Сыграй снова для меня

      За окном по-весеннему ярко светило солнце, что Минхо пришлось щурить глаза под тёплыми лучами. Через окно они конечно не такие приятные и греющие, но это единственное на что мог рассчитывать парень в ближайшие дни.       В воздухе ничем не пахло. Минхо сидел на кровати полулежа на ортопедических подушках и читал глупый детектив, который оставила мама. Его руки дрожали, переворачивая каждую новую страницу. Капельница в сгибе локтя давно не ощущалась, как что-то чужеродное, а больничная койка даже казалась удобной. Для полного комфорта Минхо не хватало только кота, мурчащего на коленях. Интересно, как там его питомец поживает? Ли не видел его все это время в больнице и ужасно скучал. Фотографии от родителей не слишком спасали от этого чувства тоски. Скрипач хотел поскорее встретиться со своим котом, потому что уверен, что даже за эти несколько дней разлуки малыш заметно подрос! Такими темами он вырастет и не узнает своего хозяина и это разбивало излишне драматичное сердце Ли.       Уже пять дней, как Минхо лежал в больнице после обморока. Врачи ещё не говорили, когда его выпишут, но состояние стабильное. Скрипач слышал это каждый раз, когда оказывался в больнице. Только входят ли в стабильное состояние все более частые падения в обморок и потери сознания? Минхо очень сильно сомневался, но был не особенно напуган этому. Это было вполне закономерно, ведь…       – Минхо? Ну ты вообще не слушаешь меня, – недовольное мычание Феликса отвлекло Минхо от книги. Когда младший пришёл? Скрипач не настолько был заинтересован сюжетом, чтобы не заметить, что происходит вокруг. – Ты опять уснул, – пояснил Ликс, заметив растерянность на бледном лице. Посетитель поставил пакет с фруктами на тумбочку рядом с койкой старшего брата.       – Я стал очень быстро уставать, что не замечаю, как засыпаю, – Минхо отложил книгу и взял мандарин из пакета, очищая от мягкой кожуры фрукт. – А ещё тут просто скука смертная, вы с родителями не так часто меня навещаете.       Феликс напряжённо замолчал, наблюдая за тем, как безмятежно выглядит старший. Парень с веснушками прожигал взглядом своего брата, пока тот наконец-то не отреагировал. Минхо поднял вопросительный взгляд, издав подходящее мычание, пока отделял дольку за долькой. Выходило медленно, руки плохо слушались.       – Нет, ничего, – отмахнулся Ликс и сел на стул рядом с окном. Младший положил подбородок на подоконник, рассматривая вид на реку Хан. – Неплохой вид у тебя отсюда.       – Видал и лучше, – закатив глаза, прыснул пациент и закинул в рот пару долек. Кислый сок тут брызнул на язык, из-за чего начало выделяться больше слюны.       Минхо вспомнил вид Джисона, который играл на пианино борясь со своими эмоциями и страхами. И это было то, что захватывало дух скрипача и ускоряло сердцебиение. Даже сейчас, когда Хана не было рядом, его неровная игра на клавишах заставила все внутри трепетать. Нет. Одна мысль о самом пианисте вызвала такую реакцию. Минхо раньше не задумывался над тем, как кто-то способен настолько сильно залезть в его душу и голову, практически поселиться в скрипаче и стать его неотъемлемой частью. Это было достаточно необычное, новое чувство, которое Ли было незнакомо, но оно не страшило. Скрипач хотел испытывать его снова и снова, думая о пианисте.       – Джисон все спрашивает, когда тебя можно навестить. Такой настырный, – улыбнулся Феликс, растягиваясь верхней частью туловища на подоконнике. Он был похож на кота, который остался дома.       – Навестить!? – Ли встрепенулся и натянул белое одеяло до самого носа. – Ему нельзя видеть меня в таком виде! Я такой… ну ты сам видишь, какой это ужас!       – А мне вот кажется, что Джисону вообще плевать, как ты выглядишь. Как говорят, любовь слепит.       – Пф, какая любовь? Я для него просто друг, – Минхо несдержанно фыркнул и закинул дольку мандарина в рот.       – Ну да, точно слепит, – тихо хихикнул Ликс, покосившись на брата. – Ты не сможешь скрывать от него вечно свое состояние.       – Конечно не смогу, я не проживу вечность.       Феликс тяжело вздохнул и оттолкнулся от подоконника, подъезжая на стуле к койке Минхо. Старший не смотрел на Ликса, чувствуя мурашки пробегающие по телу. Оба понимали, что Минхо не сможет отшучиваться постоянно, когда‐нибудь его маска треснет и раскрошится в пыль. Что будет делать старший, когда его истинное "я" потеряет оболочку и щит? Он об этом не думал. С давних пор Хо живет лишь одним днём, забывая о том, что завтрашний день скоро наступит.       Младший явно хотел что-то сказать, подбирая слова в голове с напряжённым видом. И только он собрался с мыслями, в палату вошла медсестра.       – Приёмные часы закончены, пожалуйста, покиньте палату. Пациенту нужен покой, – женщина в медицинском халате попросила весьма вежливо, но на её сером лице чётко было написано, что либо Феликс уйдёт сейчас же, либо она устроит никому ненужный скандал. Ликс решил не испытывать судьбу и быстро ретировался, попрощавшись с братом до выходных.       Минхо снова остался один. Белые стены давили на глаза и мысли, сковывая цепями в клетке. Ли откинул голову на подушку и выдохнул весь воздух, прикрыв глаза. Скрипач ужасно устал, хоть ничего не делал в этот день. Дрожащими руками парень удобно укутался и лёг на бок. Его взгляд был направлен в окно, прямо на алеющий закат. На улице, наверное, пахло теплом и весной, которая совсем скоро закончится. Последние весенние дни Минхо пройдут в белых стенах медицинского заведения. Просто ужасно, и Ли мириться с этим не собирался ни в коем случае. А ещё слова Феликса кружили роем в голове. Джисон хочет прийти. Минхо правда хочет его увидеть несмотря на свой болезненный вид. Так что же мешает им встретиться? Ли взял телефон с тумбочки и открыл диалог с Джисоном. Скрипач довольно медленно, но все же написал Хану сообщение: "Приходм завтра на крышу горолской больгицы после уроков," - ошибки в сообщении были полностью проигнорированы парнем, поэтому Минхо даже не исправлял их. Зачем? Джисон все равно поймёт, что написано. И только получив довольно скорый положительный ответ, Ли улыбнулся и смог крепко уснуть.       Это был первый за последние пять или шесть лет крепкий сон Минхо, который не был связан с кошмарами. Ему снилась речка, скорее большой ручей, и мост недалеко от дома. Там всегда играли дети, а Минхо тоскливо наблюдал издалека. Родители запрещали мальчику ходить туда, беспокоясь за здоровье слабого сына. Но в этом сне Ли спокойно стоит на мосту, рассматривая размытое в воде отражение себя и звёзд. Они были видны ярко и чётко! В городе такие не увидеть никогда. Минхо смотрит на них с по‐детски широкой улыбкой, а затем одна из них пролетает за горизонт и растворяется в облаках. В этом сне руки Ли не трясутся, голова не болит. Он чувствует себя прекрасно, вдыхая ночной воздух полной грудью.       – Успел загадать желание? – Джисон неожиданно появляется под боком, но это не пугает Минхо. Они улыбаются друг другу, не обращая внимания на еще несколько падающих звёзд.       – Успел. Надеюсь, что и воплотить его успею.       В воздухе пахнет сыростью и землёй от размокшего берега. Вода прозрачная, так и зовёт прыгнуть вниз. Джисон берет Минхо за руку и подталкивает к краю. Они вместе прыгают с громким хохотом и брызгаются водой. Им не холодно в воде ночью под звездами, Минхо позволяет себе открыто веселиться. Была бы воля парня, он бы остался в этом сне навсегда, но его желание, унесённое звездой, было совсем не об этом. ***       К сожалению, сон Минхо был невечным. Ровно в семь утра медсестра разбудила парня для стандартных утренних процедур. Уколы с витаминами, завтрак, физиотерапия, а затем занятия лечебной физкультуры. Минхо ненавидел их больше всего. С ним кабинете ещё несколько людей с похожими заболеваниями. Их движения скованные, кривые, за ними следят, как за детьми. Ли не презирает их, но ему страшно, что он тоже станет таким беспомощным.       – Ли Минхо, повторяйте упражнение, – попросила единственная здоровая здесь женщина, которая и вела занятия. – У вас все хорошо? Что-то беспокоит? – несколько пар глаз сразу впились в скрипача, который замер. Он не мог пошевелить руками, бегая глазами по залу.       – Нет, мн н-нехорошо, – Ли глотал звуки и заикался, но тело все ещё было неподвижным. Это не вызвало паники, такое случалось с некоторыми пациентами, как Минхо.       Для парня позвали медсестру и вывели из кабинета. Точнее усадили в кресло-каталку и повезли в сторону кабинета массажа. Минхо ненавидел все это. Он мог бы расплакаться от собственной беспомощности, но показывать свою ещё более слабую сторону нельзя.       Белые стены, кафельный пол, скамейки в коридорах. Минхо настолько привык к пустому и блеклому интерьеру больницы, что становился похож на него. По пути на массаж Ли смотрел в потолок, лишь бы не видеть этих пытливых взглядов, которые проникают под самую кожу. Их скрипач тоже ненавидел. Его же явно считают каким-то отсталым, неполноценным и слабым, когда видят в кресле. Напускная жалость, за которой благодарность судьбе, что эти люди не на месте парня. Парень на самом деле завидовал им, они хотя бы могут ходить без помощи кого-то. И эта зависть заставляла ненавидеть людей ещё сильнее. Вот только на лице Минхо никогда не было злости, оно отражало только пустоту и блеклость коридоров.       Минхо завезли в массажный кабинет, где пахло самым простым маслом без арома-добавок. Такой въедающийся в одежду и кожу запах, который потом еще несколько часов будет напоминать о процедуре. Ли помогли сесть на столик. Ли ненавидел, когда ему помогают много, за несколько лет медсестры это выучили и перестали трогать парня слишком часто. Они все ещё волновались о нем, боясь оставить лишний раз на долгий период. Минхо на это фырчал, повторяя снова и снова о том, что ему нужно больше пространства без врачей и медицинских работников. Одиночество в больнице было настоящим подарком, но даже наедине с самим собой Ли чувствовал себя в тесноте.       Минхо не запомнил, как прошёл массаж. Похоже он " уснул" на время процедуры. Говорить о том, что парень просто устаёт и засыпает – намного легче, чем говорить правду. Минхо все чаще теряет сознание, когда его тело перенапряжено. Скрипач в шутку зовёт это перезагрузкой. Врачи строго напоминают, что болезнь прогрессирует. И Минхо это ненавидел. Каждый день все и всё вокруг напоминает о его состоянии, о его болезни, о его скорой смерти. Ли живёт только одним днём, потому что завтра для него может не наступить.       Медсестра оставила пациенту обед, покидая палату. Скрипач снова в любимом одиночестве, где хочется задохнуться. Такое происходит не впервые. Минхо точно знает, что ему нужно: выйти на крышу и сыграть на скрипке. К счастью, он уговорил Феликса принести инструмент ещё в первый день, когда пришёл в сознание. Далось это сложно, потому что младший не хотел, чтобы брат перенапрягался. Скрипачу удалось убедить Ликса тем, что это отличная терапия, и только музыка не дает ему уйти в депрессию окончательно.       Минхо достал инструмент из чехла, приглядываясь к столами и царапинам. Эта скрипка пережила много срывов Ли, когда его болезнь неожиданно напоминала о себе во время репетиции или выступлений. И тем не менее, скрипач любил свой инструмент. Единственную вещь, которую он любил в этом ужасном месте.       