работ Леонардо, которая не увидит будущее, и, как большинство его творений… так и останется неоконченной.       — Взгляни-ка на это, — просит художник, проводя его мимо мольберта к своему столу, заваленному столярными инструментами, тисками и обрезками дерева. Он даже сделал шаблон для придания нужной формы корпусу со всеми необходимыми изгибами и множеством других мелких, но важных деталей для инструмента. И посреди всего этого — готовая гитара, уже покрашенная, покрытая лаком, с полным комплектом из шести металлических струн.       Она может и не идеальна по меркам будущего, но определенно отличается от всего, что Дезмонд видел здесь раньше, даже гиттерн с их маленьким и неправильной формы корпусом. Чёрт возьми, эта штука хотя бы выглядит правильно! И ощущается именно так, когда он берёт её и садится, чувствуя, как удобно она ложится на колени — почти втрое больше гиттерна.       Леонардо с нескрываемым любопытством наблюдает, как Дезмонд настраивает гитару, аккуратно поворачивая колки и проверяя каждую струну.       — За свою жизнь я работал над несколькими инструментами, в основном как второстепенными проектами, — задумчиво начинает он. — Я видел множество моделей… Даже думал о создании чего-то своего. И с тех пор, как взялся за твой заказ, я начал куда глубже изучать это направление.       Дезмонд поддевает струну, слегка наклоняя голову, когда нота оказывается чуть выше, чем нужно. Он никогда не запоминал ни их названий, ни их обозначений, ни… чего бы там ни было; он играл только на интуиции. И тем не менее это было довольно неплохо.       — Впечатляет, — отмечает он. — Звучание практически такое, как я помню.       — Это был удивительный опыт, — усмехнувшись, говорит Леонардо, сложив руки на груди. — Работая с музыкальными инструментами, даже поверхностно, начинаешь видеть их эволюцию. И я представляю, как из гиттерна могла бы получиться твоя гитара. Но пока это просто предположение, верно?       Дезмонд бросает на него взгляд, и художник в ответ с вызовом смотрит на него.       — Да, думаю, со временем могла бы, — отвечает он, задевая фальшивящую струну. После этого он кивает и вновь переключает внимание на гитару.       Леонардо хмыкает, и его табурет скрипит, когда он откидывается назад.       — Я докопаюсь до истины, — решительно заявляет он. — Какие бы секреты вы с Эцио ни хранили, в конце концов я это выясню.       Нет ни малейших сомнений, что он сделает это; это только вопрос времени. Дезмонд лишь устало качает головой, завершая наладку, а затем пробегает пальцами по струнам, наслаждаясь знакомым звуком.       Может быть, это ещё не идеально… но, чёрт возьми, это всё равно напоминает ему о доме. Тембр инструмента Леонардо гораздо богаче и насыщеннее, чем у гиттерна. Не то что бы у гиттерна не было своих достоинств — просто его ноты казались излишне звонкими для Дезмонда. Звучание гитары же было более… современным, если так можно выразиться. Но он не уверен.        Как бы там ни было, это не столь резало ему слух.       Дезмонд неторопливо извлекает мелодию из гитары и с удовольствием напевает, наслаждаясь возможностью не только играть знакомые мотивы на этой штуке, но и свободно перемещать пальцы, в отличие от гиттерна с его узким грифом, где было легко заглушить ноты.       — Потрясающе, — комментирует Леонардо.       — Ага, — соглашается он, добавляя ещё пару аккордов. — Я… Это действительно здорово. Спасибо… Не знаю, как я мог бы тебя отблагодарить. У меня не то что бы много денег…       Художник просто машет рукой.       — Эцио и мадонна Мария уже покрыли мне все расходы. Поэтому не беспокойся, — говорит он. — Честно говоря, процесс был настолько увлекательным, что я занялся бы этим и без оплаты.       — Если ты так считаешь, — неуверенно замечает Дезмонд и продолжает игру.       — А кстати, где Эцио? — лукаво интересуется Леонардо. — Обычно вас сложно увидеть порознь.       — Он пошёл к девушке, — ассасин пожимает плечами, усмехаясь, когда Леонардо давится воздухом.       — Что?! — почти подпрыгивает тот на своём стуле. — Он ушёл — и сказал тебе? Или ты сам узнал?       — Он сам мне сказал, — уточняет Дезмонд. — Похоже, между ними были какие-то старые обещания. Эцио пошёл разобраться.       Леонардо с силой проводит рукой по лицу.       — Я правильно понимаю…?       Дезмонд улыбается и немного откидывается назад, чтобы устойчивее расположить гитару на коленях.       — Эцио не хотел играть на её чувствах. Чтобы она не испытывала перед ним каких-либо обязательств или что-то в таком духе.       Леонардо вздыхает. Взгляд его становится более задумчивым.       — Хм-м, — начинает он. — Вы очень доверяете друг другу, несмотря на все сплетни вокруг Эцио. Не хочу обидеть, но… у него определённая репутация.       — Мне это известно. Но вопрос не в доверии, — отмахивается Дезмонд, хотя и сам не до конца уверен, что это значит. Но так оно и есть. Даже если в итоге Эцио сойдётся с Кристиной, Катериной, или даже Софией… всё будет в порядке.       Леонардо смотрит на него с сомнением.       — Правда, всё хорошо, — со смешком заверяет он, указывая на гитару. — Может, попробуешь? Ты ведь тоже играешь. Думаю, даже получше меня, если знаешь ноты.       — С удовольствием, — мужчина напротив вздыхает и с улыбкой берёт её. — Итак, посмотрим…       И, разумеется, Леонардо играет так же превосходно, как рисует и изобретает. Ничего удивительного: всё, за что берётся этот человек, истинно гениально, просто на этот раз в самом прямом смысле слова. Настоящие гении — это действительно нечто.       Дезмонд какое-то время наблюдает за ним, а потом со смешком решает, что ему всё равно — изменит ли появление гитары будущее. Оно уже абстрактно — медленно, но верно всё будет меняться всё больше и больше, поскольку Эцио уже формирует настоящее, перекраивая прошлое Дезмонда и своё собственное будущее. И это здорово.       — Думаю, пройдет ещё около трёхсот лет, — тихо говорит он.       — Что? О чем ты? — начинает Да Винчи, но ассасин перебивает его.       — Прежде чем появятся гитары, как эта.       Леонардо резко смотрит на него, и мужчина вскидывает вверх левую бровь. Пальцы художника на мгновение замирают над струнами, затем продолжают перебирать их.       — Интересно, — мурлычет он, и в его глазах мелькает любопытство и решимость. Улыбка Дезмонда становится шире. Он больше не произносит ни слова, но это и не нужно — наживка определённо закинута.       Время покажет, какую рыбу выловит Леонардо.

***

      Остаток дня проходит спокойно. Когда Дезмонд возвращается в палаццо с гитарой, он устраивает небольшой концерт для Петруччо, пока тот решает математические задачи в гостиной. Из всех Аудиторе они общаются друг с другом меньше всего, но, пожалуй, лучше всех ладят и могут проводить часы в одной комнате, не ощущая потребности в пустых разговорах.       Сидя за столом с учебником, Петруччо может спокойно спросить:       — А что будет, если четырнадцать умножить на двести?       На что Дезмонд, не прерывая игры, с готовностью отвечает:       — Сначала подумай, сколько получится, если десять умножить на двести… Хорошо, а теперь возьми четыре и тоже умножь на двести. Да, вот так. Теперь просто сложи результаты.       После чего Петруччо заканчивает решение, довольно кивает и переходит к следующему примеру. Такого непринуждённого общения им вполне достаточно, и это устраивает их обоих.       Иногда к ним присоединяется Мария. К счастью, она уже не так пристально смотрит за ним, а спокойно занимается вышиванием у окна, пока он играет на гитаре, а Петруччо занят уроками. Хотя старшие Аудиторе всё ещё не до конца приняли Дезмонда, и между ними остаётся дистанция, которая, возможно, никогда полностью не исчезнет… в целом сейчас ситуация гораздо лучше, чем раньше.       Время от времени к ним заглядывает и Клаудия, но сегодня девушка, хмурясь, быстро проходит по коридору и с силой захлопывает за собой дверь.       — Ох, — только и произносит Мария.       — Что-то случилось? — с беспокойством спрашивает Дезмонд, поднимая голову от гитары.       — Кажется, сегодня другие девочки снова в дурном настроении, — с грустью в голосе отвечает она, решая не вдаваться в подробности, и молча возвращается к своему вышиванию.       Ближе к ужину в палаццо возвращается Эцио, выглядя задумчивым и слегка печальным. Он подходит к ним, тяжело вздыхает и опускается на свободное кресло рядом, устало приветствуя всех присутствующих.       — Ну, как всё прошло? — тихо спрашивает Дезмонд.       — В целом, не так уж плохо, — отвечает тот после паузы. — Она всегда была умной девушкой, поэтому я не ждал, что она будет кричать, устраивать скандал или обвинять меня в чём-либо. Но… она была расстроена.       Дезмонд смотрит на него с сочувствием и кладёт руку ему на спину, стараясь хоть как-то утешить. Эцио благодарно улыбается в ответ, а затем принимается за еду. Никто из присутствующих за столом не комментирует это. После трапезы он и Дезмонд, как обычно, уходят вместе, и никто не обращает на это внимания.       — Прямо сейчас… — тихо произносит Эцио, неотрывно глядя в вечернее небо.       — О чём ты? — уточняет Дезмонд, аккуратно снимая и складывая свой жилет.       Эцио не спешит отвечать. Он встаёт и медленно подходит к окну. Вдали, в сгущающейся ночной тьме раздаётся перезвон церковных колоколов. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит отстранённо:       — В это самое время, много лет назад, моего отца и братьев арестовали и увезли в тюрьму.       Дезмонд на мгновение замирает, затем откладывает жилет.       — Этого не случится, — мягко, но уверенно отвечает он, подходя к Эцио. — Никого из твоей семьи больше не арестуют. Ни твоему отцу, ни братьям не предъявлено никаких обвинений. Всё будет хорошо, обещаю.       Ассасин пристально смотрит ему в глаза, словно пытаясь разглядеть в них что-то, а затем вновь переводит взгляд на мерцающие снаружи огни Флоренции.       — Да… Если повезёт, так всё и будет, — задумчиво говорит он.       В комнате на несколько мгновений повисает молчание. Затем Эцио решительно задёргивает шторы и поворачивается к Дезмонду.       Вместе они отправляются спать.