Минхо крепко взял скрипку и смычок, уверенно шагая в сторону крыши. Работники уже привыкли к тому, что парень часто выходит туда, знали зачем он поднимается наверх и не мешали. Проведя время под небом на крыше, Ли возвращался в совершенно другом настроении. В его глазах горело желание жить и появлялась мотивация проходить ненавистное лечение, лишь бы быстрее выйти из больницы на своих ногах. Никто не знал, о чем Минхо думал, когда сидел там на крыше по несколько часов. О жизни? О смерти? О болезни? Ничего из этого. Поднявшись на крышу, Ли сел на бетон, разглядывая небо и мечтая о том, чтобы скорее попробовать любимый десерт. Обязательно в компании Джисона.       – Что ж, – парень тяжко вздохнул, поднимаясь со скрипкой. – Призвание артиста — озарять светом глубины человеческой души.* ***       Джисон поднялся на крышу, неуверенно толкая тяжёлую дверь всем своим телом. Все трепетало от предвкушения долгожданной встречи. Хан даже надел чистую форму и сделал подобие укладки с утра. К вечеру все растрепалось.       Пианист осмотрелся по сторонам в недоумении. Он не был до конца уверен, что ничего не перепутал. С чего бы Минхо ждать его на крыше больницы, где медсестры развешивают стиранное постельное белье? Но даже одна из работниц подтвердила, что пациент ушел сюда. Среди простыней было сложно разглядеть что-либо, поэтому Хану пришлось поблуждать в лабиринте из полусухих тканей.       Джисон, кажется, ходил кругами, а глаза начали болеть от повсеместной белизны. Парень уже собирался скинуть все простыни на землю, но услышал звуки скрипки. Как тогда, в коридоре школы. Рядом также пахнет моющим, ветер немного поднялся, Джисон в школьной форме и потрепанный. Хан пошел на мелодию "Блестящего полонеза", словно кот на шуршание корма. Пианист вышел к пустому пространству в закуточке крыши, где Минхо слишком выделялся. Он стоял со скрипкой уже в опущенных руках. И только Джисон раскрыл рот, чтобы окликнуть Ли, тот со злостью кинул инструмент на бетон, ударяя ногой несколько раз. Струны разорвались с жалким звуком, а дерево треснуло под натиском эмоций. Минхо тяжело дышал, смотря на испорченную скрипку, и пнул её, сев на корточки.       – Бездарь. Почему твои руки так дрожат? – с надрывом прошептал Ли куда-то в свои колени, хватаясь за волосы руками.       Хан лишь смотрел, затаив дыхание. В сердце что-то больно кольнуло при виде такого Минхо. Возможно, пианисту стоило уйти, оставив старшего со своим потоком эмоций наедине. Но он просто не мог сдвинуться с места, смотря на поломанную скрипку. Минхо тоже был сломан. Джисон слишком хорошо знал, какого это и как выглядит. Ему самому пришлось пережить свой период слома и полного отчаяния. Музыкант, которого не может принять его собственная игра. У Хана рядом были Хёнджин и Мунбель, по крайней мере они делали все, чтобы пианист не был одинок. У Минхо же… у него точно есть семья и друзья, но знают ли они про боль и проблемы скрипача? Знают ли о том, как он борется с самим собой, чтобы сыграть как надо…нет, в случае Минхо, сыграть, как хочется ему.       Ли подошёл к скрипке снова, разглядывая порванные струны и сколы. Он прижал инструмент к груди, нежно проводя пальцами по покрытию. Ему было жаль, ведь его бедная скрипка не причём в его провалах.       Джисон продолжал стоять в нескольких метрах. Достаточно близко, чтобы разглядеть Минхо, но недостаточно, чтобы коснуться его, обнять, поцеловать. Хан вдруг понял, что всегда себя так чувствовал со старшим. Эта беспомощности подойти чуть ближе из-за какого-то страха нарушить невидимые границы. Но что если этих границ никогда не было?       Хан сделал несколько шагов, остановившись прямо за спиной Минхо. Джисон мог чётко расслышать всхлипы старшего и шепот, обращенный к скрипке. Непривычно было видеть его таким. Сердце Хана замирало с каждым тихим вздохом Ли. Пианист осторожно коснулся чужой талии скрытой за тонкой тканью больничной пижамы. Старший вздрогнул и повернул голову, посмотрев через плечо на не менее испуганного Джисона. Хан тут же попытался убрать руки от Минхо, но он развернулся, отбросив скрипку, и обнял младшего за шею. Ли прижался носом куда-то в висок, перебирая чужие пряди. Джисон положил ладонь на спину, а второй нежно провел по затылку Минхо.       – Привет, – прошептал пианист, не зная, что ещё можно сказать. Минхо улыбнулся.       – Привет, Хан, – сорванный голос пытался быть весёлым, но все равно сломался под натиском боли.       Скрипач устало уткнулся в плечо Джисона, вяло опустив руки. Ноги старшего резко подкосились. Повезло, что Хан держал его и не позволил упасть на твёрдый бетон головой. Минхо успел схватить пальцами за предплечья младшего и осторожно сел на бетон. Его руки дрожали, когда он провел ладонями по лицу. Старший выглядел устало, возможно, его стоило бы отвести в палату, вот только вряд ли он сам этого хотел. Минхо охотно подставлял серое лицо под солнечные лучи. Тишина воцарилась на крыше, давя на Джисона тяжким грузом неловкости.       – Кажется, у тебя проблемы с музыкой, – Хан чуть не прикусил себе язык. Почему из всего на свете он давит на другую больную точку Ли? Это было так грубо и глупо, но парень уже сделал это и поздно было делать вид, что не было этого вопроса. Минхо только угукнул. – П-прости.       – Да ладно, – отмахнулся Ли с легкой улыбкой. – Ты прав. У меня очевидно начались с ней проблемы. Но хорошо, что в конкурсах не буду участвовать. Я никуда больше заявки не подавал в этому году.       – Жаль. Я бы хотел послушать твою игру со сцены ещё раз, – Джисон поджал губы в тонкую линию, ковыряя бетон крыши носком кроссовка.       – Эй, сначала я должен услышать тебя на сцене, – скрипач шлепнул по бедру младшего, чтобы встряхнуть. – Может быть, нам даже удастся сыграть вместе? Было бы здорово, – Минхо вытянул ноги и упёрся руками в колени, выгибая спину подобно коту.       – Думаешь? Я ведь еще не очень хорошо играю, – Хан ущипнул себя за ухо, неловко улыбаясь.       – Я тоже не виртуоз, особенно сейчас. Разве мы не должны просто повеселиться, играя вместе? – старший потрепал волосы пианиста, заполняя пространство звонким смехом.       Джисон смотрел на него чуть приоткрыв губы. Всегда ли скрипач был таким красивым? Да, всегда. Просто Хан больше обращал внимание на его игру, мастерство, движения пальцев и кистей. Но лицо Минхо… произведение искусства Да Винчи, не меньше, даже когда он хмурился от мигрени. Прямой высокий нос, чёткие линии скул, в меру пухлые губы, наверняка, они мягкие. Джисон резко потряс головой, откидывая в самый дальний угол мысли о губах старшего.       – Сегодня красивый закат, – шёпотом промурчал Ли, смотря на розовое небо. Пушистые облака, похожие на вату, медленно плыли в последних лучах солнца, напоминая корабли.       – Ага, очень, – Хан резко перевёл взгляд с чужого лица, надеясь, что его любование не было слишком грубым или странным.       Джисон рассматривал переходы цветов, облака над крышами. С больницы было отлично видно реку Хан, вдоль которой как всегда гуляло множество людей. К счастью, даже толпа не мешала разглядеть спокойное течение реки и рябящее отражение неба. Хан почувствовал мягкое касание губ к своей щеке и замер, наткнулись, как струна скрипки. Все тепло тела тут же прилило к месту поцелуя. Пианист коснулся щеки и посмотрел на Минхо, сложив взгляд в его сторону. Ли выглядел спокойнее, хотя его сердце стучало даже быстрее, чем у кролика в лесу полном хищников. Скрипач положил голову на плечо Джисона, как будто ничего не произошло только что.       – Ч-что это было? – еле произнёс до жути смущенный Хан, не смея пошевелиться, чтобы не тревожить скрипача.       – М? Просто поцелуй в щеку. Подумал, что это единственный способ выразить чувства сейчас. Хотя нет, не единственный, но тогда ты был бы ещё больше растерян, – Минхо беззвучно посмеялся, прикрыв улыбку ладонью.       – А словами никак? – нахмурился младший, надув щеки.       – Никак. Есть вещи, которые словами не объяснить. Я не могу описать все волнение, трепет и счастье, которое перемешивается с чем-то покалывающим в груди, когда ты рядом. Я испытывал такое только, когда смог впервые сыграть "Блестящий полонез", – Ли прикрыл глаза и растянул губы в полу улыбке. – Кажется, ты мне нравишься, Хан Джисон. Даже сильнее, чем музыка. И если это не взаимно, то уже не так страшно.       Ветер ощутимо прошелся по щекам пианиста, охлаждая их. Сердце парня так трепетало, что было готово выпрыгнуть в руки скрипача прямо сейчас, не требуя ничего взамен. Поглощенный бурей эмоций, пианист не смог сказать о том, что чувства старшего взаимны. Что у них есть шанс быть вместе. Повернув голову, младший заметил, что Минхо уснул, посапывая в шею Хана. Джисон взял парня за руку, смотря на дрожащие пальцы. Все это время у Минхо болела голова не из-за Джисона, конкурсов или стресса. Это были признаки болезни. И осознавая это сейчас, Хан ощущает липкое чувство беспомощности и вины. Он не знал, но мог побеспокоиться, если замечал. Минхо бы не ответил, но пианист хотя бы мог попытаться.       Когда солнце почти полностью скрылось и начало ощутимо холодать, Джисону пришлось потревожить сон Ли. Скрипач разомкнул глаза, потирая немного опухшее лицо. По его растерянному виду можно было сказать, что он ещё не понял, где находится.       – Уже поздно, тебе, наверное, пора в палату. Врачи не потеряют тебя? – Джисон проверил время. Медсестра на ресепшене говорила ему про часы приёма, которые подходили к концу.       – Ничего. Я в последнее время часто ухожу сюда допоздна. Они привыкли, – шепотом хмыкнул Ли.       – Сынмин говорил, что ты часто лежишь здесь, – Хан отвел глаза в сторону многоэтажек, стоящие бок о бок в тесных кварталах.       – Чаще, чем обычный подросток.       – Моя мама.. она тоже постоянно лежала в больнице, – пианист набрал воздух в лёгкие и громко выдохнул. – Но в последние полгода она отказывалась проходить лечение из-за моей подготовки к конкурсу.       – Как опрометчиво, – Ли покачал головой, не веря, что взрослый человек мог так поступить с самим собой, с ребёнком, с жизнями обоих.       – Она думала, что делает это для меня, а я только возненавидел её.       – Чем она болела? – Минхо положил свою ладонь поверх руки Хана, переплетая пальцы друг с другом.       – Рак, – прозвучало слишком обыденно. – Ей давали неплохие шансы, но желание сделать из меня того, кем не стала она, погубило её, – Хан даже усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалась злость, печаль и обида. – А ты чем болен? Это что-то серьёзное, но с этим ведь можно жить?       – Мне сегодня приснились звёзды, тот мост недалеко от наших домов и ты. Давай сходим туда, когда меня выпишут? – предложил Минхо, крепче взяв Хана за руку и поглаживая костяшки большим пальцем.       – Ты не ответил, – Джисон недовольно закатил глаза и выдернул ладонь, скрестив руки на груди.       – Разве? – брови Минхо взлетели в наигранном удивлении, но вскоре сменил игривость на серьезность. – Если бы с этой болезнью нельзя было жить, стал бы я звать тебя на свидание?       – Ч-что? Свидание!? – вопрос Хана рокотом пронесся по крыше.       – О-ой, кажется, я действительно засиделся здесь, – скрипач посмотрел на запястье, где не было часов, и поднялся.       Джисон схватил Минхо за руку и развернул к себе, врезаясь неуклюжим поцелуем в губы старшего. Сначала он промазал, но скоро нашёл свою цель, прижимаясь к Ли, как к источнику жизни.       – И что это было? – хмыкнул Минхо, дергая покрасневшую мочку уха.       – Единственный способ показать, что твои чувства взаимны, – хоть Джисон и был красным, словно закат, он смотрел храбро в глаза Ли.       Минхо посмеялся вслух, уткнувшись лбом в плечо младшего. Хохот скрипача вызвал робкую улыбку у Джисона. Хан провел ладонью по волосам старшего и прижал его к груди. Длинные пальцы Ли обвили тонкую талию, цепляясь за кофту пианиста, как будто это спасательный круг. Через некоторое время Минхо начал подрагивать и всхлипывать, все сильнее утыкаясь в плечо Джисона. На кофте младшего уже образовалось мокрое пятно, но он не двигался, позволяя скрипачу выплеснуть эмоции.       – Мне так страшно… каждый день…       – Я знаю, Минхо. Все хорошо. Ты очень сильный и отлично справляешься со всем этим, – пианист не давил, мягко поглаживал Минхо по спине и давал понять, что рядом с ним есть тот, на кого можно положиться.       – Нет, все не… – Минхо поднял глаза полные слез и еле различил образ Джисона. Такой испуганный, но пытается держаться изо всех сил. Один раз этого мальчика уже сломали, Ли не может снова сделать это. – У меня просто нет другого выбора! Мне приходится справляться.       – Но теперь у тебя есть еще и я. Позволь мне помогать тебе и быть рядом с тобой, – Джисон поднял опухшее лицо Минхо, чтобы посмотреть в красные от слез глаза. Аккуратные пальцы пианиста вытерли мокрые дорожки со скул Ли, оставив поцелуй под правым глазом. – Вот так, все хорошо. А теперь пойдём в твою палату, – Хан взял за руку скрипача, когда тот полностью успокоился, и повел с крыши, где старший оставил сломанную скрипку, свои слёзы и первый поцелуй. ***       Минхо сидел на койке, разглядывая вид города из окна. Его бледное и впалое лицо отдавало все больше серостью, пока руки тряслись, а уголок губ дергался в тике. Парень чистил яблоко, точнее пытался. Руки не слушались ровно до момента пока полностью не ослабли. Минхо выронил нож и фрукт, смотря за тем, как катится яблоко под батарею. Слова врача многолетней давности снова всплыли в голове: "У вашего сына Атаксия Фридрейха. Неизлечимое заболевание и в большинстве случаев приводит к летальному исходу".       В тот день родители много плакали, а Минхо тогда не знал слово "летальный". Стало понятно, что это что-то плохое, когда мальчик стал проводить в больнице почти каждый день. Любое ухудшение здоровья волновало родителей, даже обычная простуда была причиной переживаний. Минхо постоянно делали уколы, отводили на процедуры. С восьми лет мальчику приходилось проходить через это день за днём. С девяти лет Минхо потерял смысл бороться, а любопытный взгляд стал безжизненным. В десять он познакомился с музыкой.       Тот день навсегда останется в его воспоминаниях самым ярким пятном. Они с бабушкой сидели в большом, нет, просто огромном зале! Все вокруг веяло роскошью от идеальной обивки кресел до огромных люстр под самым потолком. Стены были украшены рельфами в стиле древней архитектуры, как дань уважения римским первопроходцам в театральном искусстве. Буквально каждый сантиметр был пропитан изяществом и элегантностью на грани с пафосом. Но Минхо эта роскошь не впечатлила совсем, десятилетнему мальчику вообще было бы интереснее сидеть дома с братом и собирать лего. Только ради бабушки Ли сидел смирно и старался не уснуть до начала всего действа.       Вокруг было множество перешептывающихся друг с другом людей, и все одеты с иголочки, как будто пришли на праздник. Бабушка даже надела жемчужное ожерелье, которое носила только по важным поводам. Только Ли никак не мог понять, что такого в этом театре? Почему все так пытаются нарядиться, как на бал?       Минхо ерзал на своём месте, то и дело дёргал свою рубашку и пиджак. В этом было неудобно, а спертый душный воздух в зале только ухудшал ситуацию. Рядом смешались совершенно разные запахи духов женщин и мужчин с благородной старостью здания. Ещё немного и Ли начнёт громко капризничать, показывая свой характер. Заметив приближающуюся истерику внука, женщина протянула Минхо его любимый сок и шоколадную конфету. Это был действенный способ, несмотря на то, что мальчику запретили есть сладкое.       