***

      Утро двадцать девятого декабря встречает их той же угрюмой погодой, что и много лет назад. Тяжёлые свинцовые тучи закрывают всё небо, делая его мрачным и серым, не предвещая дождя, но и не давая надежды на солнце. Дезмонд медленно просыпается от утренней прохлады, замечая отсутствие Эцио рядом. Повернув голову, он видит его у окна — Эцио стоит, напряжённо уставившись вдаль и нахмурившись. Это придаёт ему гораздо более взрослый и усталый вид, чем положено семнадцатилетнему юноше.       — Каждый год в этот день я напивался до беспамятства, — негромко произносит Эцио, отвечая на невысказанный вопрос. — Не помню ни одного двадцать девятого декабря, который был бы трезвым. Каждый раз я находил какой-нибудь бордель и запас алкоголя, чтобы хоть как-то заглушить боль и чувство вины. Год за годом этот день напоминал мне о моём провале, о том, что я даже не смог протиснуться сквозь толпу, чтобы спасти семью.       Дезмонд переворачивается на бок лицом к Эцио и подпирает голову рукой.       — Это больше не повторится, — твёрдо заявляет он. — Мы всё исправили.       Эцио медленно кивает и сглатывает подступивший к горлу комок.       — Я… вдруг почему-то вспомнил, что сейчас Чезаре всего год, а Хуану около трёх, — шепчет он. — А все остальные дети Родриго… они теперь никогда не родятся. Странное чувство — понимать, что я не только лишил их жизни, но и стёр из истории. Их просто… не будет. Никогда.       Дезмонд внимательно смотрит на Эцио, не перебивая, давая ему возможность выговориться.       — Я не жалею о случившемся, — признаётся наконец Эцио. — Но эта мысль всё равно не даёт мне покоя. Каким теперь вырастет Чезаре без Родриго? Сумеет ли он чего-то добиться? Жестоко обвинять годовалого ребёнка, я понимаю. И всё же… Новорождённое дитя ведь ни в чём невиновно, да?       Дезмонд тяжело вздыхает и садится в постели, глядя на Эцио.       — Родриго тоже сделал свой выбор, — тихо произносит он. — Он сам избрал путь Тамплиеров и участвовал в заговоре, это не было случайностью. Он принимал решения, прекрасно понимая возможные последствия.       Эцио поворачивается к нему.       — Да, — кивает он. — Но то же самое можно сказать и о моём отце, его выборе и его ошибках. И о моём собственном.       С этим сложно поспорить.       — Значит, и о моём тоже, — хмыкает Дезмонд, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. — И обо всех остальных. Любое серьёзное решение неизбежно влечёт последствия и риски. Для тебя, для меня, для Альтаира, для твоего отца — и для самих Тамплиеров тоже. В конечном счёте, всё сводится к выбору — оправдывает ли цель те жертвы, на которые мы идём ради неё.       Он с сочувствием смотрит на Эцио.       — Итак… Стоило ли оно того?       Ассасин надолго замолкает. По его лицу сложно понять, о чём думает. Наконец Эцио задумчиво поворачивается к двери. В глубине палаццо уже слышны тихие звуки — похоже, Аннетта уже встала и начала свои утренние хлопоты по дому. Остальные Аудиторе всё ещё спят в своих спальнях, впервые не подслушивая и не шпионя за ними. На улице пока темно, а во Флоренции спокойно и тихо.       — Ещё слишком рано, — мягко произносит Дезмонд, приглашающе откидывая край одеяла. — Всё будет хорошо. Вот увидишь.       Эцио медленно выдыхает и идёт к нему.       — И ничего не случится, — тихо добавляет он.       И действительно, на сей раз этот день проходит без происшествий.