На сцене сидели музыканты с разными инструментами, а посреди стояло золотое фортепиано, сияющее в софитах. Резко все зрители замолчали, свет в зале стал приглушен, привлекая всеобщее внимание к сцене. По дереву раздавался звонкий стук каблуков дирижерши. Женщина была высокая, темноволосая и одетая в классический черный костюм. Одного взгляда на эту прекрасную леди хватило, чтобы все внимание Ли было сосредоточено на ней. Но ненадолго. Следом объявили главного солиста первой половины вечера – Хан Джисона – и на сцену вышел мальчик примерно возраста Минхо или младше. Пианист в выглаженом фраке поклонился публике, дирижеру и своим коллегам, прежде чем сесть за фортепиано. У него стояла даже специальная подставка с педалями, чтобы ноги доставали. Минхо задержал дыхание, желая увидеть, как Джисон обуздать такой огромный инструмент. Бабушка сидела рядом и только могла улыбнуться, увидев блеск в глазах внука впервые за два года.       – Концерт номер 2 Крейслер–Рахманинов для фортепиано с оркестром! – громко объявил мужчина во фраке и мгновенно покинул сцену, словно и не стоял на ней.       Дирижерша взмахнула руками, и Минхо чуть не отбросило назад от восторга. То, как все эти взрослые люди в красивых костюмах на сцене играли под управлением хрупкой на вид дережерши и лишь сопровождали солирующий инструмент, пустило мурашки по коже. Мальчик-пианист был полностью погружен, играл ровно, как указывал дирижёр. Он словно метроном, а не человек. Минхо схватился за спинку сиденья перед собой, искрящимися глазами смотря только на солиста. Никто больше не был интересен для Ли. Никого больше не существовало на сцене кроме Хан Джисона. Он совсем маленький рядом с пианино, но смог обуздать нрав инструмента и приручить. Маленькие пальцы двигаются быстро, успевая в каждую ноту попасть идеально. Он был сосредоточен на своей музыке, иногда поглядывая на дирижершу или в зал. Куда-то в сторону выхода. Минхо быстро метнул взглядом туда и увидел статную женщину, что стояла с букетом цветов. Её строгий и внимательный взгляд, направленный на Джисон, пробрал Ли до мурашек. Мальчик тут же вернул свое внимание к сцене, где Хан уже завладел всем пространством. Люди слышали его игру, чувствовали её, даже дышали ей. По крайней мере Минхо чуть не задохнулся, потому что не заметил, как задержал дыхание. Кажется, тогда Ли впервые понял, что такое любовь.       Для него несколько минут выступления пронеслись, как миг. Затем начался антракт перед выступлением более опытного и взрослого пианиста, но Ли уже было все равно на мужчину, ради которого все и пришли. Несколько секунд после выступления мальчик молчал, восхищенно смотря на сцену. Тот маленький пианист уже ушёл, оставив после себя ураган эмоций. В ушах ещё играла незнакомая мелодия, пробирающая до самой глубины души.       – Бабушка! Я хочу играть с ним на сцене! – завопил Минхо, что есть мочи, взяв за руку женщину. Морщинки, появившиеся от теплой улыбки, мягко расползлись по лицу.       – Хорошо, тогда позже пойдём и запишимся в музыкальную школу. На чем ты хочешь начать играть? – госпожа Ли чуть наклонила голову в сторону.       – На… я не знаю, – с грустью пожал плечами мальчик.       – Как насчёт скрипки? Инструмент сложный, но скрипачи могут играть вместе концертмейстерами, – женщина хлопнула в ладоши.       – Концерт…кем? – озадаченность на детском лице появился вместе со сведенными к переносице бровями.       – С пианистами, как тот мальчик, – бабушка с тихим смехом погладила Минхо по плечу, и он засиял в улыбке.       – Запиши меня в музыкальную школу на скрипку! Я буду играть с тем мальчиком! Хан Джисоном! – уверенно заявил Ли, смотря воодушевленно на сцену глазами полными жизни.